# Свобода приходит в полночь

Доминик Лапьер, Ларри Коллинз

В индийской историографии 1947 год – одновременно величайшая дата обретения независимости и источник неразрешимых, болезненных вопросов. Раздел страны воспринимается как национальная трагедия. Был ли он неизбежен? Кто несет ответственность – британские власти с их принципом “разделяй и властвуй”, Мухаммад Али Джинна, стремившийся любой ценой создать мусульманское государство, Индийский национальный конгресс или лично Махатма Ганди? Как могла бы сложиться история, если бы Южная Азия сохранила политическое единство? И наконец, как па эти события смотрят извне? Главной книгой об этом драматическом моменте в истории Индии и всего региона с 1975 года остается “Свобода приходит в полночь” Коллинза и Лапьера, двух журналистов, всерьез попытавшихся разобраться в сложнейших историко-политических вопросах и в результате создавших великое документальное полотно, фиксирующее портрет эпохи.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Larry Collins

Dominique Lapierre


Freedom

at

Midnight


Перевод с английского Ольги Гринкруг


Published by special arrangement with Renaissance Literary & Talent (USA)

via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)


© 1975 by Larry Collins and Dominique Lapierre

© О. Гринкруг, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

## От переводчика

Главная радость перевода – гуглить вокруг происходящего на странице. Деревья, понятия, лица, пейзажи, ингредиенты, адреса. Отель, где останавливался убийца Ганди, до сих пор жив, постояльцы ругаются на дряхлые ванные; суп маллигатони не теряет популярности, а вот британского основателя Калькутты успели вычистить из учебников по суду…

Иногда оказывалось, что авторы, у которых в 1975 году не было гугл-карт и искусственного интеллекта для сверки бенгальских фамилий, ненароком перепутали микстуру, генерала или божество. В таких местах я на всякий случай оставляла сноску внизу страницы и там же при случае делилась результатами своих интернет-изысканий, дополняя авторские примечания – они приводятся с пометой “Прим. авторов”.

С тех пор, как Коллинз и Лапьер сдали свою рукопись в издательство, прошло полвека; сменились оптика, политика, даже лексика. Но, кажется, это только добавило книге обаяния: от текста исходит шарм пожелтевших архивных снимков и дедовских газетных вырезок – он и сам стал историческим документом. Вдобавок на русском языке об описанных событиях речь если и заходила за прошедшие полвека, то главным образом среди профессионалов – дипломатов и востоковедов. Между тем тектонические цивилизационные разломы наших дней напрашиваются на сравнения из прошлого. Перед вами – одно из них.


О. Г. 11 ноября 2025

## Предисловие научного редактора

Выражение Stunde Null – “час ноль” – часто используют, говоря о Германии 1945 года. Имеется в виду радикальный разрыв с прошлым: крушение старого мира и начало истории страны с чистого листа. Однако окончание Второй мировой войны можно рассматривать как подобный “нулевой час” не только для Германии, но и для всей Европы в целом – как точку отсчета современности. Аналогичным образом война стала переломным моментом и для Дальнего Востока, где роль мая 1945 года играет сентябрь – месяц капитуляции Японии.

Совершенно иначе ситуация выглядела в Южной Азии. Здесь Вторая мировая война воспринималась как во многом “чужой” конфликт. Да, индийцы воевали на разных фронтах, а в начале 1943 года японские войска подошли вплотную к границам Индии, сотни тысяч жителей страны погибали от голода. Тем не менее окончание войны не привело к фундаментальным изменениям в политической или социальной жизни региона. Поэтому в индийском общественном сознании 1945 год воспринимается лишь как прелюдия к 1947-му – моменту ухода британцев и образования на месте Британской Индии новых независимых государств: Индии и Пакистана.

В индийской историографии 1947 год – одновременно величайшая дата обретения независимости и источник неразрешимых, болезненных вопросов. Раздел страны воспринимается как национальная трагедия. Был ли он неизбежен? Кто несет ответственность – британские власти с их принципом “разделяй и властвуй”, Мухаммад Али Джинна, стремившийся любой ценой создать мусульманское государство, Индийский национальный конгресс или лично Махатма Ганди? Как могла бы сложиться история, если бы Южная Азия сохранила политическое единство? И наконец, как на эти события смотрят извне?

Грустная реальность заключается в том, что для европейского читателя 1947 год представляет значительно меньший интерес, чем может казаться индийцу. Даже люди, увлеченные историей Азии, стремятся в первую очередь обратиться к “главной книге” по этой теме. Такая книга, по крайней мере в англоязычном мире, существует с 1975 года.

Речь идет о работе Ларри Коллинза и Доминика Лапьера “Свобода приходит в полночь”. Книга десятки раз переиздавалась на английском языке, была переведена на хинди, урду, тамильский, гуджарати и многие другие языки Южной Азии. В 2017 году по ней был снят фильм, а в 2024 году – сериал. При этом сами Коллинз и Лапьер не были ни индологами, ни востоковедами и вообще не принадлежали к академическому сообществу. Это были два молодых журналиста – американец и француз, которые познакомились в Париже в начале 1960-х годов и создали творческий тандем, работавший в жанре документальной прозы.

Их первой совместной книгой стала “Горит ли Париж?”, посвященная освобождению французской столицы в 1944 году. Затем авторы обратились к послевоенным событиям, выпустив книгу об уходе британцев из Палестины и последовавшей арабо-израильской войне. Следующим объектом их внимания стала Южная Азия.

