# Пальцы

Сергей Шаповалов

Два охранника, одетые в камуфляж в тесной полутемной сторожке ведут грустную беседу.

Старший рассказывает трагическую историю общего знакомого врача уехавшего в Америку, не нашедшего себе там применения и потерявшего жену. История которая закончилась трагедией.

## Глава 1

Ночь на посту — это не просто время суток, это особое состояние материи, густое, как застывающий клей. Она обволакивает тебя, проникает под бушлат, в ботинки и, кажется, даже в самую душу, вымораживая из неё всё лишнее: надежды, планы и суетные мысли о завтрашнем дне. Остается только глухая, чугунная тяжесть и монотонный гул ветра за тонкой жестяной стеной будки.

В этой будке, пахнущей прелым картоном и остывшим чаем, сидели двое. Один, постарше, с лицом, похожим на печеное яблоко, которого жизнь так долго катала по своим ухабам, что оно потеряло всякую форму и цвет, — звали его Игнат Савельич. Он сидел неподвижно, словно был частью этой самой будки, её несущей балкой. Второй, помоложе, лет тридцати пяти, с беспокойными глазами и руками, которые никак не могли найти себе места — то теребили пуговицу на бушлате, то поправляли ремень дубинки, — был новенький. Звали его Сергей.

Сергей страдал от тишины. Для него она была не вакуумом, а скорее плотным ватным одеялом, которое давило на уши и заставляло сердце биться чаще. Он ерзал на скрипучем табурете и искал повод нарушить это безмолвие.

— Холодно сегодня… — наконец выдавил он из себя фразу, которая не несла никакой смысловой нагрузки, кроме желания услышать звук собственного голоса. — Ветер-то как воет. Прям душу наизнанку.

Игнат Савельич медленно повернул голову. Движение это было таким же медленным и основательным, как движение ледника. Он посмотрел на Сергея без всякого выражения, словно оценивал не человека, а предмет мебели.

— Душу… — хмыкнул он после долгой паузы. — Душа у тебя ещё не вымерзла. Это хорошо. Плохо только, что ты ей тут размахиваешь попусту. Ветер — он и есть ветер. Ему твоя душа до лампочки.

Сергей смутился. Он хотел было обидеться на эту грубость, но в голосе Игната Савельича не было злобы. Была лишь вековая усталость человека, который видел слишком много зим и слишком мало смысла в разговорах о погоде.

— Я к тому… — промямлил Сергей, — что ночь длинная. Скучно.

— Скучно тому, у кого мыслей нет. А у кого они есть — тому страшно.

Снова повисла тишина. Но теперь она была другой. В ней появился оттенок ожидания. Сергей понял, что зацепил напарника за живое. Он решил рискнуть и задать вопрос в лоб:

— А вы давно в охране?

— С тех пор, как Родина сказала «спасибо» и дала пинка под зад. Как все.

Это был ответ-шифр. Сергей понял: перед ним свой. Бывший военный или мент.

— А я вот с флота пришел. Тихоокеанский.

Игнат Савельич впервые за час моргнул. В его глазах что-то тускло блеснуло.

— Тихоокеанский? — переспросил он с недоверием и вдруг оживился. Он распрямил спину, и табурет под ним жалобно скрипнул. — А где базировались-то? На Русском острове?

— На Русском! — радостно воскликнул Сергей. — А вы откуда знаете?

— Я там срочную тянул. Давно это было… В другой жизни.

Они смотрели друг на друга уже не как случайные напарники по несчастью, а как два осколка одной разбитой тарелки, которые вдруг нашли друг друга в куче мусора.

— Слушай… А ты часом не знал Аркадия? Аркашу? Такой высокий был, нескладный немного…

У Сергея отвисла челюсть.

— Аркашу? Так это ж мой сосед по общаге был! Мы с ним в мединститут поступали! Вы его знали?

Игнат Савельич снял шапку и положил её на стол. Под шапкой обнаружилась седина, похожая на иней.

— Знал? Да мы с ним в одном взводе были! Он мне однажды всю ночь про свою любовь рассказывал… Про Риту из медицинского.

Ночь за окном вдруг перестала быть враждебной стихией. Она превратилась в молчаливого свидетеля чуда: в этой промерзшей будке встретились два человека из прошлого их общего друга.