# Заголовок для ее смерти

Элли Кирден

Если бы я писала заголовок для своей смерти, он звучал бы так: женщина, которая умела упаковывать чужую боль в слова, так и не сказала главного о себе

Меня зовут Тина. Я журналист. У меня двое взрослых дочерей, муж, один мёртвый ребёнок и шкаф, забитый скелетами. Я думала, что привыкла ко всему. Но есть одна вещь, к которой я не привыкла до сих пор. Воспоминание о мужчине. Он появился, когда я уже не ждала. Он пытался меня спасти.

«Заголовок для её смерти» — это история о женщине, которая слишком поздно поняла, что любовь не должна убивать. Это трагедия одной упущенной возможности, одного шага, который она не решилась сделать.

## Пролог

Смерть не приходит внезапно. Бог просто ждал, пока я перестану бороться.

Признаться, смерть всегда ходила вокруг меня. Я чувствовала её дыхание за плечом, когда отчим замахивался ножом; я слышала её шёпот в родильном зале, когда мне отдавали мёртвого сына — такого маленького, тихого, что я даже не успела придумать ему имя. Она не торопилась. Она знала, что я сама приду к ней, уставшая и обессиленная, и тихо скажу: «Забирай».

Я всегда знала, что умру не от старости. Такие, как я, не доживают до седых волос. Мы слишком громко смеёмся, слишком сильно любим и слишком долго сражаемся — даже когда уже давно можно было опустить руки. В шестнадцать я представляла свои похороны: как мама плачет и говорит всем, почему я не пришла к ней, когда мне было плохо. Вот только… я приходила. Но она была занята своей жизнью. Как отчим делает вид, что ему жаль. Юношеская глупость. Желание быть увиденной хотя бы в гробу.

В свои тридцать восемь я написала сотни статей. О чужих жизнях, чужих трагедиях, чужих разводах. Я умела упаковывать чужую боль в красивые предложения, расставлять запятые в чужих слезах, и каждый раз, видя своё имя в подписи, я удивлялась: «Неужели это написала я? Наверное, у редактора было плохое зрение». Синдром самозванца не лечится даже дипломами.

Помню, как в семнадцать я решила поступать в школу искусств. Я уже работала в театре, писала сценарии. Я знала, как строится кадр, как свет падает на лицо актёра. Но внутри всё кричало: «Это не твоё. Ты просто притворяешься. Кто ты вообще такая?» Я бросила. В восемнадцать я родила и вернулась в маленький город, даже не попытавшись. Я сказала себе: «Всё правильно, так и должно быть». И улыбнулась, чтобы никто не заметил, как я плачу по ночам.

Моя жизнь — это акты отчаяния, которые я называла любовью. Но самое нелепое во всей этой истории — я всё-таки влюбилась. По-настоящему. Так, как показывают в старых французских фильмах, где герои смотрят друг на друга, и кажется, что время останавливается. Это случилось, когда мне было уже за тридцать. Я была замужем, у меня были дети, я давно не верила в сказки. И вдруг — он. Человек, который смотрел на меня так, будто я не сломанная, а целая. Будто он видел ту девочку, которой я была до того, как меня разбили. Я не знаю, заметил ли он тогда, как у меня дрожали руки. Я улыбалась и говорила о работе, а внутри всё кричало: «Только не потеряй голову». И он чувствовал то же самое. Я знаю. Он пытался меня спасти. Увести из ада, в котором я жила. И я хотела. Боже, как я хотела пойти за ним!

Но я осталась.

Я осталась, потому что боялась ошибиться. Потому что девочки смотрели на меня и ждали, что я буду сильной. Они хотели своего папу. Разве я могла лишить их того, чего не было у меня? Я думала, что не заслуживаю такого счастья. Что оно — для других. Для тех, кому Бог даёт лёгкие испытания. А мне — нет.

И теперь, я знаю, что та встреча была моим единственным шансом. Моим заголовком для жизни. Но я его пропустила. И это была не любовь, которую я предала. Это была я. Я предала себя. Потому что не поверила, что могу быть счастливой. Мама всегда говорила: «Бог даёт ровно столько, сколько ты сможешь вынести». Но почему-то я всегда получала двойную порцию, пока другие шли по жизни легко, без потерь, без финансовых крахов, без мужчин, которые обещают любовь, а дарят синяки.

