# Частота твоего пульса

Нора Эллис

Сейди Чён — гениальный биометрик. Её жизнь подчинена логике, коду и датчикам, считывающим пульс. В свободное время она клеит крылья из органзы для Комик-Кона и точно знает: в её жизни нет места случайностям и мужчинам в тяжёлой броне.

Но у судьбы скверное чувство юмора. Незнакомец с выставки, заставивший её спорить о финале любимого фэнтези, оказывается Лиамом Хартом — новым куратором её стартапа. Пугающе проницательным инвестором, который читает её код лучше, чем она сама.

Лиам не просто вкладывает деньги. Он вкладывает внимание. А когда враги крадут её разработки, он становится её щитом, рискуя всем ради её имени.

Сейди привыкла быть автономной системой. Но как объяснить разуму, что настоящая свобода — это не когда ты одна, а когда находишь свою точку опоры?

Взрослый, умный роман о том, как два разбитых осколка складываются в нечто большее.

## Глава 1. Крылья из стекла

> «В начале была тьма. Потом — маленький свет в ней, который не просил разрешения существовать».

> «Песнь разбитых королевств», часть первая


— Привет, маленькая фея.

Голос прорезался сквозь плотный гул басов из соседнего павильона, шум толпы и запах озона, смешанный с чужим потом и дешёвым пластиком. Я с силой прижала язык к верхнему нёбу за сомкнутыми зубами — моя стандартная физическая реакция на незапланированные раздражители. Из всего словаря подкатов этот заход был самым ленивым.

Я не стала оборачиваться. Вместо этого сфокусировалась на стенде перед собой.

На чёрном бархате под стеклом лежал кулон. Свет галогеновых ламп ловил его неровно: вспышка синего, вспышка фиолетового. В прозрачной толще скрывалось гранёное хромированное сердце. Идеальная работа. Кто бы это ни сделал, он знал толк в балансе и металлическом напылении.

Я бы узнала этот кулон вслепую. Свой экземпляр «Песни разбитых королевств» я купила на блошином рынке семь лет назад. Истрёпанная обложка, оторванный корешок. Тогда я отдала за неё половину своего недельного бюджета на еду, потому что увидела на обложке хрупкую, но воинственную фею. Главная героиня, Элара, выживала за счёт аналитики, а не магии. Для меня, привыкшей измерять мир в байтах и герцах, история двух рациональных людей, выбравших доверие вопреки математике войны, стала личным якорем.

Ради неё я потратила три месяца выходных. Сейчас жёсткий корсет безжалостно сдавливал мне нижние рёбра, лопатки ощутимо ныли от натяжения проволоки, а на указательном пальце до сих пор саднила мозоль от пассатижей. Мой сегодняшний костюм весил четыре килограмма.

— Поклонница Элары?

Голос раздался совсем рядом, почти над плечом.

Так. Он не отстал.

Я резко развернулась, мысленно формулируя вежливый, но ледяной отказ, призванный сэкономить нам обоим время.

Взгляд, инстинктивно рассчитанный на уровень лица среднестатистического человека, уткнулся в тёмную броню ровно в районе солнечного сплетения. Сто пятьдесят восемь сантиметров моего роста против чужой, подавляющей вертикали. Мне пришлось сильно запрокинуть голову, чтобы найти его лицо. В шее тихо хрустнуло.

Материал его брони мастерски имитировал колотый камень — матовый полимер с глубокими тенями в искусственных трещинах. Отличная балансировка веса для такой массивной конструкции. Выше — чёрная рубашка, расстёгнутый ворот. Резкие скулы, прямой нос. Тёмные волосы пребывали в состоянии выверенного беспорядка, который не требует расчёски.

— Очень оригинально, — ровно произнесла я, удерживая зрительный контакт.

Он стоял расслабленно, перенеся вес на одну ногу.

— Оригинально что? — Его голос прозвучал мягко, почти лениво, но с явным весельем. — Назвать тебя поклонницей Элары?

Я замерла. До меня дошла суть шутки. Я стою прямо под огромным рекламным баннером «Песни разбитых королевств», на плакате герои, я держу в руках сюжетный артефакт. Вывод о моих литературных вкусах не требовал дедукции уровня Шерлока.

Но меня задело другое. Меня задела «маленькая фея».

Дешёвый, заезженный оборот. Я резко развернулась обратно. Тонкая проволока каркаса больно впилась в лопатку под тканью платья.

— Оригинально про «маленькую фею», — парировала я, сохраняя профессиональную отстраненность. — Заготовка из нулевых?

Где-то справа ослепительно сверкнула вспышка фотоаппарата. Белый свет мазнул по его каменной броне, выхватил фактуру моей органзы и исчез, оставив перед глазами плавающие цветные пятна.

Я дышала слишком быстро.

— Или, может, это из-за того, что я маленького роста? — выпалила я. Хоть я и выросла из времени, когда смех над моим ростом застявлял меня переживать, сейчас остановить поток возмущения стало сложно.

Я захлопнула рот, плотно сжав губы, и уставилась на него, ожидая, что он наконец извинится и исчезнет.

Но он не исчез.

— Ммм, — протянул он. Низкий звук завис между нами.

Он не выглядел смущённым или опешившим. Он чуть прищурился, внимательно рассматривая моё пылающее лицо. Затем медленно наклонил голову вбок.

— Ты спрашиваешь, почему я назвал тебя феей. — звучит не вопросительно. Интонация взрослого, пытающегося подтолкнуть запутавшегося школьника к очевидному ответу.

Незнакомец чуть прищурился. Медленно перевёл взгляд за моё левое плечо. Потом за правое. Скользнул глазами по расшитой кристаллами ткани и снова посмотрел мне в лицо. Уголок его рта пополз вверх.

Логика догнала реальность с опозданием.