Выбор Индии не был случайным. Параллели между сворачиванием британской власти в Иерусалиме и в Дели очевидны, как и сходство межрелигиозных конфликтов в обоих регионах. Наблюдая за тем, как Давид Бен-Гурион провозглашает независимость Израиля в 1948 году, авторы вполне могли вспомнить о Джавахарлале Неру, который годом ранее обращался к индийцам с вестью о рождении нового государства.

Доминик Лапьер, как и многие европейцы, в 1950-е годы путешествовал по Южной Азии. Подобно большинству своих современников, он был очарован “индийской экзотикой”, что во многом предопределило своеобразный жанр будущего произведения. Важно понимать, что “Свобода приходит в полночь” ни в коем случае не является научной монографией, написанной профессиональными историками. Скорее это документальный роман – причем слово “документальный” в ряде случаев приходится брать в кавычки.

Единственной фигурой первого ряда, остававшейся в живых на момент работы над книгой, был последний вице-король Индии Луис Маунтбеттен. С его назначения начинается повествование, с ним Коллинз и Лапьер неоднократно встречались, и он стал для них одним из ключевых источников. Однако свидетельства Маунтбеттена – например, утверждение о том, что Неру и Патель якобы просили его временно вернуться к управлению страной в период хаоса, сопровождавшего Раздел, – практически не поддаются проверке. В целом авторы допускают значительное число подобных вольностей: они не заботятся о тщательной проверке цитат и слухов, воспроизводят анекдоты о сексуальной жизни махараджей и порой ошибаются в совершенно очевидных датах. Если снабдить текст “Свобода приходит в полночь” строгим научным комментарием профессионального индолога, он легко мог бы разрастись в отдельную книгу.

Тем не менее эта во многом несовершенная работа остается популярной и сегодня, хотя за последние десятилетия события 1947 года были изучены, пожалуй, глубже, чем любое другое событие в индийской истории: опубликованы сотни монографий, тысячи статей, многочисленные сборники документов и воспоминаний очевидцев. Причина устойчивого интереса к книге заключается в том, что, обращаясь с фактами и источниками с вольностью, допустимой скорее для историков XVIII века, Коллинз и Лапьер сумели сделать то, что редко удается историкам XX века. Они погрузили читателя в атмосферу августовских дней 1947 года – времени, когда происходило одно из ключевых событий последнего столетия, имевшее значение не только для Индии и Пакистана, но и для всего мира.


Илья Спектор

> По неисповедимому замыслу Провидения ответственность за управление Индией была возложена на плечи британской нации.

> Редьярд Киплинг

> Утрата Индии нанесет по нам последний и непоправимый удар. Она неминуемо повлечет за собой цепь событий, которые превратят нас во второстепенную державу.

> Уинстон Черчилль

> Из выступления в палате общин в феврале 1931 года

> Много лет назад мы встретились с судьбой, и вот пришло время выполнить клятву <..> Когда часы пробьют полночь и весь мир будет погружен в сон, Индия пробудится к жизни и свободе. Наступает тот редкий в истории миг, когда мы от старого делаем шаг в новое, когда кончается целая эпоха и душа народа, долго угнетаемая, обретает себя.

> Джавахарлал Неру

> Из выступления в учредительном собрании 14 августа 1947 года

## Предисловие

В каждом веке случается несколько поворотных моментов, про которые можно сказать, что они действительно изменили ход истории – и дальше человечество двинулось в новом направлении, к новым горизонтам. Таким было утро 28 июня 1914 года, когда Гаврило Принцип сделал шаг вперед из толпы, чтобы выстрелить в эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево, ввергнув Европу в кровавую бойню Первой мировой войны. Таким был и зимний день 1942 года в Чикаго, когда Энрико Ферми запустил первый ядерный реактор.

Не менее важную роль в истории уходящего XX века сыграл и момент, наступивший за несколько секунд до полуночи между 14 и 15 августа 1947 года: в резиденции вице-короля в Нью-Дели пополз по флагштоку вниз британский штандарт с орденом Звезды Индии. Спуск некогда гордо реявшего знамени означал нечто гораздо большее, чем конец британского мира и независимость для 400 миллионов человек – пятой части тогдашнего населения земного шара. Эта церемония возвещала конец эры империализма – четырех с половиной столетий, когда на всей планете заправляли белые европейцы-христиане. В ту ночь зарождался иной мир – мир, способный преодолеть порог нового тысячелетия; мир пробуждающихся народов и континентов, новых и зачастую взаимоисключающих мечтаний и стремлений.

То была настоящая высокая драма, и что за действующие лица оказались в ту ночь в центре событий! Адмирал Луис Маунтбеттен, граф Бирманский, последний вице-король, командированный в Дели, чтобы отказаться от величайшего сокровища Британской империи, заложенной его прабабкой, королевой Викторией. Джавахарлал Неру – человек безупречного вкуса, воспитания и глубокого ума, которому суждено было стать первым лидером мятежного третьего мира. Мухаммад Али Джинна – строгий, холодный, изысканно вежливый, но готовый любой ценой выгрызть из распадающейся империи независимое исламское государство (и ежевечерне запивающий свои старания запретным виски с содовой).

Над всеми участниками этих событий возвышалась фигура Мохандаса Карамчанда Ганди, Махатмы (то есть “великой души”), хрупкого проповедника ненасилия. Человека, который ускорил распад империи, где никогда не садилось солнце, просто подставив другую щеку. Телевидение еще не изобрели, радио было редкостью, подавляющая масса жителей Индии были неграмотны, но Ганди умудрялся достучаться до сердец всей нации с помощью самых простых поступков. Когда историки и издатели станут выбирать главную фигуру XX века, его имя явно окажется в первых строках списка.

