# Голая правда

Светлана Успенская

У ног актрисы Евгении Шиловской лежал весь мир. Мужчины сходили по ней с ума, роли сыпались одна за другой. Но очень непросто быть красивой женщиной и великой актрисой. Ну, почти великой…

Чтобы расставить все точки над «i», Евгения решила поведать в мемуарах о своей особенной судьбе. Рассказать о головокружительных романах, заклятых подругах, об интригах и предательстве, о тайнах театральных кулис. Она объявила всем, что напишет только голую правду!

Теперь, после ее гибели, тяжело установить, кому ее правда могла помешать – лучшей подружке, бывшим мужьям, любовнику, директору театра? Может, смерть актрисы – это просто трагическая случайность, и голая правда тут совсем ни при чем?

Ведь правда не может быть лишней. Или может?

© С.В. Успенская, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## Глава первая. Двадцать шестое июня

День быстро разгорался, полуденное горячее солнце обдавало жаром из-за гребней тёмных домов; в мареве выхлопных газов становилось тяжело дышать – сказывался удушливый микроклимат московского центра. Тени деревьев были коротки и не спасали от пекла, которое дрожащими волнами поднималось от нагретого асфальта. Жалюзи магазинов опустились, внутри завывали кондиционеры, гоняющие прохладный воздух.

Мария Фёдоровна, приходящая домработница актрисы Евгении Шиловской, уже подходила к дому, волоча за собой тяжёлую сумку на колёсиках, нещадно повизгивающую на выбоинах тротуара, когда ее внимание, истомлённое ежедневным однообразием, привлёк странный долговязый мужчина в синем спортивном костюме, перебегавший улицу перед плотным строем машин.

Этот нелепый человек, размахивая неимоверно длинными руками, бросился наперерез дымящему черными выхлопами КамАЗу, выворачивавшему из-за угла на большой скорости. Раздался визг тормозов, гудки, кто-то охнул, засвистел милиционер на перекрёстке. Грузовик резко дёрнулся и застыл многотонной махиной над распростёртым телом.

«Что там такое?» – заинтересовалась Мария Фёдоровна и, скрипя тележкой, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, заспешила к месту дорожно-транспортного происшествия. Прохожие, оглядываясь, замедлили свой бег, из подворотни вынырнула стайка полуголых загорелых пацанов. С криком: «Айда, позырим! Там человека задавили!» – они рванули поглазеть на бесплатное представление.

Чёрный строгий «сааб» застыл слева от КамАЗа, на его капоте виднелась глубокая вмятина, по лобовому стеклу пробежали тонкие змейки трещин. Бледный водитель стоял около машины. Пассажир «сааба» – вальяжный мордатый дядька – наклонился над пострадавшим. Гаишник колдовал над бедолагой в синем спортивном костюме, широко разбросавшим длинные руки на асфальте.

– Жив ли? – вслух заволновалась Мария Фёдоровна и приподнялась на цыпочки: высокий кузов грузовика заслонял ей картину.

– Что же «скорая» не едет? – возмущалась крупная женщина в соломенной шляпе, похожей на шляпку гриба. – Он что, умер?

Толпа зевак всё увеличивалась. К окнам домов приникли любопытные лица, бледнеющие за стёклами, как размытые пятна.

– Я видел собственными глазами, он из этого двора выскочил и ка-а-к кинется!.. – объяснял собравшимся зевакам словоохотливый старичок апоплексического вида, с палочкой наперевес. Он указал на двор, куда направлялась Мария Фёдоровна.

Тут Мария Фёдоровна не выдержала.

– Я здесь живу, в этом доме, – активно вступила она в обсуждение. – Не из наших ли жильцов кто? Может, этот мужчина с усами?

– Нет, парень. Совсем молодой, без усов.

– Я видела, он как бросится… – делилась впечатлениями дама в соломенной шляпе с поникшей марлевой розочкой. – А я как вскрикнула!

Между тем на широкой улице мгновенно образовалась ревущая автомобильными гудками пробка. Милиционер отошёл от неподвижного тела и теперь руководил движением. Вдалеке раздался вой сирены – это спешила «скорая». Прижавшись к КамАЗу, она резко затормозила, и из салона вышли медики в униформе.

– Не спешат, однако, наши эскулапы, – саркастически заметил словоохотливый старичок. – Семнадцать минут. Я засекал по часам. – Он поднял руку и продемонстрировал часы на потёртом ремешке. – В двенадцать четырнадцать это произошло, могу засвидетельствовать…

Автомобильная пробка дымила сизой гарью, зеваки стояли плотной стеной. Медики закончили хлопотать вокруг распростёртого на горячем асфальте мужчины. Пострадавшего погрузили на носилки и затолкали в салон «скорой».

– Живой ли? – волновалась Мария Фёдоровна.

– Жив! Жив! – эхом пронеслось по толпе, плотно облепившей тротуар и край мостовой.

Завывая сиреной и мигая синим проблесковым маячком, «скорая» умчалась. Толпа постепенно стала рассасываться. Вскоре на улице не осталось любопытных. Словоохотливый старичок застучал палочкой в направлении прохладного сквера, где его давно поджидали истомившиеся партнёры по партии в домино.

Взволнованная случившимся событием, Мария Фёдоровна горестно вздохнула и, обливаясь липким потом, засеменила к своему дому, волоча за собой многострадальную тележку. «Кто же этот бедолага? – Этот вопрос сильно занимал Марию Фёдоровну. – Не из нашего ли дома? Эх, не смогла я разглядеть его», – сожалела она, сжигаемая неудовлетворенным любопытством.

Тяжело ступая, она подрулила к детской площадке, где стояли яркие качели, на которых качалась детвора, и, вытерев со лба крупные прозрачные капли пота, рухнула на скамейку, с блаженством вытянув налившиеся свинцовой тяжестью ноги в стоптанных доперестроечных ботинках фасона «прощай, молодость». На скамейке, в тени раскидистых кустов сирени, ее поджидали Эвелина Ивановна из пятнадцатой, даже в жару кутающаяся в плотный пуховый платок, и Клавдия Порфирьевна из пятьдесят второй – эти старушки составляли костяк дворового самосознания.

– Я сейчас видела, как человека задавили, – поторопилась сообщить запыхавшаяся Мария Фёдоровна, довольная возможностью обсудить последние новости со своими приятельницами.

– А мы слышали, сирена выла. Я еще Порфирьевне говорю: не то случилось что?.. – подняла седые выщипанные бровки Эвелина Ивановна. – Надо же, сбили! Конечно, носятся как черти угорелые. А кого сбили-то?

– Да вот, тоже… Я вроде его видела, говорят – из нашего двора выбежал. Парень такой высокий, мосластый, в синем спортивном костюме… Я вот думаю, у нас вроде таких нет.

– В синем, спортивном? – Ниточки седых бровей полезли еще выше. – Порфирьевна, не тот ли это…

– Да-да, из вашего подъезда он и выходил, я его хорошо разглядела, – подхватила Порфирьевна. – Мы с Эвелиной почту из ящика доставали, когда он мимо прошмыгнул. Не из наших жильцов он. Может, чей-то гость?

Дворовые активистки, взволнованные своей непосредственной причастностью к событиям, задумались. Еще минут десять, отдыхая от марш-броска по магазинам, Мария Фёдоровна обсуждала личность неустановленного парня, а затем, кряхтя, тяжело поднялась и вздохнула с сожалением:

– Пойду я. Обед готовить пора. Как там моя мадама, встала ли, не знаю…

И, волоча за собой осточертевшую тележку, она вошла в гулкий полумрак подъезда и стала, кряхтя и тяжело вздыхая, подниматься по высоким ступеням старинной прохладной лестницы. Лифт, как всегда, не работал. Достигнув четвёртого этажа, Мария Фёдоровна облегчённо выдохнула – самая тяжёлая часть дня заканчивалась. Она пошарила в кармане сумки, нащупала массивную связку ключей и, выудив ее, подошла к двери. При первом же лёгком прикосновении тяжёлая дверь поддалась и с тревожным скрипом приоткрылась – она оказалась незаперта.

Мария Фёдоровна побледнела. Сердце предательски заныло, ужас на несколько секунд лишил ее возможности действовать – неужели она забыла закрыть дверь? Конечно, Евгения Викторовна должна быть дома, но если по своей привычке поздно вставать она еще спит, то кто угодно может пробраться в квартиру. Мало ли лихих людей… На слабеющих ногах, с замиранием сердца от дурных предчувствий, Мария Фёдоровна осторожно вошла в прихожую, на всякий случай не захлопнув дверь.