Четыре килограмма моего собственного инженерного упрямства выступали на полметра с каждой стороны моей спины.

Я буквально стояла в костюме феи.

Моё лицо должно быть выразило понимание, потому что незнакомец продолжал улыбаться. Мне.

И в этот момент я обратила внимание на то, что возвышалось за его собственной спиной. Массивный угловатый каркас. Жёсткие перья из матового полимера с синеватым отливом.

Каэлин.

Только у захватчиков с севера были такие тяжёлые крылья. Это многое объясняло про уровень его наглости.

— Финальная сцена оправдала ожидания? — он протянул руку и легко взял книгу с витрины. Перелистнул несколько страниц, не опуская глаз на текст — жест человека, знающего содержание наизусть.

— Смотря чего вы ожидали, — ответила я.

— Того, чего автор явно не планировал давать, — произнёс он, аккуратно захлопывая томик и возвращая его на стенд. — Да, они заключили военный союз. Но автор просто закрыл дверь перед носом, уйдя от ответа на вопрос, который выстраивался четыреста страниц.

Я втянула сухой, пропахший пылью павильона воздух. Споры о финале были моей больной мозолью.

— Финал логичен, — отрезала я. — Автор оставил право ответа за читателем. Не всё нужно декларировать в лоб.

— Удобный способ защитить сюжетную недоработку, назвав её художественной недосказанностью.

— Каэлин в третьей главе двадцать второй части говорит: «Некоторые вещи меняются тихо». — Я чуть подалась вперёд, игнорируя ноющую боль между лопатками. — Это не случайная фраза. Это ключ к пониманию финала их арки.

Он склонил голову набок, сканируя моё лицо с новым, цепким интересом.

— Двадцать вторая часть, третья глава, — повторил он задумчиво. — Вы цитируете текст с указанием номеров?

— Я помню структуру, если она имеет значение.

— Тогда вы должны помнить, что спустя шесть страниц Элара отвечает ему: «Всё самое важное в итоге говорится вслух». — Он сделал полшага ближе. Дистанция между нами сократилась. — И в финале вслух не проговаривается ничего.

Я сцепила пальцы. Элара тогда смотрела в окно.

— Это демонстрация внутреннего конфликта, — холодным тоном ответила я, заставляя себя не отступать. — Она требует формулировок, он отвечает действиями. Финальная сцена написана на его языке, а не на её.

Он молчал секунду. Уголок его губ дрогнул, трансформируясь во что-то похожее на признание удачного хода.

— Маленькая фея, — произнёс он вполголоса, глядя на сияющий каркас за моей спиной. — С аргументацией размером с боевого дракона.

Интонация была мягкой, изучающей. Это пробивало выстроенную броню куда эффективнее, чем агрессия. Я снова с силой прижала язык к зубам.

— Обычно ко мне так не обращаются, — процедила я.

— Охотно верю. — Он коротко кивнул. — А как обращаются? Я Лиам, кстати.

Ну уж нет. Ни за что.

Поднимаю бровь, складываю губы в то самое выражение, которое обычно приберегаю для людей, спрашивающих пароль от корпоративного вайфая. Молчу.

А может выдать самую отстраненную формулировку, пресекающую дальнейшее знакомство?

— Сейди, вот ты где!

Голос Ханны разрубил нависшую над нами дискуссию. Она вынырнула из толпы косплееров, сжимая в руке массивную пластиковую серьгу. Её взгляд мгновенно просканировал дистанцию между мной и Лиамом, моё напряжённое лицо и его расслабленную позу. Выводы она сделала безошибочно.

Ханна поправила сползающий ремешок кожаной сумки и остановилась рядом.

— Привет, — сказала она абсолютно нейтрально, глядя на него. Слишком нейтрально для Ханны.

— Добрый день, — он ответил всё с той же доброжелательной улыбкой, чуть наклонив голову. И что-то в его взгляде явно зафиксировало моё имя на будущее.

— Нам пора, — бросила я.

Развернулась резко. Металлический каркас натянулся под платьем, край правого крыла задел бархатный стенд с тихим хрустальным перезвоном.

Ханна, не задавая вопросов вслух — что само по себе было подозрительно, — взяла меня под локоть и быстро пошла рядом, пробивая нам путь сквозь плотную, гудящую толпу эльфов и супергероев.

Я не оглядывалась.

***

За исключением спора о финале, день прошёл на удивление хорошо. По крайней мере, я не развалилась на составные части — хотя к вечеру стопы гудели так, будто я всю дорогу шла не по бетонному полу павильона, а по битому стеклу, а плечи ныли под весом крыльев так, что я уже практически физически ощущала форму каждой проволочины каркаса.

Мы бродили ещё шесть часов. Шесть часов лавирования между косплеерами в доспехах из EVA-пены, которые то и дело задевали мои крылья — я извинялась примерно раз в десять минут, чувствуя себя неуклюжим насекомым, вырвавшимся не в тот павильон. Ханна умудрялась выглядеть свежей всю дорогу, хотя подол её наядского платья цеплялся за чужие сумки не реже моих крыльев.

На стенде с крафтом она выторговала серьги с имитацией камней и открытку с осьминогом — тот смотрел с бумаги с таким лицом, будто уже понял всё про мироздание и слегка разочарован. Я нашла принт с Эларой. Небольшой, на плотной матовой бумаге, глубокий чёрный и холодная синева. Убрала в файл, стараясь не помять уголки — руки всё ещё немного подрагивали после разговора у стенда с книгами.

Мы фотографировались с эльфами, которые оказались обычными парнями в кроссовках под балахонами. Съели по хот-догу, обжигаясь горчицей. Посмотрели выступление ростовых кукол.

Забыть о стычке с Лиамом не вышло. Он то и дело попадался на глаза.

