# До моря — без лестниц

Алексей Корнелюк

Чтобы начать жить, иногда нужно просто доехать до моря

Ася не хочет, чтобы её жалели, спасали и называли сильной. Она хочет нормальной жизни: без чужих разрешений, липкого сочувствия и лестниц, на которых заканчивается весь большой мир. Когда её проект «Карта без лестниц» получает шанс на запуск, Асе нужно лично проверить северный маршрут до Белого моря. Но ехать придётся не с удобным помощником, а с Глебом — грубоватым водителем с долгами, разводом и талантом портить первое впечатление за тридцать секунд.

Они раздражают друг друга с первой минуты. Она видит в нём хама. Он в ней — избалованную девочку с красивой мечтой. Но дорога быстро сдирает с людей лишнее: вокзалы, сломанные подъёмники, северный ветер, чужая доброта не к месту и море, которое оказывается совсем не открыточным. Это история о двух упрямых людях, которые не собирались никого менять — и вдруг стали друг для друга дорогой обратно к жизни.

### До моря — без лестниц

Лифт умер в четверг утром, без объявления войны и без последнего вздоха. Просто приехал на шестой этаж, открыл двери, мигнул мутной лампочкой, дёрнулся всем своим железным нутром и застыл. Ася Королёва сидела перед ним в коляске, в тёмно-зелёном пальто, с папкой на коленях и помадой на губах. Помада была новая, дорогая, цвета спелой вишни, купленная вчера в приступе дурной веры в то, что иногда жизнь можно собрать заново хотя бы с лица. Лифт посмотрел на неё чёрной кабиной. Она посмотрела на него. В кабине пахло пылью, мокрой курткой и старым электричеством. Потом лампочка погасла. На табло осталась одна красная полоска. Не цифра, не ошибка, а тонкая издёвка.

— Только не сегодня, — сказала Ася.

Лифт молчал. Он вообще был из тех мужчин, которые сначала обещают быть рядом, а потом ломаются перед самым выходом.

Она нажала кнопку. Потом ещё раз. Потом удерживала палец, пока ноготь не побелел. Где-то внутри шахты щёлкнуло, будто дом пожевал гайку и проглотил. Больше ничего не произошло. За спиной тянуло холодом от лестницы. Подъезд просыпался: внизу хлопнула дверь, кто-то кашлянул, по батарее прошла короткая металлическая дрожь, из третьей квартиры потянуло жареным луком. Петербург за окнами тоже не спешил помогать. Он лежал мокрый, серый, в разводах дождя, как старый пёс у помойки. Прекрасный город, если смотреть на открытке. Вживую — город, где даже небо просит бахилы.

Ася должна была быть в фонде через сорок минут. Не просто “на встрече”. Не на дружеском кофе и не на очередной бесполезной беседе с людьми, которые кивают так мягко, будто у них вместо шей — вата. Сегодня она должна была презентовать проект “Карта без лестниц”: честную карту маршрутов, куда человек на коляске может попасть не в рекламном буклете, а телом. Без “у нас есть пандус”, который на деле оказывается железной горкой в ад. Без “позвоните заранее”, где заранее означает за двое суток, с паспортом, сопровождающим и верой в доброго охранника. Без “мы вас занесём”, сказанного таким голосом, будто тебе предлагают не помощь, а участие в народном обряде.

Телефон завибрировал в кармане пальто. На экране высветилось: “Мама”. У Марина Сергеевны был талант звонить ровно в тот момент, когда Ася ещё не успела окончательно соврать себе, что справится спокойно.

— Ты вышла? — спросила мать.

— Почти.

— Что значит почти?

Ася посмотрела на мёртвый лифт.

— Это значит, что я веду переговоры с техникой.

— Ася.

В этом “Ася” уже лежала тревога. Свёрнутая, как больничное одеяло. Мать умела одним словом расстелить его на всю комнату.

— Лифт сломался, — сказала Ася.

На другом конце стало тихо. Не удивлённо. Скорее торжественно. Как будто Марина Сергеевна всю жизнь ждала именно этой фразы, чтобы снова получить доказательство: мир опасен, дочь нельзя отпускать, спокойствие — это когда все сидят дома и не дышат лишний раз.

— Я сейчас позвоню Павлу с пятого, — сказала мать. — Он тебя спустит.

— Нет.

— Он уже помогал.

— Именно.

— Он хороший человек.

— Хороший человек — не профессия.

— Асенька, не начинай.

Ася закрыла глаза. Ненавидела это “Асенька”. В нём не было нежности. Точнее, была, но такая, от которой хотелось вылезти из собственной кожи и пойти пешком, если бы это было доступно в меню сегодняшнего утра.

— Мам, меня никто не будет спускать на руках.

— А как ты собираешься попасть на встречу?

— Пока не знаю.

— Вот именно. Ты не знаешь. А я знаю: сейчас приеду, позовём Павла, может, ещё кого-нибудь, аккуратно спустим.

— Меня не надо спускать как шкаф.

— Не говори так.

— А как говорить?