Действие разворачивалось на фоне двух разительно не похожих друг на друга Индий. С одной стороны – Индия имперских легенд, пришедших этой ночью к развязке: край бенгальских уланов и разряженных махараджей, охоты на тигров и игры в поло на зеленых майданах, раззолоченных королевских слонов, спесивых мемсахиб и амбициозных госслужащих, всегда являвшихся к ужину при полном параде, даже когда стол накрывался среди девственных джунглей. С другой – нарождающаяся Индия, чья официальная история начнется с наступлением зари: страна, терзаемая голодом и ненавистью, которой предстояло силком затащить в индустриальную современность бесчисленное множество народностей, культур, языков и религий.

Таков был заманчивый и каверзный сюжет, изначально сподвигнувший нас на написание книги “Свобода приходит в полночь”. Она вышла в 1975 году и была встречена самым лестным для авторов образом, снискала популярность у публики и похвалу у рецензентов. По утверждению Джона Брайли, на ней в значительной мере был основан его оскароносный сценарий для фильма Ричарда Аттенборо о Ганди. Книга стала бестселлером в Европе, США и Латинской Америке, но главное – и в Индии. Она была переведена на все языки и диалекты субконтинента, на которых в принципе издаются книги: прежде подобной чести удостаивались лишь авторы калибра Чарльза Диккенса и Виктора Гюго. Не менее лестным – хоть и менее легальным – комплиментом мы сочли появление 34 пиратских изданий. Правда, в Пакистане сконфуженное правительство книгу запретило. Почему? В ней показано, что основателю исламской нации не чужды были человеческие слабости в виде поедания бекона с утренней яичницей.

Для юбилейного издания, подготовленного в честь 50-летней годовщины независимости Пакистана и Индии, мы перечитали текст, но обнаружили, что в нем мало что требует радикального пересмотра или переделки. Однако нам показалось, что за полстолетия, прошедшие с тех событий, о некоторых поворотах сюжета стало известно больше. Ради того чтобы добавить новые детали, мы вернулись к записям тридцати с лишним часов интервью с лордом Маунтбеттеном и другими свидетелями описанных событий, на которых прежде всего основан наш текст.

Противоречия между Индией и Пакистаном, сопровождавшие обретение независимости, спустя пятьдесят лет отнюдь не исчезли. Теперь у обеих стран есть ядерное оружие, которое они готовы применять в случае агрессии, так что субконтинент грозит стать одной из самых горячих точек на планете. Оба государства то и дело обвиняют друг друга в разжигании терроризма: Индия усматривает руку Пакистана в действиях кашмирских партизан, а Пакистан считает, что подстрекательство Индии привело к беспорядкам на улицах Карачи и городов Панджаба.

Основным камнем преткновения служит райская Кашмирская долина, где преимущественно мусульманское население живет при индийском режиме, который все более резко закручивает гайки. Организация Объединенных Наций неоднократно призывала решить судьбу региона всенародным референдумом. Понятно, что в таком случае преобладающее большинство выберет независимость или присоединение к Пакистану. Непримиримость противоречий, однако, в том, что любое индийское правительство, которое даже теоретически допустит вероятность одного из этих сценариев, рискует обрушить на мусульман всей остальной страны ярость воинствующих индуистов, а сам Кашмир захлестнет небывалая волна кровопролития.

В том, что Кашмир присоединился не к Пакистану, а к Индии, большинство пакистанцев винит лично лорда Маунтбеттена. Это несправедливо и неверно. Как раз Маунтбеттен, вероятно, ближе, чем кто-либо, подошел к мирному решению проблемы. Он с немалыми трудностями добился от индийского политического руководства – Валлабхаи Пателя и Джавахарлала Неру – обещания поддержать решение кашмирского махараджи Хари Сингха (между прочим, индуиста) присоединиться к Пакистану (по договору о передаче власти правители индийских княжеств имели право выбора между Индией и Пакистаном с учетом мнения большинства своих подданных).

Добившись согласия, Маунтбеттен за несколько дней до 15 августа отправился в Шринагар, чтобы убедить теперь уже Сингха войти в состав Пакистана. Он изложил махарадже свои доводы, сидя в княжеском джипе по дороге к реке Трика, куда правитель Кашмира пригласил его на ловлю форели.

“Хари Сингх, выслушайте меня, – сказал британский посланник. – Правительство будущего Индийского союза уполномочило меня сообщить, что, если вы с большинством вашего мусульманского населения решите присоединиться к Пакистану, такое решение встретит понимание и поддержку”.

Сингх отказался. Он заявил Маунтбеттену, что желает стать главой независимого государства. “Идиот”, – подумал вице-король. Вслух он сказал: “Вы не сможете сохранить независимость. Вы окружены со всех сторон. У вас огромная территория и небольшое население. Ваша позиция неминуемо приведет к противостоянию между Индией и Пакистаном. Ваши ближайшие соседи немедленно начнут точить на вас ножи. В итоге княжество превратится в поле боя, вы потеряете и трон, и даже жизнь, если не прислушаетесь к голосу разума”.

Но Сингх продолжал стоять на своем. Он даже отказался дать Маунтбеттену официальную аудиенцию. Срок объявления независимости наступил и миновал, а Хари Сингх все колебался, и судьба Кашмира оставалась нерешенной. Когда осенью того года на столицу княжества, Шринагар, напали засланные и вооруженные пакистанцами воинственные племена, Сингх в панике послал за помощью в Нью-Дели. И вот тогда уже Маунтбеттен, занявший пост генерал-губернатора новообразованного Индийского союза, сообщил Неру, что он не имеет права отправлять индийские войска на защиту Кашмира, пока махараджа не согласится присоединиться к Индии. В Шринагар в срочном порядке был отправлен эмиссар с актом присоединения, Сингх спешно подписал его – и индийские войска по воздуху перебросили в Кашмир. Там они остаются до сих пор, и проблема, возникшая в тот осенний день, по-прежнему отравляет отношения между Индией и Пакистаном.