У стенда с настольными играми — хохочет так, что даже очередь заражается, хлопает продавца по плечу с видом старого знакомого. Потом — позирует для фото с двумя девушками в капроновых крылышках, поправляет им крепления, чтобы лучше смотрелось в кадре. Заботливый. Прекрасно.

У фотобудки, когда мы стояли в очереди. А он стоял со стаканчиком кофе через несколько стендов от нас, серьезно глядя в свой телефон.

Я слушала, как Ханна разбирает механику инди-игры, к стенду которой мы собирались дойти дальше, и тут он поднял голову от телефона и поймал мой взгляд.

Прямое попадание. Я не успела отвернуться вовремя — как школьница, застуканная за списыванием. Клянусь, это была случайность и дурацкая работа периферийного зрения. Но по его ухмылке выходило, что это была слежка. Он подмигнул.

Я развернулась к очереди с такой скоростью, что крыло чиркнуло по чьей-то сумке. Семь пар до фотобудки. Я считала их про себя, только бы не поворачивать голову обратно.

— Ты знаешь, что с тобой флиртовали? — спросила Ханна уже в метро.

Вагон покачивался, скрипел на стыках. Крылья я так и не сняла — расстегнуть каркас без зеркала было отдельным инженерным упражнением, а связываться с ним посреди вагона не хотелось. Несколько человек оглядывались: дети — открыто, взрослые — исподтишка, один мужчина напротив разглядывал кристаллы с лицом человека, кому любопытна технология, но признаться в этом вслух он готов не больше, чем в любви к сериалам про русалок.

Мне нравилось это внимание. Обычно меня не замечают — не потому что невидимка, а потому что маленькая и хожу быстро, просачиваюсь сквозь толпу, а она даже не успевает расступиться. С крыльями я вдруг стала занимать пространство. Непривычно. Приятно, если честно.

— Что? — переспросила я, глядя в тёмное стекло, где вместо тоннеля отражались мы обе.

— С тобой флиртовали, — повторила Ханна. Не вопрос. Прислонилась к стеклу, ракушки в её волосах тихо звякнули.

— Кто?

— Тот, у стенда с книгами.

А. Ну конечно.

— Он спорил о книге, — сказала я. — Это разные вещи.

Ханна посмотрела на меня с выражением, которое я успела выучить за десять лет дружбы: полное отсутствие желания спорить при полном несогласии.

— Конечно, — сказала она.

Спорить не хотелось. Горло першило от кондиционера, а голова гудела не хуже плеч.

Дома я сняла костюм аккуратно, как снимают что-то, что стоило три месяца работы, упаковала крылья в коробку. В душе смывала с себя весь Комик-Кон вместе с гримом, и под конец в воде осталось что-то среднее между усталостью и странным сожалением — как будто вода забирала вместе с блёстками ещё и ощущение, что я весь день была кем-то другим.

Заварила чай, легла с книгой. Открыла на двадцать второй части, третьей главе. Нашла ту реплику.

«Некоторые вещи меняются тихо», — сказал Каэлин, и не смотрел на неё, пока говорил.

Перечитала сцену дважды.

Лиам был неправ насчёт финала. Это факт, и я готова была подтвердить его под присягой.

Но страницы он помнил правильно. И это раздражало сильнее, чем подмигивание у фотобудки — потому что если человек помнит номера частей и глав так же хорошо, как я, значит, он не просто выцепил случайную цитату, чтобы порисоваться. Значит, он действительно читал.

А это уже не пикаперская реплика про фею. Это что-то другое.

Я захлопнула книгу чуть резче, чем требовалось, и так и не смогла объяснить себе, почему меня это вообще должно волновать.

## Глава 2. Вопрос из зала

> «Элара научилась задавать вопросы так, чтобы ответ на них не мог быть ложью».

> «Песнь разбитых королевств», часть четвёртая

Я опоздала на четыре минуты.

Четыре минуты. В масштабах вселенной — ничто, в масштабах моей сегодняшней презентации — пропасть. Это была исключительно личная катастрофа, масштаб которой в огромном здании конференц-центра осознавала только я. Я выехала с запасом в сорок минут, рассчитывая на спокойную регистрацию и возможность проверить звук до начала сессии, но состав метро замер в тёмном тоннеле между станциями без всяких предупреждений.

Машинист упорно хранил молчание, двери оставались заблокированными, а мужчина напротив меня, прислонившись к дверям, безразлично листал ленту в смартфоне. Я физически ощущала, как время буквально утекает сквозь пальцы, пока я мертвой хваткой вцепилась в неприятно холодный металлический поручень. Ладони начали влажнеть, и под тонким джемпером по позвоночнику поползла неприятная капля пота. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как начинают ныть мышцы поясницы.

Когда поезд наконец с лязгом выехал на станцию и двери разъехались, я выскочила на платформу первой, почти не глядя по сторонам. Каблуки моих туфель дробно и ритмично застучали по металлическим ступеням эскалатора. Когда я вылетела на улицу, дыхание уже сбилось, в горле першило. Я остановилась на секунду перед стеклянными вращающимися дверями комплекса, сделала глубокий вдох и с силой прижала язык к задней стенке зубов за плотно сомкнутыми губами. Эта старая уловка — переключить внимание тела на локальное мышечное напряжение — немного помогла унять предательскую дрожь в коленях и вернуть контроль над дыханием.

В просторном холле стоял гул: перемешивались голоса сотен людей, шум работающих кондиционеров и звон посуды из зоны кейтеринга. Воздух здесь был пересушен и пах озоном от десятков экранов. Я подошла к стойке регистрации под буквой «Ч», на ходу поправляя широкие брюки-палаццо, которые вечно норовили собраться складками, и съехавший ремешок сумки с ноутбуком. Лямка уже начала ощутимо давить на плечо, заставляя меня невольно перекоситься вправо.