Послышался шорох. Домработница вздрогнула и чуть не заорала от ужаса. Из ванной, лениво потягиваясь и щуря жёлтые щёлочки наглых глаз, вышел дымчато-серый кот Бакс. Он стал обнюхивать сумку на колёсиках, чуя волнующую близость парной телятины.

– Ух, напугал, котяра паршивый, – с облегчением махнула на него рукой Мария Фёдоровна, опускаясь на стул и стягивая ботинки.

Слава богу, кажется, ничего плохого не произошло, всё на своих местах. Она просто забыла, уходя, запереть дверь. Склероз проклятый! Наверное, Евгения Викторовна ничего не заметила… Она, скорее всего, еще спит.

Поставив ботинки на специальную полочку, домработница мимоходом погладила кота и двинулась босиком по паркету к двери спальни. Она прислушалась. В спальне было тихо, только на кухне капала из неплотно прикрытого крана вода.

– Спит, – довольно заметила Мария Фёдоровна и легонько толкнула дверь – пора будить хозяйку. – Женечка, уже час дня, – осторожно пропела она, заглядывая в полутёмную комнату. Шторы были плотно задёрнуты.

В ответ она не услышала ни сонного «Уйди, я спать хочу!», ни вздохов просыпающегося человека.

– Женечка, – ласково проворковала домработница и, осторожно ступая, подошла к окну, чтобы раздвинуть шторы. – Вы просили разбудить пораньше, я приготовлю вам ванну…

Яркое полуденное солнце, затенённое подрагивающей от ветерка листвой старых высоких тополей, залило уютную спальню. Мария Фёдоровна обернулась, на ее синеватых старческих губах возникла приторная улыбка. Но в ту же секунду улыбка сползла с ее лица, как растаявший грим, она выпучила глаза и всплеснула руками – на пушистом ковре около широкой кровати в пене чёрных скомканных простыней лежала хозяйка дома в прозрачной розовой сорочке.

Чёрная змейка запёкшейся крови застыла, сбегая от виска по мертвенно-белой щеке к уголку полуоткрытого рта. Застывшие глаза неподвижно смотрели в пол, обнажённые ноги белели на тёмном ковре, рука утонула в длинном ворсе, а светлые волосы, сбившись в спутанный ком, сливались с причудливым восточным узором.

– Ев… гения Викторовна… – прошелестела Мария Фёдоровна.

Она схватилась за шею, потом за сердце, обмякшие ноги отказались ей повиноваться, в голове помутилось, и хозяйка, лежавшая на ковре, стала в ее глазах двоиться, троиться, расплываться, пока не исчезла совсем в чёрной бездне беспамятства.

В спальню, важно шествуя, вошёл любопытный дымчатый кот. Но домработница его уже не увидела.

## Глава вторая. Жаркий день

Бригаду медиков и оперативно-следственную группу, очень быстро прибывших на место происшествия, вызвала массажистка Шиловской. Она явилась около двух часов, чтобы провести очередной сеанс противоцеллюлитного массажа.

Обнаружив дверь квартиры открытой и миновав кота, благополучно распотрошившего сумку со снедью, она наткнулась в спальне на два женских тела. Массажистка, будучи девушкой хладнокровной и решительной, не растерялась, вызвала «скорую» и милицию, до приезда которых просидела на кухне, нервно кусая губы и поглядывая на наручные часики – визит к следующей клиентке откладывался, и непредвиденная задержка, кажется, волновала ее больше всего. Московский бомонд не любит неаккуратности, даже если она вызвана чрезвычайными обстоятельствами.

Первой приехала «скорая». Едва тронув запястье актрисы, врач с видом равнодушной обречённости махнул рукой и занялся домработницей, лежавшей на ковре рядышком со своей хозяйкой. Мария Фёдоровна была жива, хотя и смотрела бессмысленно в потолок, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Констатировав обширный инсульт, ее на носилках отнесли в машину и отправили в больницу. Зрелище «убиенной» приятельницы и ее белое лицо с закатившимися глазами вызвали шок у околоподъездных старушек, не далее чем час назад наблюдавших Фёдоровну живой и здоровой.

Прибыли сотрудники милиции. Массажистку отпустили, расспросив и запротоколировав ее показания. Потом начался осмотр квартиры. В понятые, естественно, попали Эвелина Ивановна из пятнадцатой и Клавдия Порфирьевна из пятьдесят второй.

То и дело охая и поминая имя божие всуе, они припоминали многочисленные подробности сегодняшнего дня, неожиданно богатого происшествиями. Старушек выслушали, не вникая в их путаные речи, и оперативная группа приступила к осмотру квартиры.

В воздухе носился запах химических реактивов. Он казался резче и приторнее в квартире, добела раскалённой солнцем. Пол был посыпан черным порошком, над ним колдовал эксперт-криминалист, и понятых гоняли из угла в угол, чтобы они не затаптывали следы. Шарахавшиеся из стороны в сторону пожилые леди под конец нашли приют в уголке, откуда тихо таращились бесцветными слезящимися глазами.

Старший следователь райотдела милиции майор Буркин, белобрысый мужчина лет тридцати пяти, тщательно разделяя слова и подчёркивая паузой запятые, диктовал протокол осмотра квартиры молодому человеку в гражданском, который, примостившись на краешке роскошной кровати, старательно записывал слова майора. Папка лежала у него на коленях.

– Тело обнаружено на полу головой к окну, ногами к дверям, между трюмо и кроватью…

Щуплый младший лейтенант Шушарин, то и дело утирая со лба испарину, фотографировал спальню. Фотоаппарат щёлкал, ослепляя глаза режущими голубоватыми вспышками.

В комнате суетился еще один сотрудник – сгорбленный, в очках – эксперт-криминалист Харченко. Обмахивая кисточкой с порошком все мало-мальски пригодные для исследования поверхности, он приближал к ним нос, близоруко всматривался, щуря глаза, потом аккуратно наклеивал полоску клейкой ленты и снимал ее уже с серыми разводами. Совершалась ежедневная монотонная работа, за которой не могла наблюдать мёртвая женщина, всё еще пристально смотревшая в вечность застывшими глазами из-под неплотно сомкнутых век с длинными ресницами. Мужчинам, давно уже привыкшим к грязным и неприятным моментам в своей работе, было немного не по себе – в комнате как будто витал чей-то дух, безмолвно надзирающий за вторжением в свою обитель чужих людей.

У Буркина пересохло в горле. Он остановился, прокашлялся и с удовольствием закурил. Когда его монотонный голос замолк, все почувствовали облегчение от наступившей тишины. В молчании стали слышны городские звуки – урчание машин, лай запертой собаки, досужие пересуды у подъезда.

– Ну и жара сегодня, – ища поддержки у коллег, пробормотал Харченко.

– Да-а, хорошо, что еще труп свежий, а не недельной давности, не то мы бы тут задохнулись, – поддержал разговор младший лейтенант Шушарин.

На самом деле ему было очень жутко, он первый раз участвовал в выезде на место происшествия, к тому же на квартиру известной актрисы, да еще и только что убитой.

– Это точно, – вступил в беседу Буркин.

– А я ее, мужики, недавно по «ящику» видел, – сообщил Шушарин, кивком указывая на Шиловскую. – Какой-то фильм был… Бодяга такая! Кажется, что-то про мафию. Она там любовницу главаря играла. Ее в конце фильма тоже убили. Мне еще жена говорит: смотри-ка – звезда, ни один фильм без нее уже не обходится. А я еще подумал: хороша же она из себя, картинка!..

– Ну и что, я тоже ее видел по телику, – громко, чтобы разогнать застоявшуюся тишину, сказал Харченко. – И в театре несколько раз…

– Не думал я, что увижу ее так близко, – кивнул Шушарин на распростёртое тело. – Жалко, да? Молодая…

– Ладно трепаться, поехали дальше, – оборвал его Буркин и забубнил снова: – Обнаружены: пустая упаковка пантропанола, стакан с бесцветной жидкостью, вероятно с водой, незапечатанное письмо, женский гребень, пульт от телевизора…

Вечерело. Низкое солнце заглядывало в окно, и кружевная тень высоких тополей уже не защищала от его прямых розоватых лучей. Раскалённый красный шар цеплялся одним краем за почерневшие крыши домов, пронизывая лучами всю комнату насквозь.

– Ну что, есть пальчики? – негромко спросил Шушарин, присаживаясь на краешек кровати с резными спинками в причудливых деревянных завитушках.

– Есть, – пробормотал Харченко, собирая кусочки липкой ленты. – Есть и пальчики, и следочки, и микрочастицы… Да боюсь, что всё это только убитой и ее матери…

– Домработницы, – поправил Шушарин.

– Какая разница.