Многие читатели нашей книги отмечали, что мы обошли вниманием упорные слухи о романе леди Эдвины Маунтбеттен с Джавахарлалом Неру. Это было сознательное решение. Отношения между леди Маунтбеттен и Неру были действительно очень близкими, но никаких доказательств того, что их связь не была чисто платонической, не предъявлялось ни тогда, ни позднее. Родная сестра Неру, Виджая Лакшми Пандит, призналась нам в разговоре, не имевшем никакого отношения к предполагаемой связи с леди Эдвиной, что ее брат под конец своего брака страдал от импотенции. Это привело к разводу и мучило Неру до конца жизни. Учитывая важность мужской сексуальности в тогдашнем индийском обществе, вряд ли можно предположить, что родная сестра стала бы лгать о таких вещах, когда речь шла о ее любимом брате. Наконец, камердинер, прислуживавший Неру в его официальной резиденции, когда ее (дважды) навещала леди Маунтбеттен, не обнаружил никаких следов того, что хозяин и его гостья ночевали в одной спальне.

Лорд Маунтбеттен, в свою очередь, отмечал, что обсуждал с женой ход своих переговоров с индийским руководством и даже периодически обращался к ней, чтобы, минуя установленные каналы, передать Неру то, что не могло быть сообщено обычным путем.

С тех пор как “Свобода приходит в полночь” вышла из печати, нас не раз упрекали в пристрастном отношении к Маунтбеттену. Каемся, грешны. В адрес последнего вице-короля высказывалось две основных претензии: что в августе 1947 года он слишком поспешил передать все бразды правления Индии и Пакистану – и что он предпринял недостаточно усилий ради предотвращения чудовищной бойни, которая за этим последовала.

Никто, конечно, не узнает, сколько именно человек погибло в те страшные недели. Маунтбеттен считал, что их было 250 тысяч, но эта оценка, скорее всего, занижена. Большая часть историков сходится на цифре в полмиллиона, хотя некоторые считают, что вернее говорить о двух миллионах.

Но сколько бы жизней ни унесла эта страшная трагедия, никто – за единственным исключением – не мог предугадать ее масштаба. Во время работы над текстом мы изучили еженедельные отчеты, которые подавали вице-королю губернаторы индийских провинций. Это были люди калибра сэра Эвана Дженкинса в Панджабе и сэра Олафа Каро в Северо-Западной пограничной провинции – лучшие из лучших в британской колониальной администрации, ее элита. Их рекомендации были адресованы человеку, чей опыт управления Индией насчитывал месяцы, а не годы. Но ни в одном из этих рапортов не было ни намека на возможную вспышку кровопролития, хоть сколько-нибудь сопоставимую по масштабам с событиями, последовавшими за разделом страны.


Политическое руководство Индии и Пакистана – Неру, Патель, Джинна и Лиакат Али Хан – в один голос убеждало Маунтбеттена, что чем скорее он передаст бразды правления в их руки, тем лучше. Эти люди занимались агитацией годами и давно готовились прийти к власти; ничто не могло заставить их отложить вступление в эту власть. Что бы ни подсказывало им чутье, в тех разговорах с Маунтбеттеном, о которых сохранились свидетельства, они преуменьшали опасности грядущего раздела Индии и, наоборот, преувеличивали свою способность справиться с любыми осложнениями. Лишь один голос предвещал масштабы грядущей гибельной катастрофы. То был голос Ганди. Но к середине лета 1947 года к проповеди ненасилия никто уже не прислушивался.

“Случилось то, чего никто не мог предсказать: спонтанная, резкая реакция, – признавался нам Маунтбеттен. – Никто не предполагал, что миллионы людей снимутся с места и перейдут на другую сторону. Никто!”

Мы спросили, как бы он поступил, если бы кто-то из наделенных авторитетом современников выдвинул такой прогноз.

Он ответил: “Я поступил бы точно так же. У меня не было выбора. Но я собрал бы все руководство и сказал бы им: «Вот такая у нас проблема. Что будем делать?» Я мог бы заявить, что в таком случае передача власти отменяется, но они бы ни за что не согласились”.

Задним числом отдельные авторы утверждают, что Маунтбеттену и лидерам двух новых государств следовало подождать и не предавать огласке выводы комиссии сэра Сирила Рэдклиффа, которая должна была разграничить Индию и Пакистан. Тогда миллионы людей – по крайней мере до поры до времени – остались бы на своих местах. Возможно. А может быть, неопределенность еще больше обострила бы и без того взрывоопасную ситуацию и пролилось бы еще больше крови.

Одной важнейшей вещи Маунтбеттен летом 1947 года не знал, а мы выяснили только в процессе работы: Джинна уже умирал от туберкулеза, и врачи, с которыми мы пообщались, давали ему не больше полугода. Вот если бы это стало известно заблаговременно, Маунтбеттен все-таки действовал бы иначе. Именно Джинна больше всего сопротивлялся его попыткам сохранить единство страны. Знай Маунтбеттен, что Джинна при смерти, он (по собственному признанию) попытался бы затянуть дело и дождаться кончины оппонента. Тогда, возможно, никакого независимого Пакистана бы так и не появилось.