Амфитеатр зала «А» был рассчитан на триста мест. Тёмный плотный ковролин жадно глушил шаги, и я почти бесшумно пробралась к середине зала. Красные кресла выглядели представительно, но когда я опустилась на свободное место, пружинный механизм предательски скрипнул. Я тут же поерзала, пытаясь устроиться удобнее, и неловко задела носком туфли чужой рюкзак, стоявший в проходе.

— Простите, — прошептала я женщине справа, даже не взглянув на её лицо.

Я наконец достала блокнот, ощущая кончиками пальцев знакомую фактуру обложки. На сцене уже выступал докладчик. Свет мощных софитов бил сверху, выхватывая деревянную трибуну, из-за чего последние ряды аудитории тонули в густой тени. Я слушала вполуха, методично записывая удачные формулировки и делая пометки о реакциях аудитории: кто-то откровенно скучал, глядя в потолок, кто-то оживленно кивал. Край страницы загнулся под пальцем, я машинально расправила его, чувствуя, как гладкая бумага приятно скользит под кончиком ручки. Мои ступни в туфлях окончательно онемели, а во рту неприятно пересохло. Тело всегда так реагировало на публичное выступление: перераспределяло кровоток, готовясь то ли бежать, то ли сражаться.

— ...таким образом, мы видим, что точность датчика падает при экстремальных нагрузках, — голос докладчика гулко отражался от стен.

За основной частью последовали вопросы. Я старалась фиксировать их в блокноте, отмечая суть, затем выступил ещё один спикер, и наступила моя очередь.

Когда модератор произнёс моё имя, я встала, одёрнула помявшийся джемпер и направилась к сцене. Деревянная трибуна оказалась массивной, с приятной, чуть шероховатой фактурой края, за который было удобно держаться. Я положила блокнот на наклонную полку, прикоснулась к микрофону и отметила качество поворотного шарнира: плавный ход, отличная сборка — инженерная часть мозга привычно оценила конструкцию. Зал передо мной превратился в размытое тёмное пятно из-за слепящего света прожекторов, но я заставила себя смотреть прямо в аудиторию, фокусируясь на центральных рядах.

Через две минуты ледяной холод в пальцах отступил. Я погрузилась в профессиональное спокойствие.

Я говорила о «Пульсе». О нашем алгоритме, который обрабатывал сигнал на самом устройстве, не требуя постоянной связи с облаком. О том, как мы синхронно снимаем ЭКГ, вариабельность сердечного ритма, микроизменения температуры кожи и кожно-гальваническую реакцию.

— Наша модель оценки стрессовой нагрузки анализирует комплексные паттерны, — произнесла я в микрофон, чувствуя, как голос обретает привычную уверенную плотность. — Цель устройства — оценить вероятность синкопального состояния и признаков критического переутомления до появления очевидных симптомов у пользователя.

Я нажала кнопку кликера, чтобы переключить слайд, но он не среагировал. Пришлось вдавить кнопку чуть сильнее, до заметного щелчка пластика, и только тогда график на экране за моей спиной сменился. Я сделала короткий глоток воды из стакана, стоявшего на трибуне, чтобы убрать сухость в горле.

Это была моя территория. Данные, тесты, модели и бесконечные таблицы, на которые ушли месяцы работы. Я скользила взглядом по рядам, которые видела без труда, отмечая мелкие детали: мужчина в очках с толстой оправой перестал листать программу и наклонился вперёд; кто-то в третьем ряду отложил телефон и начал делать пометки. Верхние ряды были погружены в полумрак, и с трибуны их почти не было видно, поэтому я избегала смотреть туда, концентрируясь на тех взглядах, которые могла различить.

— Существующие решения либо жертвуют точностью ради энергоэффективности, либо автономностью ради точности, — сказала я, опираясь руками о прохладные края трибуны. — Мы нашли третью позицию.

Последний слайд высветился на экране. По залу прокатилась волна аплодисментов, и по их плотности я поняла, что аудитория действительно слушала. Я позволила себе короткий кивок и шагнула чуть в сторону.

— Вопросы? — спросил модератор.

В воздух взметнулись несколько рук. Первые три вопроса были стандартными: производственная масштабируемость, регуляторные требования, возможность интеграции в больничные системы. Я отвечала чётко, ссылаясь на конкретные разделы нашей документации. В зале было душно, мощный кондиционер гудел где-то под потолком, и поток холодного воздуха периодически опускался прямо на мои плечи, заставляя кожу покрываться «гусиной кожей».

— Есть ещё вопросы? — модератор посмотрел в зал.

В самом последнем ряду, там, где свет софитов рассеивался и превращался в серую дымку, поднялась рука.

Мужчина встал. Из-за контрового освещения я видела только тёмный силуэт: высокий рост, широкие плечи. В том, как он поднялся с кресла — без лишней суеты — чувствовалась уверенность.

— Вы описываете алгоритм отсева шумов как ключевое конкурентное преимущество, — произнёс он.

Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и он говорил так, будто каждое слово имело свой точный вес. Знакомая интонация мазнула по памяти, но мозг инженера уже переключился на обработку сути вопроса.

— Вы говорите о точности в клинических условиях, — продолжил мужчина, и гул зала мгновенно стих. — Но клинические условия контролируемы по определению. Какова точность оценки стрессовой нагрузки в условиях реального использования: физическая активность, термическая нагрузка, электромагнитные помехи от других носимых устройств?

Вопрос пришёлся ровно по тому месту, которое мы месяцами пытались стабилизировать в лаборатории. Человек в дальнем ряду прекрасно понимал, где именно ломаются подобные технологии при выходе в реальный мир. Три дня назад в лаборатории Элай предупреждал меня, что полевые данные станут главной мишенью для критиков, но я отмахнулась из-за нехватки места на слайдах. Сейчас пришлось признать, что он оказался абсолютно прав.

