Даниил Николаев
Новое сообщение (1)

Глава 1 Утренняя тишина

Первое, что он замечает — свет.

Не тёплый, не приветливый. Холодный, ровный, без теней — такой бывает только в начале ноября, когда солнце поднимается лениво и без всякого желания, словно и само не вполне уверено, зачем. Он просачивается сквозь неплотно сдвинутые жалюзи тонкими полосами и ложится на стену поперёк плаката с картой мира, которую Артём повесил два года назад — в тот период, когда ему казалось, что достаточно иметь перед глазами все континенты сразу, чтобы куда-нибудь захотеть. С тех пор он ни разу на неё не смотрел.

Артём лежит на спине, не двигаясь. Руки вдоль тела, одеяло сползло на сторону, но он не поправляет. Потолок белый, с едва заметным пятном сырости у левого угла — оно появилось прошлой зимой, в один из тех дней, когда отец пришёл домой поздно и молча сел смотреть новости. Отец обещал заняться, но так и не занялся, и пятно с тех пор живёт своей тихой, неостановимой жизнью: чуть расширяется к морозам, бледнеет весной. Артём успел выучить его форму наизусть — немного похоже на берег острова, если смотреть с прищуром, на какой-то остров без названия, которого нет ни на одной карте.

Подниматься не хочется. Не потому что устал — он спал достаточно, провалился в сон без сновидений, как в воду без дна. Просто нет причины, ради которой стоит делать это прямо сейчас, а не через пять минут, или через десять, или вообще никогда. День снаружи уже начался без него — он слышит это по отдалённому гулу двора, по чьим-то шагам на лестнице, по тому, как сквозняк чуть колышет штору у форточки, — и Артёму кажется, что день этот начался бы точно так же, даже если бы Артёма не существовало вовсе. Не хуже и не лучше. Просто так же.

Он давно заметил в себе эту странность — не тревогу, не страх, не что-то острое, что хотелось бы назвать и тем самым обезвредить. Просто тихое, почти физическое ощущение собственной ненужности, залегающее где-то под рёбрами — тягучее, как остывший воск. Будто он занимает место в пространстве из вежливости. Из уважения к тем, кто, возможно, ждёт от него чего-то — хотя он и не вполне понимает, чего именно, и не вполне уверен, что они сами понимают.

За стеной включается фен.

Артём знает этот звук так же хорошо, как знает скрип третьей ступеньки на лестнице, или то, как хлопает дверца шкафа в родительской спальне, когда её открывают слишком резко, или то, как отец кашляет по утрам — коротко, почти извиняющимся образом, будто стесняясь самого факта своего присутствия в тишине. Утро в этой квартире всегда одинаковое — последовательность звуков, которая никогда не меняется, которую не нужно запоминать, потому что она давно вошла в тело само по себе, как дыхание. Сначала будильник матери в шесть сорок пять — резкий, деловой, без лишних колебаний. Потом душ: напор воды, приглушённый стеной. Потом фен — долго, методично, с тем особым упорством, с каким люди делают вещи, не думая о них. Как будто это тоже часть рабочего совещания, пункт в расписании между семью утра и выходом из дома. Отец встаёт позже, но собирается быстрее — у него давно отработан этот маршрут от кровати до порога, без лишних движений, без промедлений: звук застёгиваемых замков на сумке, шаги по коридору — чёткие, уверенные, как точки в конце предложения, — короткое «Марин, я выхожу», которое никогда не бывает вопросом.

Артём садится на кровати. Свет в комнате серый, рассеянный, без теней — такой свет ничего не выделяет и ничего не скрывает, он просто есть. Волосы у него со сна торчат вбок, он не смотрит в зеркало — нет смысла: зеркало скажет то, что он и так знает, и промолчит о том, о чём говорить не умеет. Натягивает свитер, который лежал на стуле со вчера, — шерсть чуть колется у запястий, — проводит рукой по лицу, как будто пытается собрать себя в более удобную форму.