Завтра я не умру. Завтра я встану, накрашу губы красной помадой, надену свой любимый чёрный пиджак и пойду в редакцию писать статью о поп-звезде, которая снова разводится. Я буду цитировать её слова, делать вид, что мне не всё равно, и улыбаться коллегам. Они скажут: «Какая же ты сильная, как ты всё тянешь?» А я улыбнусь в ответ. Потому что никто не должен знать, что внутри меня давно ничего не тянет.

И знаете, что самое смешное? Никто бы не удивился моей смерти, потому что я всегда была сильной. Просто никто не знал, что сильнее всего я была именно в тот день, когда не пошла за ним. Что это был не подвиг, а самая большая трусость в моей жизни. Я не боялась умереть. Я боялась начать жить заново.

Сейчас я почти не чувствую боли. Только усталость. Такая глубокая, что кажется — она шла ко мне всю жизнь. Я хочу только одного: чтобы мои девочки никогда не узнали, как я жила на самом деле. Чтобы они помнили меня улыбающейся, красивой, сильной. Пусть думают, что я была счастлива, даже с их отцом. Это единственное, что я ещё могу им подарить. Ведь я правда старалась подарить им счастливое детство — то, которого не было у меня.

## Глава 1. Девочка, которую никто не защитил

Будучи подростком, я слишком любила романтизировать свое будущее. Я клялась себе, что не буду такой, как отчим, и не стану холодной, как мать. Не то чтобы она была плохой — я её безумно люблю, и она часто выручала меня в тяжёлые моменты. Но я боялась ей рассказывать о самом главном. А когда выросла и обзавелась своими детьми, поняла одну простую истину: как же я ошибалась в своих убеждениях.

Я не всегда была такой грустной. Спросите любого в нашем маленьком городке, где все друг друга знают, — каждый скажет как один:

— Тина? О, она была самой весёлой и харизматичной девчонкой!

Да, я никогда не показывала свою грусть другим. Я была душой компании, шутницей и хохотушкой. Потому что, честно говоря, я просто не знала, что такое плакать при людях.

Но был день, когда всё изменилось. Мне было семь лет. Я только пошла в школу и потеряла дедушку.

Дедушка работал на заводе. Смены были долгие, он возвращался домой, пахнущий металлом и машинным маслом. Моя мама до сих пор вздрагивает от запаха солярки, а для меня это пахло безопасностью. Когда за год до моего рождения они потеряли бабушку — это подкосило его и маму. Он был прекрасным человеком. По крайней мере, я так его запомнила. Мама много раз пыталась очернить его имя, боялась, что я полюблю его больше, чем её. А я правда любила его больше всех на свете. Он был единственным, кто меня защищал, не обижал и баловал, как любимую внучку.

Я помню его руки — большие, тёплые, с мозолями и въевшейся грязью под ногтями. Он чинил старый мотоцикл в гараже и каждое воскресенье катал меня по городу. Я сидела на баке, ветер бил в лицо, и я кричала от восторга, а он смеялся и говорил: «Держись крепче, Тинка!»

Однажды я решила помочь ему с ремонтом. Ну, как помочь — я нашла банку с машинным маслом и вылила её на пол в гараже. Целиком. Я хотела сделать «лужу для мотоцикла», как мне показалось. Пол стал скользким, как каток. Дедушка вошёл, поскользнулся, еле удержался на ногах, потом посмотрел на меня, на лужу, вздохнул и сказал:

— Ну что, Тинка, теперь мы с тобой неделю будем ходить на цыпочках.

И он ходил. Неделю. Поскальзывался, но ни разу меня не наругал. Он просто взял тряпку, вытер всё и сказал:

— В следующий раз давай сначала спросим, хорошо? — Ни крика, ни ремня. С ним я знала — за ошибку не бьют. Но я забыла этот урок слишком быстро.

Однажды я изрисовала в цветочек его старый телевизор маминым лаком для ногтей. Я думала, что теперь у дедушки будет самый красивый телевизор в мире. Он вечером хотел включить новости, но увидел моё художество и посмотрел на экран, потом на меня, улыбнулся и сказал:

— Ну что ж, твоей маме предстоит много работы!

И он смотрел новости через мой красный лак несколько дней, пока мама не оттерла его. Он просто любил меня. Безусловно. Иногда он приносил мне шоколадку, спрятанную в кармане куртки, и строго шептал: «Только маме не говори, а то она скажет, что я тебя балую». Я зажимала рот ладошкой, чтобы не засмеяться и кивала, чувствуя себя в сговоре. Он был для меня всем: папой, мамой и бабушкой в одном лице.