Я снова прижала язык к зубам за закрытыми губами, собираясь с мыслями. Я знала ответ, потому что у меня были данные полевых тестов.

— Полевые испытания показали снижение точности модели на семь процентов при высокоинтенсивной физической нагрузке, — мой голос прозвучал ровно и профессионально, хотя я чувствовала, как напряглись мышцы шеи. — По остальным параметрам отклонение в пределах допустимого коридора. Данные есть, они не вошли в презентацию из-за лимита времени, но я готова их предоставить.

Он не стал спорить сразу. Силуэт чуть склонил голову набок, обдумывая услышанное. Эта пауза и этот наклон головы отозвались во мне острой вспышкой узнавания, будто дежавю.

— Семь процентов — это граничное значение для медицинского применения. Как вы планируете с этим работать?

— Мы работаем с этим уже сейчас, — я чуть вскинула подбородок, глядя прямо в тёмную фигуру. — Следующая итерация алгоритма включает адаптивную калибровку под двигательный паттерн пользователя. Предварительные результаты — снижение погрешности до трёх процентов.

— Когда? — вопрос прозвучал мгновенно, без раздумий.

— Через четыре месяца у нас будет достаточно данных для публичной демонстрации.

Он кивнул и сделал короткую пометку в своём блокноте. А затем начал садиться. В момент, когда его фигура опускалась на кресло, он повернулся вполоборота к проходу, чтобы потянуть сиденье вниз, и рассеянный свет от дежурных ламп на полу на секунду мазнул по половине его лица.

Тёмные волосы. Знакомый профиль.

Воспоминание щёлкнуло безошибочно. Стенд с книгами. Тёмные крылья из почти чёрного каркаса. Спор о финале двадцать второй части.

Лиам.

Мои пальцы крепче сжали край трибуны, пока я переваривала этот факт, стараясь сохранить выражение лица каменным. У меня не было времени задерживаться на этой мысли, потому что модератор уже благодарил меня и объявлял следующего спикера. Я спокойно собрала блокнот, аккуратно задвинула микрофон и покинула сцену, чувствуя, как ноги стали ватными.

Хоть профессиональное спокойствие на меня и снизошло, после выступления мне остро требовалась передышка от зала и этих прожекторов. Я вышла через дверь возле сцены.

В коридоре было прохладно и пусто. Автомат с водой гудел компрессором у дальней стены, ритмично подрагивая. Я остановилась, чувствуя, как ремешок сумки врезается в плечо, и стянула его чуть ниже, поправляя воротник. Рядом со мной мужчина в мятом пиджаке с громким пластиковым треском свернул крышку бутылки с газировкой. Этот резкий бытовой звук выдернул меня из задумчивости.

Я нащупала в сумке свою бутылку воды. Она уже не была такой холодной, какой я её купила, вокруг неё по подкладке сумки скопился конденсат. Я отпила немного и подняла голову. Напротив автомата, у входа в следующий зал, стоял высокий спонсорский баннер. Синий логотип инвестиционного фонда, а на регистрационном столике рядом — нераспечатанная стопка синих лент для бейджей. Точно таких же, как те, что выдавали на входе представителям венчурных компаний.

Память инженера сработала автоматически, вытаскивая визуальный фрагмент минутной давности: когда мужчина в дальнем ряду садился на место, на его груди мелькнула точно такая же синяя полоска.

Значит, парень с Комик-Кона пришёл сюда не как студент и не как разработчик соседнего стартапа. Он пришёл изучать проекты. Оценивать риски. Слушать цифры.

Как интересно получается. Папа бы сказал: «Как тесен мир». Сейчас я бы с ним согласилась.

Телефон в кармане брюк коротко завибрировал.

Я достала его, касаясь экрана прохладными пальцами. На экране светилось сообщение от Ханны: «Как прошло?»

Я быстро набрала: «Нормально».

Это было чистой правдой. Я ответила на сложный технический вопрос, я защитила свои данные. Доклад состоялся.

Я заблокировала телефон, перекинула сумку на другое плечо и толкнула тяжёлую дверь, возвращаясь в зал, где только что выступал человек, который, похоже, решил проверить мой алгоритм на прочность.

## Глава 3. Горький кофе

> «Ожидание — это отдельный вид работы. Ему просто не учат».

> «Песнь разбитых королевств», часть вторая

Две недели после конференции — такой особый тип времени. Оно не тянется, не летит: оно существует параллельно с тобой, тяжелое и вязкое, пока ты ждёшь решения, которое от тебя совершенно не зависит. Я чувствовала это ожидание почти физически — в пересушенном воздухе лаборатории, который раздражал слизистую носа, в навязчивом, циклическом гуле серверов, который, казалось, резонировал с моей собственной тревогой, заставляя виски слегка пульсировать.

Комитет по финансированию рассматривал заявки от восемнадцати проектов. Наш был одним из них. Это была просто статистика, сухие цифры, а не трагедия мирового масштаба — мне удавалось удерживать этот холодный, отстранённый взгляд примерно восемьдесят процентов рабочего времени. Оставшиеся двадцать я тратила на бесконечный пересчёт бюджета, мысленное переписывание вводных абзацев заявки и вопрос «что, если» в его самых деструктивных и бесполезных вариациях. Я сидела за своим столом, уставившись в монитор, где ряды цифр и графики расплывались в серые пятна, и неосознанно крутила на пальце тонкое кольцо — привычка, которая всегда выдавала мою внутреннюю лихорадку. Кожа под кольцом покраснела от постоянного трения.

Элай подошёл к моему столу в среду, с кружкой кофе, которую поставил передо мной без спроса. От керамики шёл густой пар, пахнущий пережаренными зёрнами и офисной рутиной, смешанной с чем-то металлическим.