– Принципиальная. Если бы это была ее мать, то подозрение на нее отмелось бы почти автоматически, – бойко затараторил Шушарин, с удовольствием выкладывая все свои соображения. – Плюс сердечный приступ…

– Инсульт.

– Какая разница. А домработницу будут основательно проверять.

– Можно подумать, что редко матери убивают своих дочек, – скептически заметил майор Буркин. – Да сплошь и рядом… Выпьют поллитру на двоих и давай друг друга лупцевать.

– Не так уж редко, – согласился Шушарин. – Но не таких знаменитых. Не хочешь ли ты сказать, что хозяйка с домработницей сначала нализались, а потом начали выяснять отношения?

– Кто их знает. По крайней мере, на месте преступления нашли мёртвую хозяйку и полумёртвую домработницу… – Буркин заглянул в бумаги. – Тюрину. И только сам господь бог пока знает, кто кого довёл до состояния нестояния…

– Да, на ограбление не тянет, – встрял в разговор Харченко. – Кажется, все вещи целы.

– Согласитесь, что все-таки не похоже, чтобы здесь хозяйничали обыкновенные домушники, – не унимался младший лейтенант, – иначе всё было бы вверх дном. Удар нанесён… – Шушарин склонился над убитой. – Острым предметом, но не ножом. В висок. Что и послужило причиной смерти.

– Торопишься, – саркастически усмехнулся Буркин. – Это вскрытие покажет, каким предметом… И что послужило причиной смерти… Рану до дна не разглядишь.

– Всё равно, сразу исключается самоубийство и…

– Ну и быстр ты, парень. – Харченко неодобрительно покачал головой. – Прямо Шерлок Холмс. – Он медленно прошёлся по комнате и, остановившись у картины в тяжёлой золочёной раме, сказал с восхищением, уважительно прищурив глаза: – Эй, будет вам спорить. Смотрите, какие картинки странные развешаны… Как в галерее!

Майор Буркин не тронулся с места, а лейтенант подскочил и уставился на полотно изучающим взглядом.

– Ни черта не понятно, – через минуту внимательного рассматривания буркнул он, пожимая плечами. – Так посмотришь, вроде голая баба… Лежит… А вот так посмотришь, уже другая баба… Но уже вроде бы стоит…

– Ну так чего ж тебе еще надо? В том-то нынешнее искусство и состоит – пару – тройку дамочек изобразить в непонятном ракурсе и на стенку повесить. По мне, так лучше уж из «Пентхауса» вырезать.

Буркин, заинтересовавшись, подошёл к ним.

– При чём тут мужской эротический журнал? И где ты здесь голых женщин разглядел, не понимаю, – поразился он. – Я вижу дерево, сучья голые, листья, и еще черт-те чего на ветвях накручено, как будто змея обвилась. Похоже, сюжет на библейскую тему. Черт с ней, с этой картиной. Пора закругляться, – озабоченно подытожил он, взглянув на часы.

– Это Дали, – уверенно изрёк Харченко. – Подлинник небось. Они, артистки, такие, им только подлинники дарят. Это тебе не репродукции из «Пентхауса». Постой, постой… А что означает эта дырочка? Глаз змеи как будто. Надо же, как натурально сделано! Искусство!

Сосредоточенно нахмурившись, Буркин снял картину. За ней в стене оказалось аккуратное круглое отверстие.

– Ба-а, да здесь стреляли! – воскликнул Харченко.

Через несколько минут активных поисков удалось обнаружить еще одно пулевое отверстие – в самом углу, за кушеткой. От любопытных глаз его прикрывал пышный плед с кистями.

– Вот так дела, – задумчиво протянул Буркин. – Да здесь была стрельба… Значит, кто-то должен был слышать звук выстрелов.

– А я всё думаю, за что же ее убили? – не унимался Шушарин. – Вот бы мне поручили расследование. Уж я бы докопался! Молодая, красивая, знаменитая… Из-за чего?

– Любовь! – мечтательно вздохнул Харченко. – Из-за любви, как пить дать!

– Деньги! – категорически заметил Шушарин. – Кому сейчас эта ваша любовь нужна, когда кругом полно секса? Сейчас всем не хватает денег, а любовь – вторичный продукт. Она не является предметом первой необходимости. Но странно, выстрелы были, а на теле нет пулевых ранений.

Почти в сумерках осмотр квартиры закончился. Понятые подписали протоколы и удалились, робко шушукаясь между собой. Оперативники стали собираться – их работа подходила к концу. Харченко складывал свой медико-криминалистический чемодан. Старший следователь Буркин набрал номер и вызвал машину – труповозку.

– Выехали, ждите, – противным пронзительным голосом громко сказала дежурная.

Оставалось дожидаться приезда машины, чтобы потом опечатать квартиру и сдать найденный материал.

Вскоре в прихожей послышались громкие голоса, и в комнату ввалились санитары с носилками.

– Ну, наконец-то, – с облегчением вздохнул Буркин. – Что-то вы, ребята, не торопитесь…

– Да у нас вызовов сегодня – во! Зашиваемся, – устало сообщил дюжий санитар с помятым лицом, лоснящимся от пота. – Жара! Тепловые удары – раз-два и капут!

Фигуры в зеленоватых халатах засуетились над трупом артистки.

– Молодая… Да никак это Шиловская, знаменитая дамочка! – раздался возглас, когда безжизненное, окоченевшее тело перекладывали на носилки. – Жене сегодня расскажу, вот удивится! Она от нее без ума.

Когда санитары увезли тело, в комнате стало будто легче дышать. Как будто ушел неприятный человек, который, несмотря на то что всё время молчал, своим молчанием стеснял других.

– Да, завтра газеты завоют, – заметил Шушарин. – Наплетут невесть чего. Может, даже обвинят во всём чеченских боевиков. Это сейчас модно.

– Хватит трепаться, давай собирай манатки. Мы и так тут слишком долго провозились.

Буркин с шуршанием собирал бумажный пакет, где уже находились стакан, расчёска с волосами, пульт от телевизора и другие мелочи, обнаруженные по ходу дела. Каждая из этих вещей могла стать важным доказательством.

– А вот еще письмецо! – У Шушарина азартным блеском загорелись глаза. – Давайте глянем, а?

Письмо, сложенный вчетверо квадратик обыкновенной клетчатой бумаги, осторожно развернули, и младший лейтенант вонзился взглядом в косые строчки. Через минуту Буркин сложил листок и молча сунул его в пакет, где уже покоились упаковка от таблеток, пульт и расчёска.

– А ты говорил, острый предмет!.. Причина смерти установлена!.. – передразнил его Буркин, сосредоточенно массируя переносицу.

Младший лейтенант посмотрел на следы мела и тёмное пятно на ковре. В закатных тенях пятно крови, впитавшейся в длинный пушистый ворс, выглядело больше и отчётливее, а белый след, очерчивавший тело, напоминал контур бегущего человека.

– Ну кто бы мог подумать, – бормотал младший лейтенант себе под нос. – Не могла же она сама… И к тому же выстрелы…

– Пошли, ребята, – сказал Буркин. – Хватит тут торчать!

В ноги Шушарину ткнулся пушистый серый кот, преданно задирая усатую морду.

– Надо его соседям отдать… – сказал младший лейтенант, и кот отправился на лестничную клетку.

Дверь квартиры захлопнулась. Белая полоска бумаги легла поверх замка, как бы перечёркивая всё, что до сих пор происходило здесь. Печать закрыла некогда гостеприимно распахнутые двери. Пройдя через скопление всё еще любопытных граждан, оперативники сели в машину, и, выпустив в воздух сизые клубы дыма, милицейский «уазик» отъехал от подъезда. Толпа, весь день подпиравшая стены дома, занимаясь активным обсуждением происшествия, стала постепенно редеть и рассасываться.

На город навалилась душная ночь, сияющая мириадами крупных, горящих ледяным блеском звёзд, которые путались в телевизионных антеннах на крышах домов и в кронах деревьев с пыльной листвой. Одна из них уселась прямёхонько на шпиль Останкинской телебашни и подмигивала городу по азбуке Морзе, отсвечивая розоватыми габаритными огнями. Выкатилась огромная тревожная луна и, усмехаясь одним углом тёмного рта, уставилась прямо в окна. На нее наползала брюхатая пухлая туча, вдалеке погромыхивала гроза, обещая долгожданные дождь и прохладу.

Кот Бакс заехал жить к сердобольной соседке. А взволнованная событиями Эвелина Ивановна выпила на ночь рюмочку валокордина и заснула младенчески невинным сном под аккомпанемент дождя, барабанившего по жестяным карнизам, как будто нервные пальцы пианиста выстукивали ритм известной мелодии.