В щель под дверью просачивается запах кофе — тёплый, почти домашний, почти обещающий что-то. «Почти» — это слово, которое Артём давно мог бы сделать своим девизом или вычеркнуть вовсе. Запах кофе означает, что завтрак уже почти готов. Что мать уже на кухне. Что есть стул, на котором его ждёт тост, и кружка с чаем, налитая заранее, потому что так удобнее, а не потому что кто-то ждёт именно его — ждёт так, как ждут человека, а не просто следующий пункт утреннего распорядка.

Значит, надо идти.

Он встаёт. Делает два шага к двери. Берётся за ручку — металл холодный, как всегда по утрам, пока батареи не прогрели квартиру до конца. Думает мимолётно: вот сейчас он откроет дверь и войдёт в утро, которое уже началось без него и которому, в общем-то, всё равно.

Он идёт.

На кухне светло — лампа над столом горит, хотя за окном уже достаточно серого утреннего света, того плоского, безучастного света, который не обещает ни тепла, ни перемены. Мать стоит у плиты в домашнем халате, но строгое пальто уже висит на спинке стула — заранее, как всегда, чтобы не тратить время потом. Она помешивает что-то в кружке с видом человека, решающего задачу средней сложности: методично, без лишних движений, без взгляда в сторону.

— Доброе утро, — говорит она, не оборачиваясь.

— Утро, — отвечает Артём.

Отец уже сидит за столом — сумка стоит у его ног застёгнутой, готовой к выходу раньше, чем её хозяин. Он читает что-то в телефоне, держа его под лёгким углом — не потому что прячет, просто давняя привычка тела, выработанная в каком-то другом контексте и перенесённая сюда без причины. Артём иногда думал об этом: сколько всего в людях осталось от обстоятельств, которых уже нет.

Он садится на своё место — второй стул слева, между окном и холодильником — так давно, что стул давно стал его, не по праву, а по инерции. Берёт тост из тарелки в центре стола. Тост холодный: мать сделала его пять, может быть, десять минут назад, и этот небольшой промежуток уже успел всё остудить.

Кружка с чаем стоит налитая, тоже заранее. Он берёт её и тут же замечает трещину — тонкую, едва видимую, идущую от ручки к середине, как высохшее русло реки на старой карте. Он видел её раньше, много раз, но сегодня отчего-то задерживается взглядом дольше обычного — не потому что произошло что-то новое, а потому что некоторые вещи вдруг перестают быть фоном и начинают означать. Трещина не сквозная, кружка не протекает. Кто-то когда-то ударил её о раковину — или уронил, поторопившись, — и она треснула, но осталась в обиходе. Никто не выбросил. Никто не заменил. Просто живёт дальше с трещиной, потому что всё ещё держит то, для чего предназначена, и этого, по всей видимости, достаточно.

— Контрольная сегодня? — спрашивает мать, садясь напротив и не глядя в его сторону — не намеренно, просто её взгляд занят чем-то на столе, на своей кружке, в пространстве между ними.

— Нет. Завтра.

— По какому предмету?

— Математика.

Она кивает — коротко, как ставят галочку в списке, — и больше не спрашивает. Отец поднимает взгляд от телефона, смотрит на Артёма секунду: не изучающе, не тревожно, просто убеждается, что тот здесь, что утро идёт как надо, — и снова опускает глаза в экран. Артём замечает этот взгляд — и то, как быстро он заканчивается, — и ничего не чувствует по этому поводу. Или почти ничего. Разница между этими двумя вещами с каждым годом становится всё тоньше.

Он жуёт тост. Чай горьковатый, заварен крепко — мать всегда делает крепкий, и Артём всегда пьёт, не говоря ничего. Он так давно не говорил ей об этом, что уже не был уверен: хочет ли он послабее, или просто когда-то хотел, или это вообще было что-то другое — желание, чтобы она спросила, как он предпочитает.

За окном медленно едет мусоровоз, его жёлтый бок отсвечивает в тусклом стекле. Двор пустой, только дворник метёт у подъезда — размеренно, равнодушно, как маятник, которому не нужно знать, что он отмеряет.

— Домой в котором часу? — спрашивает отец, уже поднимаясь, уже наполовину не здесь.

— Как обычно. После шести.

— Хорошо.

Он надевает куртку прямо в кухне, не уходя в прихожую, подхватывает сумку. Мать пьёт кофе маленькими глотками, смотрит в телефон. Дверь открывается — и закрывается — без лишних слов. Он ушёл так, как уходит человек, который точно знает, что вернётся, и именно поэтому не прощается.