— Ты пьёшь уже четвёртую сегодня, — сказал он, облокачиваясь на косяк. — Это плохой знак?

Я перевела взгляд с экрана на его руки. Элай знал, что я перестаю считать чашки только в периоды глубокого стресса. Я выпрямила спину, чувствуя, как хрустнул позвонок между лопатками, и потянулась к кружке, обжигая пальцы.

— Это статистически недостаточная выборка, — отозвалась я, делая маленький глоток. Горячая жидкость обожгла язык, и я поморщилась.

Элай Накамура был моим коллегой уже три года — немного взъерошенный, с привычкой думать вслух, которая сначала раздражала, а потом стала неотъемлемой частью нашего рабочего пейзажа.

Это человек, который поверил в меня: молодую низкорослую аспирантку, пришедшую к нему с сырыми идеями. Вместе с ним мы довели эти мысли до ума и начали работу над «Пульсом». Хоть он и руководил нашей группой, профессорское прошлое помогало ему работать с нами как с равными. Вся наша группа — восемь человек, небольшой, но сплочённый стартап, выросший из университетского исследования. Теперь мы гордо звались Pulse Dynamics и арендовали лабораторию в университетском парке.

На нём была его вечная серая толстовка с растянутыми манжетами, а за ухом, как всегда, торчал карандаш, готовый к работе. Он занимался алгоритмической частью нашего проекта: написал первый вариант фильтра шумов и убедил меня, что адаптивная калибровка возможна раньше, чем я была готова в это поверить.

— Они скажут «да», — сказал он, засовывая руки в глубокие карманы толстовки и переминаясь с ноги на ногу.

— Ты не знаешь этого.

— Нет. Но у нас лучшие данные в подборке. Я видел другие заявки.

Я замерла, так и не донеся кружку до губ. На секунду в кабинете стало неестественно тихо, слышно было только гудение кондиционера.

— Ты не должен был видеть другие заявки, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжалось. Это ведь конфликт интересов, даже если бы его допустили к документам как эксперта, он был заинтересованным лицом. Надеюсь, это не всплывёт. Иначе мы можем забыть о финансировании навсегда.

— Не должен, — согласился он без тени раскаяния, лишь слегка приподняв брови. — И всё равно — у нас лучшие данные.

Я решила, что лучше промолчу. Пусть так. Он ответственный человек, и всегда был осторожен, если дело касалось репутации проекта.

Я сделала еще глоток. Кофе был горьковатым — Элай всегда делал его чуть крепче, чем нужно, — но тёплым. Это было именно то, что мне требовалось в среду, в половине четвёртого дня. Тепло начало медленно разливаться по грудной клетке, немного ослабляя зажим, который сдавливал лёгкие последние несколько часов.

В пятницу вечером Ханна утащила меня в кофейню на углу нашей улицы — маленькое место с шершавыми деревянными столами и светом такой степени теплоты, который делал всё окружающее чуть менее тревожным. За окном сгущались синие сентябрьские сумерки, а внутри пахло корицей, молотым зерном и уютом. Мы взяли латте, Ханна заказала ещё пирог с черникой и разрезала его пополам без лишних слов, аккуратно отодвинув в сторону вазочку с сухими цветами, чтобы освободить место.

Ханна и я познакомились на первом курсе университета, в бесконечной очереди в столовую. Она стояла передо мной и читала книгу, держа поднос в одной руке и том в другой, умудряясь делать это без единого столкновения с окружающими — что при очереди в двадцать человек было маленьким подвигом. Я помню тот запах влажных шерстяных пальто и дешёвого супа, в котором Ханна выглядела совершенно инородным, прекрасным элементом.

Я попросила её подвинуться, потому что мне нужно было забрать свой поднос. Она отошла, не отрывая взгляда от страницы, и бросила: «Извини, тут хорошее место».

Это было всё. Начало дружбы.

Ханна была человеком, который умел полностью уйти в книгу и при этом оставаться в мире. Редкий навык — большинство людей либо читают и выпадают из реальности, либо читают и не успевают уйти никуда. Ханна делала и то, и другое одновременно.

Я завидовала этому. У меня с книгами было иначе: я или читала, или жила. Одновременно не получалось. Я всегда погружалась так глубоко, что реальный мир превращался в нечёткие, серые декорации.

За десять лет дружбы Ханна видела меня в самых разных состояниях. Она видела меня в первый год аспирантуры, когда я почти не спала и питалась преимущественно кофе и чем-то в коробочках из автомата. Мои глаза тогда были красными, а пальцы вечно подрагивали от переизбытка кофеина. Видела меня, когда первый грант закрылся раньше, чем проект успел заработать, и я три дня не выходила из квартиры, завернувшись в старый плед, как в кокон. Видела меня, когда что-то начинало работать — по-настоящему работать, не на бумаге, — и я звонила ей в одиннадцать вечера только чтобы сказать об этом вслух, захлёбываясь от восторга.

Она каждый раз приходила. Или приезжала. Или писала в три ночи именно тогда, когда нужно было услышать что-то человеческое.

— Расскажи мне про датчик, — сказала она, обхватив свою чашку ладонями и внимательно глядя на меня.

Хоть она неправильно его назвала — «носимый биометрический сенсор раннего выявления стрессовых и предобморочных состояний»— суть была не в названии. Я посмотрела на неё. Ханна работала дизайнером интерфейсов и обычно вежливо пропускала мимо ушей технические детали моей работы — не из равнодушия, а из честности: она знала, что не сможет оценить то, чего не понимает, и предпочитала не делать вид. Сейчас она смотрела с такой концентрацией, что я невольно выпрямилась.

— Зачем тебе? — спросила я, ковыряя вилкой край пирога. Металл звякнул о керамику тарелки.