Остывшее тело актрисы Евгении Шиловской покоилось в морге, бесчувственное ко всем краскам и звукам подлунного мира.

## Глава третья. Маргарита

Утреннюю тишину квартиры внезапно разорвал телефонный звонок.

Маргарита Величко, или Марго, как ее называли близкие друзья (в минуты особой близости Владик называл свою любовницу Маргоша) только что закончила принимать душ. Наспех вытирая большим махровым полотенцем коротко стриженные волосы, она выскочила из ванной, не успев даже накинуть халатик, и вцепилась в трубку. Ее поспешность объяснялась очень просто – вчера после спектакля Владик ей бросил, походя: «Я тебе звякну, будешь дома?» – и, не дожидаясь ответа, заспешил по тёмной улице за размытым от летнего лёгкого дождичка пятном Женькиного зонтика.

Но звонил не он. Голос в трубке был женский и далеко немолодой. Наморщив лобик, рискуя таким образом нажить ранние морщины, Марго узнала прокуренные интонации администратора Аллы Сергеевны. «Ну вот, с утра пораньше…» Марго только и успела ощутить лёгкий укол раздражения, как сразу же тревожная фраза: «Ты уже знаешь?» – выбила ее из колеи.

– Что я должна уже знать? – грубовато ответила вопросом на вопрос Величко и бросила влажное полотенце на спинку кресла.

– С Шиловской что-то случилось! – почти орала в трубку Алла Сергеевна, перекрикивая шумы, сипение и треск. – Спектакль будем играть вторым составом, предупреждаю, готовься!

– Что там с Женькой могло случиться, вожжа под хвост попала, что ли? – сдвинула тонкие брови Маргарита. – Опять из-за нее спектакль летит к чертям! Я сейчас позвоню и на правах подруги задам ей такую трёпку, мало не покажется…

– Я вчера ей звонила, – оборвала Алла Сергеевна. – У нее на квартире была милиция. Трубку поднял какой-то мужчина и всё допытывался, кем я Евгении Викторовне прихожусь да зачем звоню.

– Звонила?.. Милиция?.. – удивлённо протянула Маргарита и сразу же ощутила, что чувство тревоги стянуло сердце металлическим обручем.

– Не буду тебе врать, Марго, я сама всего не знаю, но говорят, что Женька умерла. Ее убили. Отравили, кажется.

– Как убили, когда я только утром… – разволновалась Марго, но сразу же прикусила язык. – Кто убил?

– Ничего не знаю, может, с ней всё в порядке. Я ничегошеньки определённого сказать не могу, но… Говорят, даже посмертная записка найдена. Но это всё слухи, ты, главное, про спектакль не забудь.

– Хорошо, хорошо, Алла Сергеевна, я не забуду.

После звонка Маргарита долго не могла привести мысли в порядок. Она сварила и выпила кофе, но успокоиться не могла. Марго лихорадочно размышляла. Мысли путались, обрывки вопросов лезли в голову, сомнения и подозрения роились в мозгу. Кто убил? За что? Что это за странное известие? Скорее всего, произошла какая-нибудь самая обыкновенная ерунда, а они подняли панику. Убили – это, наверное, сильно преувеличенные слухи. Ведь она, Женька, сама сказала ей…

Марго тяжело вздохнула. Подошла к раковине и сполоснула чашку. Неужели в самом деле Женьку убили? Нет, в это невозможно поверить. Это просто глупость. Убивают влиятельных людей, но не актрис. Она могла сама… Все знают, что она могла сама… Надо позвонить, точно узнать, что случилось. Стоп, паника сейчас ни к чему. Марго усилием воли оборвала поднимавшееся со дна души беспокойство. Если Женька жива, а скорее всего, она жива, то теперь уже сидит откачанная в Склифе и даёт интервью газетчикам, поражая их фарфоровой бледностью лица на белом фоне подушки. Это её любимый приём – подействовать на нервы окружающим своей внешней трогательной хрупкостью, которая на самом деле скрывает стальную волю. Но кому, как не ближайшей подруге, знать всю подноготную, все ее привычные уловки и приёмчики? Нет, она, Марго, на эту удочку не попадётся!

Ощутив холодок сквозняка, пробежавший по смуглой спине, Марго накинула халат и решительно завязала пояс узлом на талии. А что, если всё всерьёз и действительно случилось что-то из ряда вон выходящее? Может быть, он знает? Не стоит ли позвонить ему и выяснить последние слухи? Что всё это может означать – новые интриги? Марго абсолютно точно знала, что Женька Шиловская никогда и ничего не делает просто так. Если что-то произошло, то это только потому, что она точно рассчитала свой очередной ход и претворила его в жизнь.

Уставясь невидящим взглядом в одну точку, Марго застыла в кресле. Потом она тряхнула мокрыми волосами, прошлась по комнате босиком, снова села в кресло, опять задумалась. Сейчас она была хороша – высокие скулы (в далеком детстве ее дразнили Чингисханкой), прямой тонкий нос с хищным вырезом трепещущих ноздрей, смугловатая нежная кожа, еще туго натянутая на висках, но от ежедневного употребления театрального грима уже с едва наметившимися морщинками.

Что скрывать, Маргарита была взволнована известием о смерти своей ближайшей подруги. Даже странно, если бы подобное сообщение оставило ее равнодушной. В голове не укладывался сам факт возможного небытия Женьки, известие о ее гибели казалось выдумкой, соблазнительной и кощунственной фантазией – в нее опасно верить, как опасно верить в конец света на будущей неделе.

Как же так, ведь еще вчера они играли в вечернем спектакле вместе, на одной сцене, обливаясь горячим противным потом под плотными театральными костюмами. Марго играла королеву, Евгения – Офелию. И даже сейчас, если на секунду закрыть глаза, сразу появится Женькино лицо с сильно зачернёнными веками и чересчур белыми щеками, чтобы бледность Офелии была видна и в задних рядах зрительного зала. Лицо с выступившей влагой на висках. Возникнет аромат тонких духов, смешанный с запахом пыли от лежалых театральных нарядов.

Невозможно поверить, что человека, с которым она была невероятно, предельно близка целых двенадцать лет, уже не существует. Такое больно представить даже на микроскопическую долю секунды, а уж поверить… Нет, невозможно поверить, что то, о чем Марго иногда так страстно мечтала, наконец произошло. Она не будет в это верить. Это слишком кощунственно. Конечно, все – и в театре, и общие знакомые – знали, что отношения у подруг в последнее время складывались не слишком гладко. Но для непосвящённых они оставались всё теми же нежными, воркующими и секретничающими почти сестрёнками, а на самом деле…

«Он мой», – сказала Женька при посторонних, принимая в своём доме гостей. Сказала так, как будто он – ее любимая игрушка, которую хотят несправедливо отобрать. «Он мой, спроси у него сама», – сказала она, и ее густо накрашенных губ коснулась торжествующая улыбка. Ощущение обречённости остро заточенным ножом полоснуло по сердцу Марго. «Ну ладно, подружка, – делано весёлым голосом бросила тогда подогретая винными парами Маргарита, рисуясь перед собой и перед немногими свидетелями их разговора. – Я дарю его тебе на день рождения». Тогда они, помнится, даже выпили по бокальчику по этому поводу.

Игрушка – Владик Пансков, начинающий, только после училища, актёр, обрела себе новую хозяйку. Юный херувимчик, хорошенький мальчик, чьи слабые мускулы и почти безбородое лицо выдавали в нём тонкую натуру потомственного интеллигента, нуждался в опеке сильной и влиятельной женщины. Владик не протестовал, попав под покровительство набирающей обороты Шиловской. Ее всё увеличивающаяся сила и влияние в столичном бомонде не оставляли ее противницам никаких шансов на успех.

Впрочем, тонкорукий Владик был не в состоянии возмутиться фактом дарения собственной персоны. Он, хотя физически присутствовал при разговоре, в котором его судьба мягко и безболезненно решилась, в бесчувственном состоянии покоился на кожаной кушетке в новой квартире Шиловской, свалившись после взрывоопасной смеси водки и шампанского.

– Посмотри, какой милашка. – Женька мягко и интимно взяла Маргариту под руку и потащила к кушетке. – Он похож на Амура-переростка, ты не находишь? Помнишь скульптуру Джулио Картари «Амур и Психея» в Летнем саду? Смотри, да у него греческий профиль, ноги Гермеса, голова Давида, торс Аполлона. Беру, заверните… Я поставлю его на шкаф и скажу Марии Фёдоровне, чтобы она ежедневно смахивала с него пыль. – Играя, она собрала в горсть разбежавшиеся по валику кушетки золотистые кудри юноши и несильно потянула.