А потом его не стало. Рак лёгких. Заводская пыль, говорили врачи. Он уходил долго и тяжело, но мама даже не сказала мне. Я поняла сама, когда в съемном доме появилось много незнакомых людей, а в моей комнате на телевизоре стояла фотография дедушки с чёрной лентой. В тот день я впервые в жизни рыдала громко, в подушку, чтобы никто не слышал.

Вы спросите:

— Тина, где же был твой отец?

А я и сама не знаю! Знаю, из рассказов мамы, что он бросил меня потому что я была с голубыми глазами и светлыми волосами. Ведь они с мамой были кареглазыми и с брюнетами. Вот такой вот генный конфуз случился. Я до сих пор не знаю, правда это или нет. Но дедушка любил меня за те же глаза и волосы. Он говорил: «Ты — моя копия, Тинка. Только лучше! Жаль, бабушка тебя не увидела»

Через несколько месяцев мама привела в дом Рика.

Я увидела его в дверях — высокий, улыбчивый, с цепким взглядом. И внутри что-то ёкнуло. Как в фильме ужасов, когда ты знаешь, что должно случиться что-то страшное, но продолжаешь смотреть, и в итоге пугаешься до дрожи. Он меня пугал с первой секунды, хотя сам улыбался и гладил меня по голове.

Первый месяц Рик был идеальным. Он дарил маме цветы, помогал по дому, играл со мной. Я почти поверила, что ошиблась. А потом он напился в первый раз. Я запомнила этот день навсегда. Его глаза стали дикими, он кричал на маму так, что стёкла дрожали. Она пыталась успокоить его, а он оттолкнул её, и она упала на пол. Я стояла в углу и не могла пошевелиться, потому что внутри всё окаменело.

Тогда я не знала слова «манипулятор». Но если бы это слово было человеком, им был бы Рик.

Он бил маму каждый раз, когда она кричала на него из-за его пьянок. А потом падал на колени, плакал и говорил:

— Мэри, солнышко! Я больше так не буду! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Ты не можешь меня бросить!

— Рик, я устала от твоих запоев! Ты пьёшь по четыре дня! — кричала она в ответ, растирая слёзы по щекам. — Я хочу уйти от тебя!

— Я больше не буду пить я обещаю я же так тебя люблю, — всхлипывал он, глядя на неё преданными глазами.

И она верила. Каждый раз. Потому что он умел врать так убедительно, что даже я начинала думать: «А вдруг он правда изменится?» Только потом я поняла — его слёзы были чистой манипуляцией. Это враньё и недоверие будут преследовать меня всю жизнь.

У Рика было одно достоинство — золотые руки. Он мог из любой деревяшки сотворить тумбочку, а из квартиры с минимальным бюджетом — хоромы. Он сделал ремонт в нашем доме от и до, а потом все десять лет попрекал этим маму. И каждый раз, когда я спрашивала:

— Мама, почему мы не уйдём от него? Он же ужасный!

Она отвечала холодно, словно уже всё забыла:

— Тина, ну он же не самый плохой. Зато у него золотые руки!

Сколько раз я слышала это, когда она замазывала тональным кремом синяки после того, как он душил её или бил по лицу. Она прощала. Всегда прощала. А я смотрела и училась прощать. И это стало моей главной ошибкой.

Когда мне было четырнадцать, у меня появился младший брат Сэм. С его рождением ненависть Рика ко мне выросла в два раза. Сэм был его золотым мальчиком — он покупал ему всё самое лучшее, баловал, водил в парк. За счёт маминой зарплаты, естественно, потому что Рик не работал уже пять лет.

— Я в поисках лучшей вакансии, — говорил он, когда мама просила его устроиться на работу. — Мэри, я не могу работать непонятно кем!

— Рик, хотя бы найди что-нибудь! Я не могу одна тащить всю семью. Я не меняла джинсы уже пять лет! — кричала она.

— И что ты предлагаешь? Грузчиком?

— А что в этом постыдного? Нам надо кормить детей!

Дальше следовал банальный, но пугающий сценарий. Глаза Рика наливались кровью, он начинал орать, хлопал дверью и уходил в запой. Возвращался поздно, пьяный в стельку, и мама снова плакала, раздевала его, укладывала в кровать, потому что сам он уже не мог стоять на ногах.