— Потому что ты неделю ходишь с таким лицом, что мне хочется или обнять тебя, или встряхнуть. И я подумала, что лучше сначала разобраться, чего именно ты боишься.

Я отправила в рот кусочек пирога. Черника была кисловатой, хорошей. Её вкус на мгновение переключил моё внимание с внутренних страхов на реальность, на текстуру теста, на тепло чашки.

— Я не боюсь, — сказала я, медленно катая языком по нёбу кусочек выпечки.

— Сейди. — Голос звучал укоризненно. Я подняла взгляд. Так и есть, она видела меня насквозь.

— Я беспокоюсь. Это другое. — Я отставила тарелку и скрестила руки на груди, неосознанно защищаясь от её проницательности.

— Ладно. Беспокоишься о чём?

О том, что три года работы могут упереться в решение людей, которые понимают в инвестициях больше, чем в биосенсорике. О том, что семь процентов погрешности при нагрузке — критическое значение, и Лиам (тот самый с Комик-Кона — теперь я называла его так в голове, когда снова и снова прокручивала своё выступление) был прав, задав этот вопрос. И именно это мешало мне, а не его правота сама по себе. Его силуэт и голос в тот момент — сосредоточенные, серьёзные — всплыли в памяти так ярко, что я на секунду зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. О том, что следующая итерация алгоритма требует ресурсов, которых у нас пока нет, и без финансирования мы будем делать её в три раза дольше, буксуя на месте.

— О том, достаточно ли хорошо я объяснила, почему это важно, — сказала я, глядя в окно. На стекле отражался свет лампы, создавая иллюзию звёзд в пустоте. Это то, что грызло меня все эти недели. Руминирующие мысли в голове: «а что если надо было делать упор на этом, а что если надо было сказать так» — не давали покоя ни днём, ни ночью.

Ханна смотрела на меня с той тщательностью, с которой она изучала сложные технические задания от заказчиков — пытаясь понять, что именно говорится, а что стоит за этим фасадом. Она чуть прищурилась, изучая мой профиль.

— Ты хорошо объяснила, — сказала она. — Я была на двух твоих презентациях. Ты всегда хорошо объясняешь.

— Одна хорошая презентация не равна правильному решению комитета.

— Нет. Но это то, что от тебя зависело. Остальное — нет. — Она взяла кофе и сделала глоток, не сводя с меня глаз. — Кстати. Ты говорила, тот тип с Комик-Кона... он был там? На конференции?

Пауза была на полсекунды короче, чем мне хотелось бы. Я почувствовала, как к щекам приливает тепло. Почему-то. С чего бы это?

Я приписывала парню, задавшему нужный вопрос, слишком значимую роль. Его вопрос был хорош и точен, может, он заинтересован нашим проектом? Может, он донесет информацию до начальства и нам дадут финансирование?

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально буднично, глядя в кружку, будто там скрыта тайна мироздания.

— И?

— И задал хороший вопрос. Технически грамотный.

— Он задал хороший вопрос, — медленно проговорила Ханна, и в её глазах заплясали лукавые искорки. — А краснеешь ты почему?

Это мне и самой интересно. В парне ничего особенного. Я буквально видела его полтора раза в жизни: на Комик-Кона, где он взбесил меня неправильным толкованием финала любимой книги, и в полумраке конференции, где он задал правильный вопрос. Но почему-то его образ всплывал в голове чаще, чем хотелось бы.

А, и да, он мне снился. Я думаю, на фоне усталости, переживаний о проекте, подобный сон вполне мог присниться. Почему я краснею, спрашивает Ханна? Ну, сон был… не совсем обычный.

Не было остальных слушателей, не было микрофона и необходимости оправдываться за статистические погрешности. Был только полумрак и он. Лиам стоял так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела, хотя он не касался меня — ни пальцем, ни даже рукавом пиджака.

Я всё ещё была на сцене и пыталась собраться с мыслями для ответа на его вопрос. Он смотрел на меня сверху вниз. Он высокий. За спиной — чёрные крылья. А я всё та же Сейди с конференции.

— Сейди… — его голос прозвучал низко, бархатно, едва вибрируя в тишине. Я физически ощутила, как его дыхание коснулось моей щеки, заставив кожу покрыться мурашками. — Твои семь процентов… ты уверена, что это погрешность, а не нечто большее? — крылья за его спиной сделали ленивый взмах, и меня окатило волной воздуха.

Он наклонился ещё ближе, и я замерла, боясь вдохнуть. В его голосе не было иронии, только странная, почти пугающая интимность. Он произносил слова так медленно, что каждое из них отдавалось у меня где-то внизу живота, заставляя пульс сбиваться с ритма. Я чувствовала, как его присутствие обволакивает меня, лишая способности мыслить рационально, оставляя лишь обострённое, почти болезненное желание сократить это последнее, крошечное расстояние…

Я проснулась в то утро в поту. И в абсолютном ошеломлении на собственный мозг. Да, я вспоминала конференцию часто. Да, я переживала. Да, Лиам внешне был в моём вкусе. Внешне. Но выдавать такое…

Я проигнорировала вопрос Ханны. Скорее всего, она сочтёт это волнением и нежеланием будоражить тему проекта. А я умолчу о таком предательстве собственного подсознания, и уберегу себя от ещё большей красноты и стыда.

— Ладно, — сказала она в итоге, оставляя эту тему. Но её «ладно» прозвучало с тем тоном, который означал: «я знаю тебя и вижу насквозь».

Она пила кофе, очень невинно, с тем выражением лица человека, который в жизни никого ни в чём не обвинял, но при этом знает какую-то очень забавную тайну.

Я съела оставшийся кусок пирога, чувствуя, как сладость оседает на языке, притупляя тревогу.

— Мне нужно закрыть семь процентов, — сказала я, сжимая вилку в пальцах. — Адаптивная калибровка. У нас предварительные результаты дают три.