Владик в пьяном забытьи по-детски зачмокал губами и явственно икнул. Евгения расхохоталась и схватила Марго за руку.

– Он прелесть, правда? Ему пойдёт роль пажа королевы. Но тебе я его не отдам, какая из тебя королева, Марго! – Она совсем развеселилась и стала тормошить растерявшуюся от ее натиска подругу.

В голове у Маргариты тогда мягко шумело, как будто там лопались пузырьки шампанского, весёлое бесшабашное настроение овладело ею, и мир казался прозрачным, лёгким, невесомым, как воздушный шарик, – отпусти нитку, и он плавно улетит в голубую безоблачную сферу. Слова Женьки она восприняла как забавную игру, вполне уместную на вечеринке. «Пьяный, вполне безобидный бред, завтра всё забудется». И Марго хохотала вместе с лучшей подругой над сонными чмоканьями пьяного Владика. Но всё же можно было заметить, что Шиловская кристально трезва. Она только изображала слегка захмелевшую хозяйку дома. Представляла умело, ничуть не переигрывая, имитировала, как играла бы на сцене. Впрочем, она всю свою жизнь отыгрывала, как роли в спектаклях.

– Нет, как на премьере, – неожиданно для себя произнесла вслух Марго и испугалась своего негромкого голоса. Он прозвучал в ее квартире как чужой.

Марго стало жутковато. «Надо пропустить рюмашку, – подумала она. Правда, не в ее правилах пить перед работой. Но сейчас выпить просто необходимо. – Кажется, в ближайшие дни моя жизнь изменится кардинальным образом. Дай-то бог!»

Маргарита достала из бара тёмно-зелёную бутылку, невесть как попавшую в дом, и отпила прямо из горлышка. Терпкий вкус с нотками карамели, специй и, кажется, цитрусовых. Села на диван. Внезапно ей стало весело. Она почувствовала давно забытое ощущение освобождения. Конечно, еще не полного, не абсолютной свободы, скорее свободы частичной, как будто она находилась в скорлупе, скорлупа только что треснула, и в спёртый тугой затхлый воздух замкнутого пространства ворвалась свежая струя, пахнущая скошенной травой и яблоками, показался кусочек ясного неба – скоро будет всё по-другому, только не надо торопиться… Не надо…

Какая-нибудь двадцатилетняя дурочка, услышав о гибели могущественной соперницы, конечно, не выдержала бы, сорвалась, рванула бы звонить по телефону и торжествующе кричать в трубку: «Я знаю, ты теперь свободен, возвращайся ко мне!» Нет, она так не будет делать. Смерть заклятой подруги удачно расставила точки над «i».

Маргарита зябко передёрнула плечами – чёрт, что за мысли! Она с облегчением положила голову на спинку дивана. «Ну и что, я одна, никто не узнает о том, что я думаю, напиваясь в одиночку дурацким… – Марго взглянула на бутылку. – Вермутом. «Martini Rosso», сладко-горький. Да, у меня есть время собраться, есть время всё обдумать, взвесить и рассчитать. Хорошо, что известие застало меня, когда я была в одиночестве. Сегодня мне никто не нужен, даже он. – Она улыбнулась и выдернула шнур телефона из розетки. – Пусть звонят, пусть соболезнуют, пусть волнуются – меня нет дома!» Она налила тёмно-рубинового вермута и, откинувшись на диванную подушку, поставила бокал на грудь. Щуря в улыбке прозрачные кошачьи глаза, Марго наблюдала, как колебания жидкости в бутылке постепенно затихали, пока не исчезли совсем. Итак, она поведёт себя совсем не так, как от нее ждут. Она не будет звонить ему и кричать в трубку торжествующие слова. Но она не станет делать противоположного – не будет рыдать, изображая тяжёлое горе.

Ни для кого не секрет, что отношения Величко с Шиловской в последнее время были не совсем гладкими. И даже, как знали только близкие знакомые, – колючими. Поэтому не будет ни демонстрации глубокого горя, ни демонстрации кощунственной радости, нет – только скорбь, только торжественная негромкая скорбь будет сейчас ей к лицу. Да, именно это чувство, которое они, студенты театрального, когда-то старательно представляли на этюдах по актёрскому мастерству, драпируясь для придания античной торжественности в ниспадающие крупными складками ткани. Кого из древних героинь она тогда пыталась изобразить? Федру? Андромаху? Клитемнестру?

Почувствовав знакомое чувство невесомости, порождаемое алкоголем, Маргарита хихикнула и добавила мартини в бокал. Она пьёт мартини в чистом виде, хотя обычно пила вермут со льдом, с орехами или оливками. Можно и с лимоном… Марго откинула голову и чуть не опрокинула бокал. Одним махом допила мартини. Она не помнила, какую оценку ей тогда поставили за этот этюд. У Женьки, конечно же, была пятёрка, античная трагедия – это ее стихия. Но Женька уже отыграла свое, теперь настала очередь Марго сыграть на твёрдую пятёрку – это будет ее звёздный час, ее заглавная роль. И она отлично сыграет. Без переигрывания, без пошловатого заламывания рук. Тихая, но твёрдо ощущаемая горечь от утраты подруги, с которой вместе прожили почти тринадцать лет, тринадцать самых прекрасных и трудных лет…

Маргарита улыбнулась и стала вспоминать…


Девушки заметили друг друга еще на вступительных. Шиловская в свои неполные восемнадцать выглядела провинциальной девочкой-ромашкой, маминой дочкой, приехавшей покорять столицу. Она носила короткую стрижку и уже тогда была воплощённая женственность. Марго же в то время, судя по фотографиям, еще сохраняла гибкую подростковую угловатость и была, конечно, менее красива, но, как перешёптывались преподаватели, оценивая шансы абитуриентки на успех, очень экзотична.

Марго и Женя подружились легко, сразу, как завязывается дружба только в семнадцать лет. Они восторженно прыгали и целовались, когда увидели на доске свои фамилии среди зачисленных на первый курс. Они бродили, обнявшись, по общежитию, демонстрируя всем свою дружбу, часто спали на одной узкой коечке, чтобы под одеялом шептаться до утра, поверяя свои секреты. Почти одновременно впервые попробовали дешёвое красное вино с мальчишками с режиссёрского и вкусили прелести первого секса.

И никогда у них не возникало разногласий, споров или недоразумений. Они были настолько разными, что не могли быть соперницами, только подругами. Марго единственная читала письма от Женькиных поклонников, была свидетельницей на ее свадьбе. Она первая узнала о расстроившихся отношениях Шиловской с мужем – бездомным художником с амбициями выше, чем у Сальвадора Дали. Она, именно она, Маргарита Величко, познакомила Женьку со вторым мужем, и опять-таки именно она была свидетельницей на их свадьбе…

Второй муж Шиловской был настолько богат, что при шапочном знакомстве с ним Марго всерьёз подумывала, не стоит ли ей самой попытаться выйти за него замуж. Правда, она тогда уже состояла в браке и даже ожидала ребёнка, но ради такого шикарного мужика стоило рискнуть и пойти ва-банк…

Алексей Барыбин, который, кроме красоты и нежности, покупаемых исключительно за баксы, давно уже ничего не ждал от женского пола, сразу же попал в поле зрения Евгении. Шиловская в то время находилась в свободном поиске и барражировала воздушное пространство в ожидании достойного противника. Или достойной жертвы.

После первой встречи Женьки с Алексеем Марго оставалось лишь растерянно наблюдать влюблённое бормотание внезапно отупевшего финансового воротилы, который, попадая из мира акций, котировок, ГКО и фьючерсных контрактов в гостиную восходящей звезды, увешанную концептуальными полотнами ее первого мужа, придававшими облику квартиры богемный монмартровский душок, становился одним из тех обречённых на постепенное вымирание воздыхателей, с которыми Шиловская особо не церемонилась.

Впрочем, капиталы, накопленные Барыбиным в период хозяйственной неразберихи, его трёхэтажная дача в Барвихе, огромный удельный вес в бизнесе сделали свое дело – Шиловская рядом с ним, рядом с его бычьей шеей, после первой же рюмки наливавшейся опасной краснотой, рядом с его мощной фигурой Самсона, борющегося со львом, напоминала маленького ласкового лисёнка, который игриво запрыгивает на колени, чтобы потереться мордочкой, требуя ласки. Барыбину, самозабвенно нежившемуся в объятиях умной и красивой девушки, было невдомёк, что мягкие лапки лисички прячут хорошо заточенные когти.