Что касается обвинения в излишней торопливости, тут не следует забывать: именно такую задачу поставил перед ним Клемент Эттли, предлагая пост вице-короля в январе 1947 года. Они оба знали, что от британской власти в Индии осталась одна пустая оболочка. Индийская гражданская служба, некогда гордость империи, за время войны пришла в упадок, а индийские призывники в английской армии стремились умирать за сохранение британской власти ничуть не больше, чем русские призывники – за сохранение Чечни в составе Российской Федерации. Маунтбеттена преследовал кошмар Дня прямого действия, устроенного Мусульманской лигой в Калькутте, где за трое суток погибло 26 тысяч индуистов. Еще одной катастрофы подобных масштабов британская власть 1947 года могла и не выдержать. Так что главной заботой Маунтбеттена было как можно скорее передать управление и ответственность за охрану правопорядка в руки самих индийцев. Выбор был обусловлен абсолютно националистическим представлением о приоритетах, но ничего не попишешь: таково было желание людей, отправивших его в Индию.

Индийских читателей возмутила фраза из главы 13 (“Наши люди сошли с ума”). Вероятно, следует ее прокомментировать. Речь шла о том, как в самые страшные дни после раздела Индии, 6 сентября 1947 года, Маунтбеттен, вернувшись из Шимлы в сотрясаемую братоубийственной резней страну, пригласил на совещание Неру и Пателя. Оба политика, по его словам, выглядели “как пара наказанных школьников”.

Безусловно, эту фразу можно назвать неудачной и недостаточно уважительной. Однако именно так Маунтбеттен выразился под запись во время нашего интервью. Неделю спустя, продолжая разговор, он описывал ситуацию примерно в тех же выражениях: оба деятеля выглядели “как школьники, они были совершенно ошарашены, они толком даже не понимали, что произошло”.

Последний вице-король читал наш текст перед публикацией и никак не прокомментировал эту фразу, и даже после того, как на нее обрушился шквал критики со стороны индийских читателей, не попросил нас ее убрать. Следовало ли авторам вырезать его слова, сколь угодно необдуманные? Работая над первым изданием, мы решили, что так поступать не стоит, и до сих пор в этом уверены.

В годы, последовавшие за выходом первого издания, мы оба продолжали близко общаться с лордом Маунтбеттеном. Он радовался, что книгу хорошо приняли, подарил по экземпляру королеве, принцу Чарльзу, которого очень ценил, и премьер-министру Гарольду Уилсону, и каждому из получателей настоятельно рекомендовал на время отложить дела и ознакомиться с текстом.

В собственном архиве Маунтбеттена в его имении Броудлендс стояли аккуратные ряды несгораемых шкафов со всевозможными документами о его жизни – от приглашений на крестины до меню последнего официального ужина с его участием. Он намеревался отдать этот архив в полное распоряжение будущему автору, который захочет составить его биографию, при условии, что доходы от продаж будут поделены с его внуками. На протяжении нашей совместной работы он несколько раз скептически высказывался по поводу выбора биографа. Это все равно что самолично закопать себя в могилу, утверждал он. Вообразите наше изумление, когда где-то за год до смерти граф объявил в своей иронически-повелительной манере: “Я решил, что мою биографию будете писать вы!”

“Лорд Луис, – запротестовали мы, – вы один из самых славных деятелей Британии за последнее столетие. Если вы доверите свою биографию американцу и французу, в правящих кругах это будет расценено как государственная измена”.

Маунтбеттен фыркнул и сообщил, что наш ответ лишний раз доказывает, сколь мало мы понимаем британский истеблишмент – который сам он, надо признать, ни во что не ставил. Спустя несколько месяцев он вернулся к этому разговору. Его зять, лорд Джон Бреберн, хранитель архива, полностью поддерживал нашу позицию. Со вздохом облегчения мы предложили кандидатуру Хью Томаса, который в тот момент занимал королевскую кафедру истории в Оксфорде, однако сам герой явно склонялся к своему изначальному варианту. Он погиб прежде, чем вопрос был окончательно решен. Выбор официального биографа достался его зятю – и тот остановился на кандидатуре Филипа Зиглера, редактора нашей книги.

Мало кто знал, что под конец жизни у Маунтбеттена начались проблемы с сердцем. Дочери и лечащий врач уговаривали его разгрузить расписание и умерить рабочий пыл. Но редко когда благоразумные советы игнорировались с большим упорством.

Принимая нас у себя в лондонской квартире на Киннертон-стрит, он несколько раз заводил разговор о смерти. Его особенно занимала смерть Ганди, поскольку, по мнению нашего собеседника, после смерти Махатма добился того, чего не мог достичь при жизни, – разорвал порочный круг насилия в Индии. Его смерть получила значение и масштаб, какой мало кому даруется судьбой. Он не договаривал до конца, но было понятно, что и для себя он желает подобной кончины, надеясь придать смысл и достоинство последней главе своей жизни.

В августе 1978 года, как и каждое лето, он собирался провести отпуск с семьей в замке Классибон, в Ирландии. Перед отъездом он созванивался с одним из авторов этой книги. “Аккуратнее там, – предупредил автор своего героя. – Уж больно соблазнительной мишенью вы кажетесь для ИРА”.

“Дорогой Ларри, – ответил герой автору. – Сразу видно, что вы совсем не разбираетесь в проблеме. Ирландцы в курсе моей позиции по ирландскому вопросу. Мне ничего не грозит”.

Спустя несколько дней его катер, выходящий из гавани, взорвали террористы из ИРА. Вместе с ним погибли свекровь его дочери и мальчик[1].