— Звучит хорошо.

— Да. Хорошо.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться, — сказала Ханна, мягко накрыв мою ладонь своей. Её кожа была прохладной и сухой.

— Я не беспокоюсь.

— Конечно. — Она поставила кружку на стол с тихим, финальным стуком.

Мы досидели до закрытия кофейни. Ханна рассказывала про сложный проект — корпоративный сайт с требованиями, которые противоречили друг другу на уровне технического задания, — а я слушала, кивала и иногда задавала уточняющие вопросы. И это было хорошо: конкретные чужие проблемы всегда немного вытесняли абстрактные, размытые свои. Мы вышли на улицу, когда фонари уже горели ровным жёлтым светом, и прохладный вечерний воздух ударил в лицо, окончательно протрезвляя.

Дома я открыла ноутбук и просмотрела полевые данные ещё раз. Семь процентов при нагрузке. Три — в следующей итерации. Мы это закроем. Я это знала. Свет от экрана отражался в моих очках, а за окном шелестел ночной дождь, барабаня по подоконнику.

Я закрыла ноутбук и взяла книгу. Она была тёплой на ощупь, пахла старой бумагой и приключениями.

«Некоторые вещи меняются тихо», — сказал Каэлин.

Иногда я думаю, что он говорил не о королевствах. Я долго смотрела на эту строчку, пока слова не начали двоиться в глазах от усталости.

***

Ожидание решения — это работа. Она так не называется, она нигде так не обозначается, в резюме её не пишут и в рабочие планы не включают. Но это работа: держать уровень функциональности, пока часть тебя ждёт снаружи рабочего контекста. Это состояние постоянного напряжения в плечах, которое не проходит даже во сне.

В те две недели я работала в три раза тщательнее, чем обычно. Это была компенсация: если результат за пределами контроля, я делаю то, что в моём контроле, хорошо. Протоколы — чисто. Данные — проверены дважды. Документация — обновлена до последней запятой. Мой стол сиял непривычной чистотой, всё было разложено по папкам, цветам и категориям.

Адам заметил на пятый день второй недели ожидания. Он стоял за моей спиной, глядя в мой монитор, и я чувствовала его тяжёлый взгляд, от которого между лопатками неприятно покалывало.

— Ты в третий раз обновляешь один и тот же файл, — сказал он.

— Я добавила примечание. — Я не оборачивалась, сосредоточенно печатая. Клавиши щёлкали под пальцами слишком громко в тишине кабинета.

— Маленькое?

— Существенное.

— Покажи.

Я показала, чуть отодвинувшись на стуле, чтобы он мог видеть экран. Колёсико кресла скрипнуло. Примечание было на три слова. Адам смотрел на него минуту. Его лицо оставалось непроницаемым, только в уголках глаз залегли тени от недосыпа.

— Сейди, — сказал он.

— Что?

— Сейди, это примечание говорит«см. раздел три».

— Я знаю. — Мой голос прозвучал чуть резче, чем я планировала. Я сжала в руках шариковую ручку до побелевших костяшек.

— Это примечание ничего не добавляет к пониманию документа.

— Оно добавляет структурную связность. — Я наконец повернулась к нему, стараясь не выпустить ручку из рук.

Адам посмотрел на меня долго. Потом на документ. Потом снова на меня. В его взгляде промелькнула усталость, смешанная с глубоким, почти отеческим сочувствием.

— Пойди выпей кофе, — сказал он мягко, положив руку мне на плечо. Ткань его рубашки была прохладной. — Без ноутбука.

Я пошла выпить кофе без ноутбука. Сидела на кухне, глядя в окно на пустую парковку, где редкие капли дождя рисовали на асфальте узоры, и это помогло примерно на сорок минут. Потом пальцы снова начали нервно искать клавиатуру, даже когда я держала кружку.

Этим вечером Ханна делала то, что умела лучше всего: создавала тепло без видимых усилий. Мы сидели у неё в гостиной, я — в глубоком кресле, в котором почти утопала, она — на полу, перебирая свои эскизы. На столе горела свеча в стеклянном подсвечнике, и её пламя чуть подрагивало от сквозняка, отбрасывая длинные тени на книги.

— Расскажи мне про самый страшный момент в проекте, — сказала она, не поднимая головы, перекладывая листы.

— Что? — я вздрогнула, вырванная из своих мыслей.

— Самый страшный. Не в смысле плохой — в смысле тот, когда ты думала: это не получится.

Я задумалась, глядя на танцующий огонёк свечи. Свечной воск стекал по стеклу, застывая причудливыми каплями.

— Первая версия алгоритма давала погрешность в четырнадцать процентов. Мы думали, что проблема в аппаратной части. Потратили три месяца. Проверяли каждый контакт, каждую пайку. Потом Элай нашёл ошибку в базовом коде — одна строчка. Лишняя запятая, понимаешь? Вот тогда я думала: если мы не нашли это за три месяца, что ещё мы не нашли. Это было ощущение полного провала, как будто земля уходит из-под ног.

— И?

— Нашли всё остальное. За следующие два месяца. Работали сутками, спали в лабе на сдвинутых столах.

— Значит, это была просто точка, — сказала Ханна, поднимая на меня взгляд. В её глазах отражалось пламя свечи. — Не конец.

— Да. Просто точка.

Ханна кивнула и вернулась к своим рисункам, шурша бумагой.

— Это ожидание — тоже просто точка. Не конец.

Я смотрела на неё — спокойную, уверенную, такую настоящую в этом полумраке.

— Ты очень прямолинейная, — сказала я, чувствуя, как напряжение в груди наконец начинает отступать, позволяя вздохнуть полной грудью.

— Я очень эффективная, — поправила она и взяла кружку, чуть улыбнувшись краем губ.

## Гла