Своим новым замужеством Шиловская, умевшая, несмотря на свою кажущуюся бытовую непрактичность, всё рассчитывать до мелочей, убила сразу целую стаю зайцев, если можно так выразиться. Ну кто ее знал до замужества? Ну чем она была известна? Ну подумаешь, сыграла несколько ролей второго плана в довольно популярных фильмах. Ну, играла она в театре Дездемону, сверкая со сцены своими роскошными – натуральными! – кудрями. Кроме этого, в ее активе числилось еще несколько ролей в нашумевших спектаклях. Короче, она была бы широко известна лишь в узких кругах, если бы не удачно подвернувшееся второе замужество.

Как только ей попался Алексей Барыбин, она сразу в него вцепилась мёртвой хваткой, понимая, что ей выпал долгожданный шанс. И об их отношениях сразу заговорили – ожидаемый, едва наметившийся альянс бизнеса и искусства взбудоражил всю жёлтую прессу. Напряжение подогревалось тем, что связь сладкой парочки будто бы тщательно скрывалась от посторонних глаз. На самом деле конспирация нужна была Шиловской для того, чтобы еще сильнее подхлестнуть едва зародившийся интерес публики и привлечь побольше внимания к своему браку, то есть к себе.

Одним махом Шиловская из актрис третьего или даже четвёртого плана перебралась на второй – и совершила этот марш-бросок так изящно и красиво, как только она одна и умела проворачивать подобные операции. О ней, точнее, об их браке заговорили. Евгения с удовольствием давала интервью, умудряясь даже девственно краснеть от интимных вопросов репортёров. С томной застенчивой улыбкой истинной скромницы она несла белиберду типа того, что жених требует от нее оставить сцену и что она не знает, как ей поступить. Раздираемая чувством и долгом, она находится в затруднении, что выбрать – любовь или призвание, она не может жить без света рампы и готова, кажется, ради этого пожертвовать своей неземной любовью.

Впрочем, Барыбин ничего подобного от нее не требовал, это Маргарита знала со стопроцентной точностью. Он просто не смел ничего требовать, ошеломлённый натиском женской ласки, нежности и колкого остроумия, а может быть, такая мысль просто не приходила ему в голову. Однако в газетах появлялись заметочки, в заголовках которых красовался сакраментальный вопрос: «Любовь или сцена?» – покинет ли известная актриса театральные подмостки и мир кино ради нового замужества или нет? Евгения, всё так же мило краснея, интимным шёпотом уверяла, что Алексей умоляет ее завести ребёнка, и тонко намекала, что она не в силах противиться столь естественному желанию влюблённого мужчины.

Ответ на этот вопрос затерялся в новых подробностях сногсшибательной брачной церемонии. Когда отгремела шикарная свадьба и невеста в белоснежном платье уселась за руль белоснежного «мерседеса», украшенного белыми же ленточками и белыми розами, вся столичная тусовка ахнула. Да, это был для Шиловской миг упоительнейшего триумфа! Фурора, ради которого стоило терпеть даже бычью шею, простецкие повадки и интеллектуальную примитивность нового мужа.

После свадьбы Евгению сразу же завалили предложениями о киносъёмках с пятизначными числами в контрактах. Многим она отказывала. Но не потому, что решила стать примерной женой влиятельного супруга, – она делала выбор. Выбирала режиссёров покруче, роли покрупнее, гонорары побольше. И очень удачно их находила.

Через год после свадьбы звезда Шиловской достигла такой яркости, что в свете, отбрасываемом ее лучами, едва виднелась не только ближайшая подруга Величко, но уже даже и сам новоиспечённый муж. Теперь уже не говорили: «А кто такая эта Шиловская? Жена того самого Барыбина?», а спрашивали: «Кто такой Барыбин? Неужели муж той самой Шиловской?»

А потом, судя по всему, Евгении понадобился новый скандал, дабы привлечь к себе угасающее внимание падкой на сенсации публики, – она решила оставить мужа, несколько удивлённого таким поворотом судьбы. Озадаченный и разъярённый Барыбин будто бы не желал давать развода, и вожделенный скандал полыхал в полном разгаре. Теперь Евгения играла принцессу в руках восточного тирана.

После того как Женька решила разбежаться и со вторым, ну очень удачным мужем, который, по здравому разумению, сделал бы счастливой и более привередливую женщину, между подругами наступило едва заметное охлаждение. «Наигралась» – так думала Величко, когда видела, как Шиловская с медленной яростной ненавистью, презрительно растягивая слова и брезгливо кривя губы, выговаривает наливавшемуся бесплодным гневом Барыбину, пасовавшему перед ее воинственной женственностью. «Не мое дело», – думала Маргарита, пока «воинственная женственность» Шиловской не затронула ее лично.

А когда затронула, Марго неожиданно для себя растерялась, сникла, отказалась от борьбы. Исходя по ночам злыми слезами, днём она, как всегда, весело дарила поцелуйчик Евгении, встречаясь с подругой на репетиции, хотя на самом деле ей хотелось изо всех сил впиться зубами в подставленную для поцелуя нежную розовую щёчку.

Чёрная кошка пробежала между ними из-за Владика Панскова. Сначала Шиловская не обратила своего высочайшего внимания на юношу с признаками творческой развязности, который после первого появления в театре произвёл лёгкий переполох в романтических сердцах театральных див. Пока он пробавлялся на вторых и третьих ролях, называемых в пьесах «1-й юноша», «2-й юноша», «кушать подано», но, судя по всему, вскоре его ожидало амплуа первого любовника – так прытко и целенаправленно он стал прокладывать дорогу на театральный Олимп.

…Сидя в нагретой полдневным июньским воздухом квартире, по которой плавали носимые сквозняком белые пушинки тополиного пуха, Маргарита, не торопясь, наслаждаясь воспоминаниями, перебирала самые сладкие моменты дружбы с Евгенией.

Несмотря на разницу в возрасте – семь лет, которая совершенно не смущала Влада, а Маргариту терзала ревнивой подозрительностью по отношению к более молодым соперницам, они быстро сблизились. Марго тогда еще была замужем, но это ее не останавливало. Между любовью и замужеством она решительно выбрала, конечно же, только любовь.

Что послужило их сближению? Наверное, как всегда, то, что со стороны кажется пустяком, безделицей – несколько пристальных взглядов, смущение при неожиданной встрече, несколько дружеских поцелуев на совместных вечеринках, вино, выпитое из одного бокала… Маргарита и не заметила момента, когда легкомысленный кудрявый юноша стал ей необходим, как воздух. Теперь она просыпалась по утрам с чувством невероятной наполненности и счастья, впрочем, сменявшегося иногда раздражающей неуверенностью в себе. Когда первые, еще слабые лучи рассвета начинали проникать в щели неплотно задвинутых штор, Марго приоткрывала еще слипающиеся сладким забытьем глаза, чтобы еще раз проверить, не сон ли, что он рядом с ней, чтобы вслушаться в его размеренное дыхание и, положив руку на левую сторону обнажённой груди Владика, почувствовать кончиками пальцев, как мерными толчками бьётся сердце. Плавая в утренней блаженной дремоте, она осторожно, чтобы не разбудить, нежно гладила его плечи и щёки, под утро покрывавшиеся серым налётом щетины, и захлёбывалась от неимоверного, казавшегося невероятным счастья.

Кажется, такое было с ней впервые. Ни замужество, ни рождение ребёнка не приносили ей столько сильных и глубоких эмоций. За этим человеком, с усталой небрежностью принимающим ее бурные проявления чувств, она готова была идти на край света. Она готова была бороться за него до последнего вздоха. Полусерьёзно, в минуты шаловливой нежности, когда его голова, как будто скопированная с одной из античных статуй Аполлона, мирно покоилась у нее на коленях, Марго с невидимыми слезами на глазах уверяла его, что она не потерпит соперницы и будет с ней сражаться до последней капли крови. Чьей крови, не уточнялось. Ноздри ее взволнованно дрожали, она сжимала кулаки, а Владик, прикрыв ресницами глаза и слушая одним ухом привычную болтовню, нежился в лучах почти материнской ласки. Он принимал их отношения как должное, не задумываясь над тем, как они будут развиваться.

Марго, говоря о потенциальных соперницах, представляла себе легкомысленных отроковиц, бросающихся на любого мало-мальски известного актёра, чтобы выпросить у него автограф. В роли соперницы могла выступить и какая-нибудь юная коллега, и подобранная мамой невеста, но все они казались ей не слишком опасными. Ее главным оружием были опыт, умение бороться и… любовь.