Однажды я собиралась гулять. Была жаркая, солнечная погода — редкость для нашего городка. Я вышла из комнаты, а Рик сидел за моим ноутбуком. Он заглянул на мою страницу в социальной сети и увидел статус семейного положения: «В активном поиске».

— Тина! Быстро сюда! — заорал он так, что я подпрыгнула.

— Что случилось? — выбежала с кухни мама.

— Ты видела, что у неё на странице? — Рик развернул ноутбук к маме. — «В активном поиске»?! Ты шлюха, что ли, чтобы активно кого-то себе искать?

— Я я просто не знала, что это — начала я, но он перебил.

Я не была трусихой, но вы бы видели его глаза. Мне показалось, что сейчас у него пойдёт пена изо рта. Я знала: любое моё слово закончится одним — он ударит меня, не щадя.

— Только шлюхи ставят такие статусы! — орал он, брызгая слюной. — Ты позоришь меня и свою мать! Все будут думать, что ты ноги раздвигаешь!

— Рик, прекрати! — попыталась вмешаться мама. — Что ты такое говоришь?!

Но на этом всё. Она могла сказать пару слов, но в словесную перепалку не лезла. Рик пользовался этим. Он пользовался и тем, что меня некому защитить. Я была идеальной подушкой для битья, для снятия стресса, для издевательств, когда ему становилось скучно.

Я начала плакать. Я не могла остановиться, хотя знала, что слёзы только разозлят его ещё сильнее.

— Ты хочешь плакать?! — заорал он, подходя ко мне. — Сейчас я тебе покажу, когда надо плакать!

Он снял ремень, он всегда висел у него под рукой. Я помню его запах — кожа, пот и дешёвый одеколон. Помню, как он сложил его вдвое и замахнулся. Первый удар пришёлся по бедру. Я закричала. Второй — по спине. Я упала на колени и закрыла голову руками. Третий, четвёртый, пятый — я сбилась со счёта. Я только слышала свист ремня и чувствовала, как кожа горит огнём. Мама стояла в дверях. Она молчала. Она просто смотрела, как он бьёт меня, и молчала.

Пятнадцать ударов. За статус в социальной сети. За то, что я посмела быть «в активном поиске». За то, что я вообще существовала. После того дня я перестала плакать при нём. Я научилась замыкаться. Я поняла, что слёзы — это слабость, а слабость он ненавидит больше всего. Я стала улыбаться. Всем. Всегда.


## Глава 2. Королева сцены и никто

Я старалась всегда говорить жизни «Да». Как только представлялась какая-то возможность — даже если внутри я чувствовала страх, — я без сомнения отвечала:

— Тина, просто сделаем это.

Я тогда не понимала, что это был не оптимизм. Это была паника. Если я переставала говорить «да» — я могла остановиться и почувствовать всю боль. А я не могла её чувствовать. Я бы не выжила. Поэтому я бежала вперёд, хваталась за любую возможность, как утопающий за соломинку. Только утопающие не тонут на сцене. Они тонут дома.

Так я попала в театральный кружок. Это было неожиданно для всех, в том числе и для меня. Почти вся моя семья была уверена, что я стану врачом или спортсменкой — ну, хотя бы потому что моя бабушка работала медсестрой, а тренировочную базу по волейболу закрыли через год после моего прихода. А потом подруга затащила меня на прослушивание. Я всегда была скромной. Сам факт, что я могла бы выступать на сцене, вызывал у меня страх. Но внутри что-то ёкнуло — и я сказала «Да».

Я выросла на хитах Бритни Спирс. Помню, как однажды мы всей семьёй сидели в гостиной, смотрели музыкальные клипы, и поставили «Criminal». Тогда я поняла: это моё. С того дня я выучила каждую её песню наизусть и заставляла слушать всех друзей. Эта привычка осталась со мной навсегда. В моём городе Ковингтоне, штат Джорджия, меня считали странной в плане вкусов — пока все слушали рэперов со спущенными штанами, я доказывала, что нет ничего лучше Queen, Motley Crue и AC/DC. Согласитесь, интересный поворот, если учесть, что всё началось с Бритни.