Он не мог бы испытать ничего, кроме презрения, по отношению к людям, которые не гнушаются убийством пожилой женщины и ребенка. Что до него самого, то он почти сразу погиб в волнах безбрежного моря, которое столь много значило в его судьбе, а прежде – в судьбе его отца. Если бы его кончина внушила хоть каплю мудрости республиканцам и лоялистам, истреблявшим друг друга в Северной Ирландии, он наверняка счел бы ее достойным финалом, возможно, даже сопоставимым со смертью Махатмы Ганди, которым он так восхищался.

Пока мы работали над книгой, он часто говорил: “Разве смеем мы винить индуистов и мусульман за резню в Индии, когда в Северной Ирландии такие же люди, как мы, почитающие того же Христа Спасителя, продолжают убивать друг друга?”

Увы, спустя почти два десятилетия после смерти Маунтбеттена его собственная жертва и все последующие так и не смогли внушить жителям Северной Ирландии хотя бы тень той мудрости, которую Ганди завещал своим соотечественникам.


Ларри Коллинз

Доминик Лапьер

декабрь 1996


## Пролог

Строгая арка из золотистого базальта горделиво вздымается в небо на небольшом мысу, омываемом водами Бомбейского залива[2]. Волны в гавани едва колышут мутно-зеленое месиво из отбросов и мусора вокруг бетонной эспланады, отделяющей арку от кромки моря. В тени величественной громады происходит малопонятное копошение: заклинатели змей и прорицатели, нищие и туристы, косматые хиппи, одуревшие от безделья и наркоты, неимущие и умирающие суетного мегаполиса. Редко кто поднимает голову, чтобы вчитаться в надпись над арочным пролетом: “Воздвигнуто в честь прибытия их императорских величеств, Георга V и королевы Марии, 2 декабря MCMXI”.

А ведь в свое время Ворота Индии служили триумфальной аркой для величайшей в мире империи, в чьих владениях никогда не заходило солнце. Их приземистый силуэт был первым, что видели с палубы теплохода поколения англичан, бросавших шропширские луга и шотландские холмы ради сказочных индийских берегов. Солдаты и авантюристы, коммерсанты и чиновники – все они проходили под ее сводами, чтобы беречь беценное сокровище британской короны, извлекать выгоду из завоеванного континента, нести бремя белого человека с несокрушимой уверенностью в том, что их нация рождена, чтобы править миром, а империи суждено жить вечно.

Все это далеко в прошлом. Сегодня Ворота Индии – каменная громада, подобная развалинам Ниневии и Тира: полузабытый памятник эпохе, которая завершилась под ее сенью четверть века назад.

## Глава 1. “Нация, обреченная повелевать и подчинять”

Лондон, 1 января 1947


То была зима тревоги великой нации. Уныние накрывало Лондон, как ледяной туман. Пожалуй, в истории британской столицы такого мрачного, безрадостного Нового года еще не бывало. Мало кто в городе мог в это праздничное утро согреть достаточно воды, чтобы побриться или как следует умыться. Почти все лондонцы, за редкими исключениями, встречали Новый год в нетопленых комнатах, где пар шел изо рта. Похмелья не наблюдалось: в тех редких местах, где можно было накануне праздника отыскать виски, он стоил 8 фунтов за бутылку.

Редкие прохожие, едва нарушавшие тишину пустынных улиц, выглядели угрюмо и убого: кто в поношенной военной форме, кто в латаных-перелатаных пальто, переживших восемь лет затягивания поясов. Машин почти не встречалось, а те, что попадали в поле зрения, немедленно исчезали, как робкие призраки, словно стыдясь, что расходуют драгоценный бензин, доступный исключительно по талонам. В воздухе стоял тяжелый дух послевоенного города – смрад от обгорелых руин тысяч разрушенных бомбардировками домов.

А ведь этот безрадостный, тоскливый город был столицей державы-триумфатора. Прошло всего 17 месяцев с тех пор, как Британия вышла победительницей из самой страшной войны в истории человечества. Подвиги ее жителей, которые неизменно оставались на высоте и не теряли мужества среди невзгод, заслужили восхищение всего мира.

Однако победа досталась столь дорогой ценой, что неукротимые британцы оказались практически сломлены. От промышленности мало что оставалось, казна пустовала, некогда надменный фунт стерлингов сохраняли на плаву лишь вливания американских и канадских долларов, а казначейство не представляло, как вылезти из непомерных военных долгов. Заводы и фабрики по всей стране останавливались и закрывались. Угледобыча не дотягивала даже до предвоенного уровня, и каждый день какая-нибудь часть страны оставалась без света.

Лондонцам предстоял восьмой кряду год выживания по талонам. В дефиците было буквально все: еда, топливо, напитки, электричество, обувь, одежда. Новый девиз людей, которые одолели Гитлера, показывая друг другу знак виктории и не склоняя головы, гласил: “голод и холод”.

Только в одной семье из пятнадцати сумели добыть к праздникам индейку. Рождественские носки у многих детей так и остались висеть пустыми: игрушки обложили стопроцентным налогом с продаж. В лондонских витринах чаще всего встречалось слово “нет”: “картошки нет”, “дров нет”, “угля нет”, “сигарет нет”, “мяса нет”. Суть ситуации ярче и злее всего обрисовал один из величайших британских экономистов, Джон Мейнард Кейнс: “Мы нищая нация, и придется нам научиться жить по средствам”.