Ревниво оглядываясь по сторонам, Марго не ожидала, что ее соперницей окажется Евгения. Когда же она обострённым чутьём заметила первые покровительственные услуги Шиловской и мелкие одолжения, которые Пансков воспринимал со щенячьей благодарностью, Марго не приняла это всерьёз. Зачем Евгении нужен этот безвестный мальчишка? Он же никто, тёмная лошадка, «кушать подано». К чему он ей? Он не принесёт ей никаких дивидендов, ни денег, ни славы – ничего, кроме хлопот. Спрашивая себя и сама же утешая себя малоправдоподобными оправданиями, Марго проморгала тот краткий, но важный момент, когда в ее руках еще была возможность всё изменить, момент, когда сам Владик еще не был приручён, когда Евгения не успела заманить его в сети блеском стремительно увеличивающейся славы.

Конечно, такому дурачку льстила связь с известной актрисой, только что благополучно избавившейся от второго мужа. Что она ему пообещала? Не любовь же до гроба, в самом деле, – это ему, наверное, обещали многие. А что? Марго не знала…

В упоении она не сразу заметила, что постепенно его взгляд перестал останавливаться на ней, просто скользил мимо, уносился в пустоту. И с этим взглядом бесполезно было бороться. Бесполезно было напоминать о прежних минутах близости, слёзы лишь ускорили бы процесс. Средство было только одно – устранить причину, из-за которой Марго постепенно стала превращаться в пустое место, в весьма обременительную, нудную обязанность. Устранить причину или устраниться самой.

…Марго налила полный бокал мартини, выпила его залпом и вытерла тыльной стороной руки липкий рот. Она упала на диван, раскинув руки, и блаженно сощурилась. Она-то знала, что рано или поздно победа будет за ней.

Рано или поздно… Рано или поздно… Так, раскинувшись, с блуждающей улыбкой на полуоткрытых губах она и заснула, как будто провалилась в удушливую липкую бездну, полную тревожных снов и страшных видений.

## Глава четвертая. Михаил Аркадьевич Костырев

Столица была возбуждена сообщением о трагической кончине известной актрисы Евгении Шиловской.

Первые, еще недостоверные слухи просочились сначала в театр, а потом пошли гулять по Москве, передаваясь из уст в уста, постепенно обрастая домыслами, невероятными подробностями и «абсолютно точными» сведениями. Уверенно говорили о том, что она была зверски зарезана, ей выкололи глаза неизвестные бандиты, а истекающее кровью тело бросили на всеобщее обозрение…

Хотя утренние газеты вышли без заметок об этом событии, радио и телевидение уже выдавали в эфир волнующее сообщение. Смерть Шиловской активно обсуждалась в общественном транспорте наряду с такими известиями, как очередной террористический акт, повышение курса доллара, банкротство известного банка, и с прочими нерадостными слухами. У людей эта новость вызывала возглас удивления, традиционно поднятые брови и стандартное покачивание головой: удивительно, какое безобразие творится в мире!

В это время в московском ГУВД решался вопрос, кому поручить дело об убийстве Шиловской. Дело обещало быть достаточно громким и долгое время находиться на слуху у общественности. Предвиделось большое количество неприятных статей, заметок, интервью у работников МУРа и прокуратуры, в которых с изящной долей ехидства обсуждалась бы нерасторопность и беспомощность следствия, намекалось бы на известные круги, будто бы причастные к убийству, и давалось понять читателям, что только ленивый не сможет найти преступника в этой ситуации. Ленивый – и милиция.

Да, дело обещало быть резонансным, и поэтому вести расследование поручили одному из старейших работников МУРа, подполковнику Михаилу Аркадьевичу Костыреву, который, несмотря на то что оперативный пыл молодости у него давно остыл и уступил место спокойной меланхолической мудрости, имел большой авторитет и в глазах общественности, и в глазах руководства.

Михаилу Аркадьевичу Костыреву было пятьдесят лет. Невысокий, коренастый, тёмные спокойные глаза в сеточке мелких морщинок. Волосы подполковника уже тронула первым заморозком седина, глубокие залысины создавали впечатление огромного лба, а манера говорить с тихим достоинством и уверенностью в собственной правоте зачастую помогала ему выдерживать мелкие и крупные стычки с начальством.

В отличие от сыщиков, которых с такой любовью живописуют голливудские фильмы – с лупой в руках, склонившихся над следами, оставленными преступниками, прыгающих с небоскрёба прямо в седло мотоцикла, на ходу пересаживающихся из машины в машину, – Костырев совершенно не вписывался в десятилетиями сложившийся образ супердетектива. Имея некоторую долю природной русской ленцы, он не любил рыскать по городу в поисках улик и преступников – это мешало ему сосредоточиться на основных моментах расследования. Поэтому черновую, рутинную работу выполняли за него молодые ребята-оперативники, с готовностью берущие на себя ту долю мероприятий, склонностью к которым не грешил их начальник. Себе же Костырев справедливо отводил роль мозгового центра, координирующего действия всех периферийных частей сложной системы розыска.

Любовь к кабинетной работе отразилась и на его внешнем облике – солидное кругленькое брюшко, «трудовая мозоль», как любила подшучивать над ним его жена, очки в массивной роговой оправе с выпуклыми линзами, свидетельствующие о приближении старческой дальнозоркости, любовь к кожаным портфелям с позолоченными застёжками – все эти мелочи придавали ему сходство с полуответственным работником рядового министерства. Такие работники часто оказываются бюрократами, влюблёнными в мелкие справки по всевозможным поводам, умелыми волокитчиками с тридцатилетним стажем, потомственными взятколюбцами и опытными приспособленцами.

Но Костырев был антиподом своего бюрократического облика. Он не любил справок, взяток не брал, хотя ему неоднократно предлагали, приспособленцем тоже не слыл, а наоборот, имел репутацию человека с характером, человека неконфликтного, но принципиального и несклонного к компромиссам, даже во имя ведомственных интересов.

Костырев занимал просторный удобный кабинет с конторской мебелью светлого яичного цвета. Окна выходили в узкий переулок. Из окон открывался вид на бесконечные поля горбатых крыш со столбиками будок, путаницей телевизионных антенн и круглыми бляшками спутниковых тарелок, как цветки направляющих свои лепестки на юг. Над крышами кружили стаи сизых голубей, устраивающих свои матримониальные дела прямо под носом у МУРа. В ясный солнечный день картина, заключённая в раму окна, вызывала отрадные чувства – воздух, весёлая птичья кутерьма в густой зелени деревьев, стиснутых старыми московскими строениями.

Это было первое утро после убийства. Денёк снова обещал быть душным. От раскалённых крыш поднимался дрожащий, колеблющийся воздух, солнце било напрямую в открытые окна, ложась на пол светлыми тёплыми квадратами.

Костырев сел в кресло, закрыл глаза, прижав веки прохладными пальцами. Июнь кончается, скоро у него отпуск. Они с женой и внучкой поедут на дачу в Звенигород. Он будет рыбачить на Москве-реке в тихих излучинах, полных мелкой плотвы, лещей и молодых судачков. Жена старательно станет копаться на грядках родных шести соток, плотно засаженных всякими огородными огурцами-редисками. По вечерам они будут пить на открытой веранде чай с душистой садовой земляникой, и Машенька, его пятилетняя внучка, будет взахлёб рассказывать о том, какую огромную красивую бабочку она чуть было не поймала сегодня у реки…

Всё это будет, если, конечно, что-то прояснится с делом, которое на него сегодня повесили. Дело об убийстве актрисы… Костырев, отняв от лица руки, посмотрел на бумаги. Евгении Шиловской… Надо же, оказывается, была такая актриса, и кажется, довольно известная, судя по тому, как всполошилось начальство.

Костырев телевизор смотреть не очень любил, светскую хронику презирал, абсолютно не ориентируясь в чуждом ему мире шоуменов, безголосых певичек, голубоватых певцов и малоумных, но пронырливых режиссёров с претензией на мировую известность. Из всех программ он регулярно смотрел только новости, передачи о животных и фильмы, снятые до 1986 года. Театр Костырев тоже не жаловал, осуждая в глубине души весь его традиционный антураж – реплики, обращённые в зал, наигранные жесты, фальшивые лица, слишком громкий шёпот, неестественную спрессованность времени и страстей, а также невозможность спокойно откашляться в звенящей тишине представления.

Именно поэтому имя и фамилия женщины, дело которой сейчас лежало перед ним на столе, ему ни о чем не говорили. Он отнёсся к делу совершенно спокойно, как будто бы ему поручили расследовать убийство обыкновенной лоточницы, придав делу невесть какое значение. Внимание начальства к этому убийству грозило тем, что все отпускные планы Костырева могли бездарно пропасть в случае пробуксовки расследования. Хотя стояло лето и наблюдалось некоторое затишье в преступном мире, народу на «Петрушке», как всегда, не хватало, и угроза переноса отдыха на осенне-зимний период была весьма реальна.