Помню, как в один вечеров мы спокойно всей семьей сидели в гостиной и смотрели музыкальные клипы, именно в тот день поставили клип Бритни Спирс —Криминал. Тогда я поняла , это точно мое! С того самого я выучила каждую ее песню наизусть и заставляла слушать всех моих друзей. И эта привычка осталась по сей день. В моем городе меня всегда считали страной в плане вкусов. Пока все слушали реперов со спущенными штанами. Я доказывала, что нет ничего лучше группы Queen, Motley Crue и AC / DC. Согласитесь, интересный вкус с учетом, что началось все с Бритни Спирс.

Когда я пришла в театральный кружок, там было строгое правило — брали только с шестнадцати лет. Мне пришлось сказать, что мне шестнадцать. Хотя на самом деле было всего четырнадцать. Заметьте: недавно я говорила, что ненавижу ложь, но сама начала врать. И так увлеклась, что порой верила в собственные выдумки.

Забавно, правда? Я ненавидела ложь. Ненавидела, когда Рик врал маме, обещая, что больше не будет пить. Ненавидела, когда мама врала себе, что у неё хороший муж. А сама я врала легко и с наслаждением. Я врала о возрасте, о своих чувствах, о том, что мне нравится. Я врала, что всё хорошо. Я врала, что я счастлива. Я стала профессиональным лжецом задолго до того, как стала актрисой.

Сначала я была тише воды и ниже травы. Ребята в кружке казались монстрами актёрского мастерства. Я смотрела с открытым ртом, особенно на Дина. Темноволосый брюнет, высокий, спортивный. Как он играл! Каждую роль он словно проживал на самом деле. Более того, он был солистом рок-группы, пел безупречно. Была только одна проблема — он был старше меня на пятнадцать лет. Но это не мешало мне тихо, с почти влюблёнными глазами, наблюдать за его игрой.

Дома я появлялась редко. Почти всё время проводила на репетициях. Мне не хотелось возвращаться туда, где Рик, где ужасная обстановка. Ты никогда не знаешь, какой будет вечер: он спокойный или снова пьяный в хлам. Мне всегда хотелось спокойствия, но я никогда его не получала. И самым лучшим, самым безопасным местом — где я могла стать другим человеком — стал театр. Спустя год оказалось, что у меня отличная мимика, харизма и чувство героя. Я старалась прожить каждую роль, даже если она мне не особенно нравилась. Я приносила в неё что-то своё — так, что даже через пять-десять лет будущие поколения не могли повторить. Я стала красивее, увереннее. Мной стали интересоваться мальчики. В школе оценки оставляли желать лучшего, а в театре я была уже старостой и правой рукой режиссёра.

Последняя моя роль, которая изменила всё, — это роль Мышиной королевы в «Щелкунчике». Сексуальная, безжалостная, эффектная. Тогда Дин наконец обратил на меня внимание. Он стал подходить, разговаривать, писать. Мы много переписывались, он делал комплименты. Он был самым интересным человеком, с кем я когда-либо общалась.

— Тина, ты безумно умная для своих лет, — сказал он однажды.

— Да ну, я такая же, как все девчонки, — смутилась я.

— Таких девушек я ещё не встречал. У тебя большое будущее, поверь. Ты можешь добиться всего, чего захочешь. Просто захоти.

— Я не уверена, что театр — это действительно то, что мне интересно. Возможно, мне просто нравится примерять роли, быть не той, какая я на самом деле.

— А какая ты на самом деле?

— Знаешь, Дин, я и сама не знаю. Наверное, я душа компании. Весёлая и интересная личность, как выяснилось, — сказала я саркастично, смеясь.

— Для весёлой девушки, у тебя очень грустные глаза.

Он был единственным, кто это сказал. Моя мать видела мои слёзы, но делала вид, что ничего не происходит. Рик видел мой страх и наслаждался им. Подруги видели мою улыбку и думали, что я беззаботная. И только Дин, чужой человек, который знал меня несколько месяцев, увидел правду. Но я не могла ему её рассказать. Потому что если бы я призналась вслух, что мне больно, — мне пришлось бы что-то с этим делать. А я не знала как.

Каждую ночь я плакала. Я безумно любила себя жалеть. Мне не повезло с отчимом, у нас вечные финансовые трудности, меня били Самое обидное — мне страшно было хоть кому-то об этом рассказать. Мне казалось, если говорить о трудностях, становишься неинтересным. Людям нравится веселая девочка. А грустная девочка никому не нужна. Вот так я играла клоунаду и в жизни, и на сцене.

