Dante OUR
Кто Я?..

Запись первая

Вопросы без ответов

Кто я?

Я задаю себе этот вопрос, сколько помню себя.

Кто Я? Для чего появился на свет? Моё предназначение? Каковы мои цели?

Очень много вопросов, на которые никто не даёт мне ответов.

Самое раннее, что я помню: конец 2002 года. Мне пять лет. Я нахожусь в Доме Гильдейского Потомства — Чанё-вон. Повздорил с мальчишкой из моей группы, уже не вспомню из-за чего. Помню только, что он назвал меня отщепенцем. Это слово кольнуло меня. Задело за живое. Рука сама сжалась в кулак и метнулась вперёд. Удар пришёлся прямо сопляку в нос. Хруст. И сразу же — кровь. Алая. Красивый цвет. Она залила всё его лицо. Капала на чистый кафельный пол.

Воспитатели сразу сбежались на его крик. Их голоса слились в тревожный гул: охи, ахи, вздохи. Их руки тянулись к тому мальчишке, вытирали кровь, прижимали тампоны к носу, успокаивали. Никто не взглянул на меня. Никто не задал мне вопрос. Ни один из них. Абсолютно все принялись жалеть его, а меня ругать. Обвинения сыпались на меня, заставляя съёживаться.

— Как ты мог?

— Дикарь!

— Немедленно извинись!

«За что?» — промелькнула мысль в голове. Я ведь защищал свою честь. Я был оскорблён, и обидчик получил по заслугам. Это казалось мне логичным. Правильным. Но их искажённые непониманием и осуждением лица говорили об обратном. Их интересовал только разбитый нос того маленького ублюдка. Мои мотивы. Мои обиды. Они никому не нужны. Я был для них пустым местом.

Родителей вызвали на Совет.

Я знал, что это такое — специальное собрание за закрытыми дверями, где решали судьбу провинившихся. Я ждал в пустом коридоре, прислонившись лбом к холодной стене напротив. Пришли только моя мама — Ан Сона. Отец, Ан Санхёль, не пришёл. До меня доносились обрывки фраз, которые бросал заведующая. Голос мамы звучал тихо. Её отчитывали так, будто это она врезала тому выродку.

Когда мама вышла, я увидел её бледное от усталости лицо. Она молча взяла меня за руку. Её пальцы были холодными. Мы молча пошли домой. Лучше бы она ругала меня. Потому что от молчания я нервничал куда больше. Лишь на полпути она сказала, глядя прямо перед собой:

— Минхо… Лучше бы обошёлся словами. Кулаки — выбор слабого духом.

Я ничего не ответил. А что я мог сказать против этой несправедливости? Я не чувствовал вины. Внутри было только острое чувство обиды. Чувство, что тот сопляк получил гораздо меньше, чем того заслуживал.

По дороге домой мы встретили отца. Он шёл нам на встречу, его шаги были чёткими и быстрыми. Увидев нас, он замедлил ход, рот приоткрылся, чтобы что-то сказать. Но мама сделала вид, что не заметила его, чуть прибавив шаг. Я опустил глаза и сделал тоже самое. Отец стал причиной моей второй, ещё более горькой обиды в тот день. Он не пришёл. Не заступился за меня. Я чувствовал его взгляд на спине, пока мы не свернули за угол.

Вечером я лежал в кровати и смотрел в потолок, по которому ползли тени от фонаря за окном. Я снова и снова прокручивал в голове тот момент. Удар, хруст, лица воспитателей. Был ли я прав? Да. Я уверен в этом. Но почему тогда всё пошло не так? Почему жалели того пацана, а не меня? Может, потому что ему была нужна помощь? Но разве я не заслужил хоть толику сочувствия и понимания? Новые вопросы…

И снова — ни одного ответа.

В голове чётко сформировалась мысль: «Система». Им всё равно. Им не нужно вникать. Раз их не волнует всё это, то и я не буду ломать голову. Это решение принесло странное облегчение. Я повернулся на бок и закрыл глаза, пытаясь заснуть под шум лёгкого ветра за окном.

Следующее моё воспоминание относится уже к моим шести годам. 2003 год. Школ Нефритового Клинка. Средняя школа по качеству обучения. Не самая лучшая в моём родном городе Кисане, но и не самая худшая. Так мне сказала мама, когда мы покупали школьную форму. Тёмно-синий китель с нефритовой пуговицей у воротника. Ужасный воротник. До сих пор помню, как он натирал мне шею.

В первый день я стоял у двери первого курса и чувствовал на себя множество взглядов. В группе было тридцать детей, считая меня, и я был единственным новеньким. Они все уже были знакомы друг с другом. Сидели, сбившись в кучки, перешёптывались, перебрасывались записками. Возможно, они были из одного Дома Гильдейского Потомства.

Мне было неинтересно это выяснять.

Их лица, казались подозрительно похожими — одинаково оживлёнными, одинаково чужими. Никто из них не внушал мне доверия. И моё предчувствие не обмануло.