– Ну, дай бог, дай бог… – И Костырев, усилием воли отогнав от себя предотпускное настроение, попытался сосредоточиться.

Он машинально перебирал снимки с места происшествия. Фотографии чёрно-белые, бездушные. На них были предметы, элементы обстановки, выхваченные вспышкой из сумрака чужого жилища. Костырев давно привык видеть только такие снимки. И еще фото трупов со следами самых чудовищных увечий. Они не вызывали в нем чувства брезгливости, ужаса, страха, а только сугубо профессиональный интерес. Фотоснимки квартиры легли в сторону. Надо будет потом рассмотреть их повнимательнее, решил он. Вот наконец крупным планом тело молодой женщины, разметавшейся на ковре, как будто во сне.

Костырев внимательно вгляделся в фотографию. Нет, он никогда не видел убитую. Ни на экране, ни в театре, ни в жизни, ни на фотокалендаре. Он ничего не знал о ней, не имел ни малейшего представления о ее характере, привычках, наклонностях. Кажется, теперь это называется модным словом «имидж». Интересно, какой у нее был имидж?

С одной стороны, очень хорошо, что у него нет первоначального представления о погибшей. Ее характер сложится постепенно, как мозаика на стенах Исаакиевского собора, из маленьких кусочков смальты, отличающихся друг от друга тончайшими полутонами, возникнет из показаний близких и знакомых о ее привычках, окружении, поступках.

Первый мельчайший штришок, набросок, эскиз – облик жертвы на снимке.

Она довольно привлекательная, – спокойно рассуждал Костырев. – Ухоженная женщина, сразу видно – любила себя. Без бытовых проблем. По всей видимости, не была изнасилована, во всяком случае нет синяков, кровоподтёков, ссадин. – Он присмотрелся. – Ногти не обломаны. Следов борьбы тоже нет, хотя с достоверностью этот факт определит медэкспертиза. Какой у нее был характер? Спокойное, даже несколько умиротворённое лицо убитой не открывало тайну. Могло показаться, что женщина прилегла отдохнуть и заснула, если бы не полуприкрытые веки и струйка запёкшейся крови, сбегающая с виска. Характер повреждений… – Костырев задумался. – Он свидетельствует о том, что удар был нанесён в висок острым предметом, а для этого нужна сила… И сам предмет. Но подобного предмета оперативники не обнаружили, иначе этот факт был бы отражён в протоколе осмотра квартиры. Вариант – орудие убийства исчезло с места преступления. Судя по расстеленной кровати, женщина только недавно встала с постели. И это понятно – утро. Ее разбудил неожиданный посетитель? Она успела накинуть только лёгкий пеньюар с широкими рукавами, отороченными каким-то пухом. – Костырев улыбнулся и поправил очки, постоянно сползающие на кончик носа. – Да, если бы его жена по утрам готовила ему яичницу в таком халате, то он бы ел завтрак вместе с этим пухом. Нет, подобная одежда только для тех, кому не надо по утрам вскакивать по звонку будильника, торопливо собирать детей в школу и в спешке одной рукой готовить мужу завтрак, а другой – красить глаза.

Он отложил фотографию в сторону.

Что же, первоначальное мнение об убитой составлено. Поехали дальше… О натуре хозяйки многое может рассказать ее квартира. Посмотрим еще раз на спальню. На первый взгляд – довольно роскошная. Картины на стенах, мебель иностранного производства, трюмо справа от окна, уставленное многочисленными баночками с кремами, флаконами духов, пудреницами – их что-то уж слишком много… Снимки других комнат. Везде порядок, всё разложено по полочкам… Чувствуется наличие хозяйки в доме. Ах да, у нее же была приходящая домработница. Тогда всё понятно. Конечно, с такими длинными ногтями не очень-то постираешь. Так, идём дальше… Другая комната. Что-то вроде гостиной. Полно радиоаппаратуры, целый угол заставлен. В стенке – полки с аккуратными рядами видео- и аудиокассет, пластинки, папки с бумагами, книги, безделушки, сувенирчики. И всё в абсолютном порядке, ничего не тронуто.

Костырев задумчиво потёр подбородок. Если бы это было банальное квартирное ограбление, то воры не побрезговали бы аппаратурой – ее всегда можно выгодно загнать. Убийство совершено поздним утром, около двенадцати. Следовательно, если бы грабители, рассчитывая поживиться в те часы, когда граждане находятся на работе, вознамерились вынести аппаратуру, то у них был бы большой риск нарваться на бдительных граждан, которые могут сообщить в милицию. Значит, если воры и были, то те, которые на мелочи не размениваются, а берут только деньги, валюту, драгоценности. Наверняка Шиловская была далеко не бедной. Следов взлома нет, следовательно, убийца, если, конечно, он существовал, попал в дом традиционным путём – через дверь. Вариант первый: Шиловская открыла ему, поскольку хорошо его знала. Скорее всего, если в квартире побывали воры, то они люди свои, известные хозяйке, иначе она не впустила бы их. Вариант второй: посетителя хозяйка не знала, но почему-то впустила в квартиру. Третий вариант: домработница… Надо ее допросить. Что же, это как раз работа для Кости Ильяшина. Пусть съездит в больницу, попробует с ней поговорить. Как там ее зовут… Тюрина Мария Фёдоровна, 1931 года рождения. Обнаружена в одной комнате с погибшей Шиловской в бессознательном состоянии. Инсульт. Она могла многое знать о своей хозяйке.

Костырев взял из стола лист белой бумаги, щёлкнул ручкой и вывел жирную чёткую единицу – первый пункт. За единицей последовала лаконическая фраза: «Опросить Тюрину (Ильяшин)». Это было только первое звено в долгой цепи следственных мероприятий. Может быть, оно приведёт не на ту ветку расследования, но убедиться в том, что за ним тупик, – вещь совершенно необходимая. Первоочередная вещь…

Что там еще они нашли?.. Костырев стал листать протокол осмотра, пробегая взглядом страницы, густо исписанные чётким почерком. Потом он достал из сейфа серый бумажный пакет и вывалил на стол содержимое.

Итак, вот пустая упаковка от пантропанола. Что это за лекарство? Для чего оно применяется? Скорее всего, снотворное. Обычное дело – снотворное около кровати и стакан воды, чтобы его запивать. Упаковка пустая, ни единой таблетки не осталось. Отсюда возникает сразу же целый ряд вопросов. Лекарство закончилось постепенно или его выпили сразу, за один присест? Необходимо исследовать кровь на наличие пантропанола, – выводя жирную двойку, подумал Костырев. – Хорошо бы примерную концентрацию знать, если его обнаружат… Действительно ли в упаковке содержалось лекарство, указанное на этикетке. Здесь должно быть сорок таблеток. Интересно, смертельная ли это доза? Через пару дней подоспеют отпечатки пальцев, заключение судмедэкспертов, и тогда он займётся делом вплотную, имея на руках первоначальную массу фактического материала, тех самых кусочков, из которых и будет постепенно складываться мозаика. А сейчас – так, перекопка почвы, подготовительная работа, приблизительная расстановка сил для главного удара.

Отложив пустую упаковку, Костырев осторожно развернул сложенный вчетверо листок бумаги в клеточку, вроде бы вырванный из школьной тетради. Впрочем, если листок и был вырван, то ровный край его говорил об аккуратности и скрупулёзности человека, которому этот листок понадобился, – край был обрезан ножницами. Едва заметные отклонения среза Костырев различил сразу. Письмо написано обыкновенной шариковой ручкой. Почерк нервный, неровный, косой, с сильным наклоном вправо. Летящий, без нажима на ручку. Строчки не касаются линии, а как бы плывут над ней. Размашистая подпись: Евгения Ш. Хвостик на конце, загибающийся книзу.

Поправив очки, Костырев стал внимательно вчитываться в письмо. Оно было небольшое, всего три четверти страницы, ровные поля слева и справа. Обращение, прямое или косвенное, отсутствует.

> Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет в живых. И слава богу, подумаешь ты… Я тоже говорю: слава богу. Это не поступок под влиянием импульса, каприза или увлечения. Я всё продумала, я давно уже запланировала этот шаг, и до сих пор меня удерживало на земле только одно последнее желание – дописать книгу. И вот мой труд закончен, отношения со всеми некогда близкими людьми подошли к своему логическому завершению, и меня уже больше ничто не может удержать в этом мире, даже любовь к тебе, тем более что и она порядком поистрепалась за столько лет. Прощай, я больше не буду мешать тебе. Я ухожу добровольно, потому что чувствую, что никому не нужна. Я больше не могу так жить. Я больше не могу жить. Я больше не могу…