В какой момент я поняла, что моя личность — это просто роль? Что на самом деле я не знаю, кто я. И действительно ли я люблю то, что люблю, или это всё навязано обществом? Эта мысль не покидала меня всю жизнь.

Вот он, главный вопрос, девочки. Когда ты играешь счастье так долго, ты перестаёшь отличать маску от лица. Я носила улыбку как костюм. Снимала его только ночью, в подушку, когда никто не видит. И каждое утро надевала снова, потому что без него я была просто испуганной девочкой, которую никто не хотел видеть. Я помню ту ночь. Мы сыграли спектакль. Зал аплодировал. Я выходила на поклон, и внутри всё пело. Я была королевой сцены — сексуальной, опасной и сильной. Я чувствовала себя живой впервые за долгое время. А потом я открыла дверь дома. Рик сидел на кухне пьяный. Он посмотрел на меня мутными глазами и процедил:

— Ты опять шлялась со своими друзьями?

И всё. Я снова стала никем. Маленькой девочкой, которая боится дышать. Вот что такое театр. Ты можешь быть королевой на сцене. Но дома ты всё равно остаёшься жертвой. И никакая роль тебя не спасёт. Вот только на следующее утро я снова улыбнулась. Потому что никто не должен знать, что королева уже умерла. Она просто хорошо играет.

## Глава 3. Монстр, которого я боялась

Безусловно, такая обстановка в жизни юной девочки сказалась в будущем. И я понятия не имела, что со мной что-то не так, до момента пока не случился мой первый срыв. Часто родители думают, что когда ты порешь ремнём своего ребенка, ты тем самым пытаешься достучаться до юного мозга. Якобы по-другому дети не понимают. Став взрослее, я поняла: все дети понимают. Просто взрослые не умеют держать себя в руках и разговаривать. Я поняла это слишком поздно. Когда я сама стала матерью, я поклялась, что никогда не подниму руку на своих детей. Я старалась держать слово. Но я поднимала руку на себя — каждый раз, когда видела в зеркале его глаза. Потому что ненависть к себе — это тоже наследство. Его не нужно завоёвывать ремнём. Достаточно просто жить с ним.

В школе меня часто буллили за всё. Начиная от внешности — заканчивая тем, сколько моя мама внесла денег в школу. Меня цепляли за всё: за внешность, которая, якобы, была «как у парня»; за пушок над губой, который называли усами; за вещи, которые были не в моде. «Ты выглядишь как бездомная», — говорили они. Это было не так. Моё отличие от других заключалось лишь в том, что я могла носить одну и ту же обувь по несколько лет — заклеенную, но носить. В то время как мои одноклассники меняли одежду чуть ли не каждую неделю. У нас, как и во всех школах, была своя «элита». Самые умные девочки с самыми толстыми кошельками в карманах родителей. Они были готовы делать всё ради статуса «самых-самых»: подлизываться, ходить на все дополнительные занятия, лишь бы получить одобрение преподавателей. Только с возрастом я поняла — они искали одобрения у родителей.

Я не была тихоней в школе. Я была бунтаркой! Я могла хлопнуть дверью, послать всё к чертям и не прийти на уроки. Естественно, элитная часть класса это осуждала, считала меня тупой, безграмотной и часто подтрунивала на эту тему. В один из таких дней всё пошло не так. Это случилось после тренировки по физкультуре. Мы сидели в раздевалке, и Никки — та ещё тёмная лошадка, отличница с длинными кудрявыми волосами, но с языком как бритва — посмотрела на меня с высокомерием:

— Тина, ну что, твоя мама будет скидывать деньги в школьный фонд?

Школьный фонд — это деньги, куда родители вносят деньги добровольно. Но в нашем случае — добровольно-принудительно. Ассоциация устраивает благотворительные ярмарки, распродажи выпечки, спортивные забеги, а деньги идут на нужды школы: компьютеры, книги, ремонт.

— Я не знаю! Нужно узнать у мамы! — ответила я.

Никки и её компания громко засмеялись.

— Точно, твоя мама же никогда не сдаёт деньги. Значит, и ходить на мероприятия не обязана!

Мне стало ужасно стыдно. Злость бурлила во мне. Но больше всего меня злило, что они смеялись не надо мной, а над моей мамой. Я видела, как она старается. Как на последние деньги одевает меня и брата. Как тащит на себе Рика.