Спустя несколько дней, на перерыве, когда я подошёл к учительнице спросить о задании, кто-то сильно толкнул меня в спину. Я едва удержал равновесие. Обернувшись, я увидел его — Хан Вачжина. Он был крупнее большинства наших одногодок, с толстым, непропорциональным подбородком. Он пытался сделать вид, что это было случайно, разводя руками в наигранном недоумении. Но его ухмылка, кривая и самодовольная, которая не смогла спрятаться на его мерзкой роже, всё выдала.

До боли знакомая ярость закипела во мне. Когда он повернулся ко мне спиной, я без раздумий сделал шаг вперёд, схватил его за воротник и потянул на себя. Хотел, чтобы он упал. А потом без особых усилий добил бы его. Но он не упал. Развернулся с неожиданной проворностью, и его толстая рука потянулась к моей шее. Резкий запах пота ударил в нос. Я инстинктивно вывернулся, ударил его по руке, сделал подножку и толкнул в сторону доски.

У доски снизу была приколочена металлическая плашка для мела. Вачжин ударился об неё щекой. Затем закричал. На его щеке красовался кровавый порез. Крови было не так много, как тогда, в Чанё-воне, но было достаточно.

Достаточно для того, чтобы за этим инцидентом последовала знакомая суета.

Снова вызвали родителей. Снова отец не пришёл. Снова мама, бледная, со сжатыми губами, слушала о том, какой её сын плохой. Мама Вачжина тоже пришла. Она была удивительно маленькой и хрупкой, в сравнении с рядом стоящим сыном. «Как у такой женщины родился такой кабан?» — пронеслось у меня в голове. Но больше, меня удивило её поведение. Она не кричала, не возмущалась. Просто тихо подошла ко мне, опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне, и спросила спокойным, усталым голосом:

— Почему ты так поступил?

Я молчал. Уже не имело значения, что я скажу. Мой поступок был фактом.

Их фактом.

Мамы извинились друг перед другом за поведение своих детей. Наставник смотрел на меня с нескрываемым раздражением. Дети в классе перешёптывались, бросая косые взгляды в мою сторону.

Изгой.

И снова, уже в который раз, всплыли те же вопросы: «За что?», «Почему я?». Но к ним прибавился ещё более важный: «Почему за несправедливость по отношению ко мне, остаюсь виноватым я?».

В тот вечер я сделал вывод.

В том возрасте он казался мне правильным.

Если система всегда принимает сторону того, кто громче кричит или выглядит более пострадавшим, если сопротивление только усугубляет вину, то, может быть, не сопротивляться? Может, стоит принять эти правила?

Проверка теории не заставила себя ждать.

Через неделю в школу приехал передвижной зоопарк. Детей и их родителей рассадили в общем холле. Воздух пропах животными. Рядом со мной, к моему удивлению, сидел отец. Он молча уставился кудо-то перед собой.

Я пытался наблюдать за животными: обезьянкой в красной жилетке; попугаем, повторяющим бессмысленные слова; крокодилом, которому пасть замотали скотчем. Но моё внимание рассеивалось. Мальчишка, сидевший прямо перед мной, что-то оживлённо обсуждал со своим соседом. И вдруг, тот обратился к нему, явно коверкая имя:

— Эй, Рамён, смотри!

Нелепое прозвище, как название лапши. Я фыркнул. И этого хватило.

Мальчишка резко обернулся. Его лицо исказилось от мгновенной злости.

— Надо мной смеёшься? — Прошипел он. Его глаза сузились. — Я тебе челюсть выбью, урод!

Я, инстинктивно, повернулся к отцу. Ждал, что он что-то скажет. Хоть слово. Хоть окрик. Хотя бы взгляд… Он ведь должен был защитить. Он же сидит рядом и точно слышал.

Но отец не шелохнулся. Он не отвёл взгляда от сцены с дрессировщиком, его лицо оставалось абсолютно каменным.

В тот момент внутри что-то надломилось. Я помню это чувство. Сковывающая обида разлилась по всему телу, достигнув сердца. Я понял. Я был совершенно один. На этого человека, что звался моим отцом, нельзя было положиться. Он не станет защищать меня. К сожалению, я потратил слишком много лет, чтобы понять, насколько этот человек чужой для меня.

Я медленно перевёл взгляд обратно на мальчишку. Смотрел на него уже не со страхом или гневом, а с холодным безразличием. Он что-то ещё бормотал, тыча в мою сторону пальцем, но я пропустил мимо ушей.

После этого он гнобил меня каждый день. Колкие слова, подножки, украденный из сумки завтрак. Я не реагировал. Никто не вмешивался. Система молчала. А я принимал это как факт, наблюдая за всем вокруг.

А когда наступило лето, школа опустела. И гнёт временно отступил, оставив после себя лишь тишину.

Вопросы…

Их стало больше, и к ним никто не искал ответов. Всем было плевать на меня. Никто не хотел помочь, защитить, предостеречь. Все просто наблюдали за тем, как я медленно и неотвратимо становлюсь монстром.