— Нормально.

— Нормально — это когда человек выходит из дома через дверь, а не через общественный подвиг соседей.

Мать шумно выдохнула. Ася почти увидела её кухню: стол, клеёнка с лимонами, недопитый чай, тонометр, таблетки в пластиковом контейнере на неделю, блокнот с номерами врачей. После аварии Марина Сергеевна превратила жизнь в список. Всё можно было записать, проверить, спрятать в пакетик, подписать. Кроме страха. Страх не помещался. Он лежал на подоконниках, на стульях, на Асином шарфе, в карманах пальто, в каждом мамином “позвони, когда доедешь”.

— Я приеду, — сказала мать.

— Нет.

— Я не спрашиваю.

— А я не жду разрешения.

Слова вышли резче, чем надо. Но они всегда выходили резче, когда речь заходила о матери. С другими Ася могла быть холодной, смешной, даже вежливой. С матерью всё сразу становилось голым. Одна рана терлась о другую.

— Ты понимаешь, что я волнуюсь? — спросила Марина Сергеевна.

— Понимаю.

— Не похоже.

— Потому что ты волнуешься так, что мне нечем дышать.

На том конце опять стало тихо. Теперь уже по-настоящему. Ася прикусила губу. Вкус помады оказался горьковатым.

— Я позвоню в аварийку, — сказала она тише. — Потом решу.

— Они приедут к вечеру.

— Отлично. Будет время познакомиться с лифтом поближе.

— Ася.

— Мам, пожалуйста.

Она сбросила звонок, пока мать не успела сказать ещё что-нибудь правильное и непереносимое.

В домовом чате на её сообщение “Лифт не работает. Кто-то вызывал аварийку?” сначала никто не ответил. Потом соседка из третьей квартиры написала: “А точно не работает?” Ася посмотрела на тёмную кабину и набрала: “Нет, он просто переживает личный кризис”. Стёрла. Отправила: “Точно”. Через минуту внизу хлопнула дверь. Кто-то поднялся на площадку тяжёлой походкой человека, который уже с утра несёт не только пакет, но и своё мнение о жизни. Это был Павел с пятого.

Павел был большим, мягким, в спортивных штанах с вытянутыми коленями и куртке, которая давно потеряла форму, но всё ещё держалась из вежливости. В одной руке у него был пакет с хлебом и селёдкой, в другой — связка ключей. На лице — готовность быть хорошим человеком. Ася больше всего боялась именно этой готовности. С плохими было проще: их можно было послать. Хороших приходилось благодарить, пока они случайно ломали тебе позвоночник.

— О, Асенька, — сказал Павел. — Лифт опять? Давайте я вас спущу. Мне не трудно.

— Павел, спасибо. Не надо.

— Да чего там. Я аккуратно. Сейчас позову Вадика со второго, мы вместе.

— Не надо звать Вадика.

— А как вы тогда?

— Разберусь.

Он посмотрел на лестницу, потом на неё. Взгляд у него был жалостливый и немного обиженный заранее. Такой взгляд бывает у людей, которые уже представили, как делают добро, и расстроились, что их не пустили в кадр.

— Гордая вы, Ася.

— Нет. Просто я не мешок картошки.

— Ну зачем вы так. Я же помочь.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

Она хотела сказать спокойно. Правда хотела. Но утро уже сожрало спокойствие вместе с лифтом.

— В том, что помощь — это не когда человек хватает меня, потому что ему так проще почувствовать себя нормальным.

Павел покраснел. Сначала шеей, потом лицом. Хороший человек в нём отступил на шаг, мужчина — вышел вперёд.

— Ну извините, — сказал он. — Хотел как лучше.

— Я понимаю.

— Сейчас всё помощь оскорбляет.

— Не помощь. Самодеятельность.

Он дёрнул пакетом. Из пакета пахнуло рыбой. Несчастная селёдка стала невольным свидетелем социального конфликта.

— Ладно, — сказал Павел. — Сидите тогда.

И ушёл к себе. Дверь закрыл не хлопком, но с чувством. Ася осталась перед лифтом одна. Через пару секунд из-за двери Павла послышался шёпот. Наверное, он звонил жене или просто рассказывал стене, какие теперь люди неблагодарные.

Ася посмотрела на часы. Восемь пятьдесят восемь. Встреча в девять тридцать. Такси отменялись одно за другим. Один водитель всё-таки позвонил.

— Девушка, а вы сами спуститесь? — спросил он.

— Если бы я сама спустилась, я бы уже стояла у машины.

— Просто у меня багажник занят.

— Чем?

— Ну... вещами.

— Понятно. Удачи вещам.

Он отменил заказ. Ася убрала телефон на колени. На секунду захотелось запустить его в шахту лифта. Вместе с папкой, помадой, проектом, маминой тревогой, Павлом и этим утром. Потом она представила, как телефон летит вниз, разбивается, а ей всё равно приходится сидеть здесь — только уже без телефона. Глупая роскошь злости: она почти всегда ломает то, что тебе ещё понадобится.