— Заткнись, Никки! — сказала я. — Иначе ты пожалеешь.

— И что ты сделаешь, беднячка?

В этот момент меня словно накрыло пеленой. Я вскочила со скамейки, набросилась на Никки и схватила её за волосы. Я потащила её по всей раздевалке. Её подруги заступились — набросились на меня. Но во мне было столько злости, что силы казались бесконечными. Я била всем, что попадалось под руку. Я не знала, за что конкретно бьюсь: за себя, за маму или просто во мне накопилось столько боли, что нужна была лишь одна фраза, чтобы взорвать всё внутри.

В тот момент я испугалась не девочек. Я испугалась себя. Я увидела, как легко во мне просыпается та же слепая ярость, что и у Рика. Как просто переступить черту, когда тебя задевают за больное.

В раздевалку вбежал мистер Дэвис, наш тренер. Он был в шоке.

— Никки! Тина! Успокойтесь!

— Конченная психичка! — кричала Никки, когда тренер держал её. — У тебя весеннее обострение?

— Я тебя убью! — пыталась вырваться я, чтобы продолжить набивать ей красивую мордашку. Мистер Дэвис держал меня крепко. Единственное, что я могла — безуспешно махать ногами.

— Так, слушайте меня! — рявкнул он. — Никки, ты с девочками идёшь к врачу, чтобы вас осмотрели. А ты, Тина, живо ко мне в кабинет! Я надеюсь, это больше не повторится! Иначе мне придётся сообщить директору. А это, Никки, очень плохо скажется на ваших оценках. Свободны!

Школьная элита уходила со злорадствующим видом. Я понимала, что сейчас мистер Дэвис устроит мне разбор полётов. Я зашла в тренерскую и села напротив него. Он сидел хмурый, потом посмотрел на меня и начал смеяться.

— Тина, я ужасно разочарован, — сказал он, качая головой. — Но в то же время удивлён. Ты технично справилась с пятью девчонками. Ты точно хочешь в театр? Может, всё-таки на бокс?

Мы начали смеяться. Но в следующую секунду мне стало страшно. Потому что я поступила точно так же, как Рик. Я зверски накинулась на пятерых девочек. Я не видела ничего вокруг. Мой разум был затуманен.

— Тина, что происходит? — встревожился тренер. — Ты никогда прежде себя так не вела.

— Я не знаю, — сказала я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Я просто устала. Они всегда задевают моё финансовое положение. Я не могу с этим ничего поделать. Я не знаю, почему я сорвалась. Меня это жутко напугало.

— Пообещай мне, что больше такого не будет, — серьёзно сказал он. — Я переживаю за тебя. Ты моя лучшая ученица. У тебя блестящие рекорды по бегу и гимнастике. Не вздумай позволить кому-то перечеркнуть твоё будущее из-за одной ошибки. Ты можешь всегда подойти ко мне. Но если это повторится, я буду вынужден сообщить директору. Он отстранит тебя на несколько дней, а то и больше. Я надеюсь, что никто из девочек не пожалуется родителям.

Когда я вышла из кабинета, мне было уже плевать, как будет дальше. Но при этом мне было ужасно стыдно перед этими девочками. Я знала, что я не злая. Что я обычно спокойная. Но после того дня обо мне только и говорили. Шушукались: «У Тины весеннее обострение, будьте с ней аккуратнее, она может накинуться». Кто-то даже выдумал, что я чуть не убила двух близнецов одной палкой. Меня начали бояться. Это было абсурдно. Из-за одной драки вся школа считала меня монстром. Мне было стыдно. Но я сделала вид, что мне всё равно. Я улыбалась, смеялась, шутила — чтобы никто не понял, как я боюсь самой себя.

А дома мама узнала об этой истории от кого-то из родителей. Она не ругала меня. Она просто посмотрела на меня уставшими глазами и сказала:

— Тина, только не ввязывайся в драки. У нас и так проблем хватает.

И всё. Ни «почему», ни «как ты». Ни объятий. Просто — «не ввязывайся». Я поняла, что даже если меня убьют в школе, у мамы просто не будет сил меня жалеть. Она выживала. Как и я. В этом и проблема большинства родителей — они не понимают, что дети копируют их сценарии. Я тогда тоже ещё не понимала, что с каждым разом всё больше начинаю напоминать Рика.