Но даже у тех лондонцев, кто не мог себе позволить начать новогоднее утро с чашки горячего чая, было кое-что взамен: право воспользоваться документом с сине-золотой обложкой, который обеспечивал им доступ на четверть территории земного шара – британским паспортом. Подобными привилегиями не располагал больше никто в мире. В первый день 1947 года поистине невероятное собрание заморских территорий, протекторатов, ассоциированных государств, колоний и владений, какое представляла собой Британская империя, еще сохранялось практически нетронутым. Жизни 560 миллионов человек – тамилов и китайцев, бушменов и готтентотов, адиваси[3] и меланезийцев, австралийцев и канадцев – все еще зависели от тех самых англичан, что дрожали от холода в своих нетопленых лондонских домах. Тем утром им принадлежало почти три сотни территорий – от крохотных и незначительных, вроде островов Берд и Брэмбл-Кей и прочих кусочков суши в Коралловом море, до обширных и густонаселенных областей Африки и Азии. Главная гордость Британии оставалась нетронутой: каждый раз, когда колокол Биг-Бена отбивал над обугленными развалинами центра Лондона новый час, где-то на просторах империи всходило солнце и взвивался британский флаг.

Цезарю или Карлу Великому подобные владения и не снились. В течение трех веков алые пятна расползались по глобусу, подхлестывая мечты школьников, алчность купцов, честолюбие искателей приключений. Добытое здесь сырье, питая мануфактуры, в конце концов привело к промышленной революции, а для готовой продукции был обеспечен огражденный от конкурентов рынок сбыта. “Грузная золотом, черная от копоти, алая от крови побежденных” империя превратила небольшое островное королевство, насчитывавшее от силы 50 миллионов жителей, в одно из самых могущественных государств на земле, а Лондон сделала столицей мира.

И вот теперь черный “остин-принцесс”[4] крался по пустынным улицам столицы к самому ее сердцу. Промелькнул Букингемский дворец, машина покатилась по Мэлл. Ее единственный пассажир печально разглядывал проплывающую за окнами парадную аллею. Сколько раз здесь торжествовала Британская Империя, думал он. Полвека назад, 22 июня 1897 года, по Мэлл прогрохотала карета королевы Виктории: праздновалось шестидесятилетие ее царствования. Гуркхские стрелки, сикхи, пуштуны[5], хаусанцы с Золотого Берега Африки[6], суданские фуззи-вуззи[7], киприоты, гонконгцы[8], жители Ямайки, охотники за головами с острова Борнео, австралийцы и канадцы – все они прошествовали по Мэлл под аплодисменты восторженной публики, которой принадлежали их земли. Для англичан, столпившихся по краям Мэлл, как и для многих поколений их потомков, это была ожившая мечта, и вот теперь им предстоит лишиться и ее. Эра империй миновала, и именно с исторической неизбежностью этого факта предстояло смириться пассажиру “остина”, который ехал по пустынной аллее, некогда служившей ареной для стольких грандиозных церемоний.

Пассажир откинулся на сиденье. В это праздничное утро он собирался созерцать совершенно иные виды, а именно – залитые солнцем швейцарские горные склоны. Но срочный вызов нарушил его отпускные планы: пришлось спешно добираться до Цюриха, откуда самолет Королевских ВВС доставил его на базу Нортхолт.

Автомобиль свернул с Парламент-стрит вправо, в узкий проулок, и оказался перед самой известной дверью в мире – то был вход на Даунинг-стрит, 10. Шесть лет весь мир ассоциировал этот скромный дверной проем с фигурой человека в черной шляпе-хомбурге на голове, с сигарой во рту и тростью в руке. Второй рукой он показывал “V” – “мы победим”. Отсюда Уинстон Черчилль руководил двумя сражениями: против стран “оси” и за сохранение Британской империи.

Теперь за дверью поджидал новый премьер-министр – профессор-социалист, о котором Черчилль отзывался уничижительно: “скромный человек, у которого масса причин для скромности”.

Расчленение империи было частью программы, с которой глава лейбористов Клемент Эттли выиграл выборы. Эттли – как и остальная Англия – считал, что начало этому неизбежному историческому процессу должно положить признание независимости огромной густонаселенной территории от Хайберского перевала до мыса Коморин. Британская Индия – явление и великое, и позорное – была фундаментом и оправданием империи, ее главным достижением и предметом неустанных забот. Индия со своими бенгальскими уланами и разряженными в пух и прах махараджами, охотой на тигров и полями для конного поло, шелковыми пагри[9] на шлемах, маленьким виски на закате[10], чайными плантациями с инспекторами в бунгало[11], раззолоченными королевскими слонами, аскетами-садху, супом маллигатони[12] и спесивыми белыми дамами воплощала имперский идеал. Статный контр-адмирал прибыл на Даунинг-стрит, чтобы с этим идеалом покончить.

Лорд Фрэнсис Альберт Виктор Николас Маунтбеттен, граф Бирманский, в свои 46 лет был одним из самых прославленных людей в Англии. На знакомом миллионам читателей бульварных газет лице этого высокого, больше шести футов ростом, человека никак не отразились испытания последних шести лет: его черты оставались идеально правильными. По-прежнему густые черные волосы, оттенявшие голубые глаза, в это январское утро делали его как минимум на пять лет моложе, а фигура по-прежнему отличалась стройностью: одни мускулы, ни грамма жира.

Маунтбеттен прекрасно понимал, зачем его вызвали в Лондон. В последние годы войны он командовал союзными войсками в Юго-Восточной Азии, а после возвращения на родину нередко консультировал премьера по вопросам, связанным с той частью континента, где ему довелось воевать. При последней встрече вопросы главы кабинета касались главным образом Индии, хотя там никаких вооруженных операций как раз не велось. У молодого адмирала возникло “нехорошее предчувствие”. И, как выяснилось, не зря. Эттли предлагал ему пост вице-короля Индии – высочайший пост в империи. Из вице-королевского кабинета целая плеяда государственных мужей вершила судьбы пятой части человечества. Однако Маунтбеттену вовсе не предлагалось управлять: ему нужно было принести самую страшную жертву, какую только мог представить себе англичанин, – отказаться от Индии.

Адмирала подобная миссия совершенно не привлекала. Он признавал, что британцам настала пора отпустить Индию на свободу, но мысль о том, что разорвать вековые узы, связывающие Британию с оплотом империи, предстоит именно ему, вызывала горячий протест. В надежде отбить у Эттли всякое желание с ним связываться, адмирал выдвинул массу условий, существенных и несущественных, – от количества секретарей, которых дозволялось взять с собой, до использования личного самолета модели “Авро Йорк”, бортовой номер MW102, который в свое время выделили ему как главнокомандующему. Эттли, удивительным образом, соглашался на все. И вот теперь, входя в зал заседаний кабинета, Маунтбеттен понимал, что только чудо может помешать Эттли взвалить на него Индию.

Человек, который поднялся ему навстречу – с землистым лицом, неаккуратными усами, в мешковатом, не знавшем утюга твидовом костюме, – всем своим видом напоминал тот серый и мрачный пейзаж, который встретил адмирала в Лондоне. На первый взгляд ничто не могло выглядеть более абсурдно, чем премьер-лейборист, предлагающий блестящему аристократу, игроку в поло и члену королевской семьи занять важнейшую должность в империи, которую лейбористы поклялись разрушить.

Но Маунтбеттен, как доказывали ордена на его флотском мундире, был не просто героем светской хроники. И если в глазах публики он оставался столпом истеблишмента, то в правящих кругах они с супругой слыли опасными радикалами. Командуя азиатским фронтом, он имел шанс столкнуться с самыми разными националистическими движениями, и мало кто в Великобритании сумел разобраться в них лучше. Он имел дело со сторонниками Хо Ши Мина в Индокитае, Сукарно в Индонезии и Аун Сана в Бирме, с китайскими коммунистами в Малайе и своевольными профсоюзами в Сингапуре. Осознав, что за ними будущее, Маунтбеттен старался договориться с этими людьми, а не устроить расправу, как предлагали его подчиненные и союзные командующие. Но в Индии, если он бы он согласился туда отправиться, предстояло иметь дело с самым первым и самым необычным из таких движений. За четверть века ловко задуманной агитации и протестов его руководители добились от величайшей империи в истории того самого решения, которое партия Эттли намеревалась теперь претворить в жизнь: уйти из Индии по своей воле, не дожидаясь, пока колониальные власти окажутся сметены восстаниями и волной исторической закономерности.

# Примечания

1

На самом деле двое мальчиков – внук Маунтбеттена, четырнадцатилетний Николас, и пятнадцатилетний матрос.

2

До 1995 года нынешний Мумбаи был Бомбеем, соответствующим образом назывался и залив. Сейчас принято говорить “Мумбайская гавань”.

3

Адиваси – аборигенные племена, которые населяли полуостров Индостан еще до того, как в III тысячелетии до н. э. там появились дравидийские народы с их Хараппской цивилизацией. В сегодняшней Индии имеют статус “зарегистрированных племен”, дающий определенные привилегии.

4

Austin Princess – гордость британского автомобилестроения. Такие лимузины производились с 1947 по 1968 год. На “принцессах” ездили члены королевской семьи: в сериале “Корона” герцог Виндзорский именно их называл “катафалками”.

5

Горные племена, лютые противники любых завоевателей Афганистана, включая и британцев, участники трех англо-британских войн (1839–1842; 1878–1880; 1919), а также Афганской войны 1979–1989 годов (многие моджахеды были пуштунами).

6

Нынешняя Гана.

7

Fuzzy-Wuzzy: так британские солдаты прозвали воинов из племени беджа, которые участвовали в восстании махдистов (1881–1899). Одноименное стихотворение Редьярда Киплинга (1892) вошло в “Казарменные баллады”: “Пьем сегодня, Фуззи-Вуззи, / за тебя, за твой Судан. / Первоклассно ты сражался, / неученый басурман!” (перевод Е. Фельдмана).

8

До 1960 года Кипр принадлежал Британии. Остров Гонконг, трофей первой опиумной войны, был британским с 1841 по 1997 год, когда его вернули Китаю.

9

Пагри – ленты, которыми обматывались пробковые шлемы в колониальных войсках. У каждого полка был свой цвет и способ завязывать этот своеобразный недотюрбан.

10

В Англии виски измеряется “шотами” по 25 мл, в Индии – “пегами” (peg). И это не “колышек”, как можно было бы подумать, а аббревиатура: precious evening glass – “драгоценная вечерняя порция”. “Пеги” бывают двух размеров: 30 мл – “чхота” (маленькие, от chota – “маленький” на хинди), 60 мл – “бара” (большие, от bara – “большой” на хинди). Чхота-пег полагался каждому верному колониальному служаке под конец дневных трудов, пережил империю и благополучно существует до сих пор в заведениях той части Индии, где не смотрят косо на алкоголь.

11

Колониальное бунгало – это не крохотные коттеджики, как в современных курортных отелях, а просторные дома на одну семью с обширной верандой и гостиной. К бунгало в обязательном порядке прилагался целый штат слуг, которые жили в отдельной пристройке. “Тропический” душ на улице – как раз оттуда: в первых бунгало не было туалетов и ванных.

12

Маллигатони – буквально “перечная вода” – южноиндийский пряный суп из чечевицы с мясом, адаптация местных рецептов под британские вкусы.