Артём держит кружку двумя руками. Трещина оказывается точно под большим пальцем — он проводит по ней подушечкой, ощущая едва заметную бороздку, почти незаметную, почти ничего. Внутри у него ровно и тихо, как в той комнате, откуда он только что вышел. Никакого раздражения, никакой обиды — и это само по себе было бы поводом задуматься, если бы думать об этом не было так привычно бессмысленно. Просто пустота — не острая, не злая, а такая, какой бывает воздух в нежилом помещении: он есть, им можно дышать, но в нём нет ничего, что говорило бы о чьём-то присутствии, о чьей-то жизни, оставившей след.

Мать встаёт, ставит кружку в раковину — аккуратно, как всегда.

— Не забудь сдать деньги за экскурсию, — говорит она, уходя в коридор, уже думая о чём-то своём, о пальто, о ключах, о том дне, который начнётся для неё через двадцать минут. — Я положила в кармане твоей куртки.

— Ладно.

Звук её шагов по коридору. Тихий скрип шкафа. Потом дверь в прихожей — и ещё одна, входная, с характерным щелчком замка, который Артём знал наизусть так же, как собственное имя.

Он остаётся один на кухне с недоеденным тостом и почти полной кружкой чая. Лампа над столом продолжает гореть, хотя утренний свет уже давно мог бы справиться без неё. Никто не выключил. Никто не заметил.

Он смотрит на трещину ещё раз — и она смотрит в ответ тем же, чем всегда: просто есть, просто держит, просто не протекает.

Потом встаёт и идёт одеваться.

Подъезд встречает его запахом влажного бетона и чужой еды — где-то наверху жарят лук, этот запах здесь всегда, в любое время суток, как будто кто-то из жильцов взял на себя обязанность поддерживать его неизменность. Артём застёгивает куртку на ходу, спускается по лестнице — лифт сломан третью неделю, объявление об этом всё ещё висит на двери криво, уголок отклеился и загнулся вниз, и никто так и не удосужился поправить его или хотя бы сорвать.

У двери подъезда — зеркало. Старое, в металлической раме, давно помутневшее: отражение в нём всегда немного размытое, контуры нечёткие, словно зеркало забыло, как именно должны выглядеть люди, и теперь воспроизводит лишь приблизительное их подобие. Артём останавливается на секунду.

Он смотрит на своё отражение так, как смотрят на незнакомца в транспорте — без особого интереса, просто потому что взгляд зацепился и не нашёл причины двигаться дальше. Юноша в тёмной куртке, светлые глаза, аккуратные черты — всё на месте, всё правильно расположено. Привлекательный, скажет кто-то, и, вероятно, будет прав в той мере, в какой это слово вообще что-либо значит. Артём не думает об этом — он никогда не знал, что делать с тем, как он выглядит, так же, как не знал, что делать с отметками в дневнике или похвалой учителей: принимал, складывал куда-то внутрь и шёл дальше. Размытое отражение смотрит на него с той же безучастной точностью, с какой только что смотрела трещина на кружке. Просто есть. Просто держит форму.

Он толкает дверь плечом — она поддаётся с привычным усилием, чуть больше, чем нужно, — и выходит.

Город снаружи серый и деловитый, занятый собой так основательно, что постороннее присутствие в нём не предусмотрено. Утро идёт своим ходом: машины тянутся в пробке, выдыхая белёсый пар в холодный воздух, кто-то разговаривает по телефону на ходу — громко, с нажимом, словно хочет, чтобы его услышали по обе стороны города, — у продуктового магазина открывают ставни с металлическим лязгом, коротким и будничным, как фраза, сказанная не тому человеку. Всё это происходит параллельно Артёму, не задевая его, как река огибает камень — не из уважения, а просто потому что камень не умеет сопротивляться течению иначе. Он идёт по тротуару, засунув руки в карманы, плечи чуть сведены — не от холода, просто так удобно, так привычно, так меньше места занимаешь в пространстве, которое тебя не ждало.

Ветер гонит по асфальту пожухлый лист — один, без компании. Он скребёт по бетону с тихим звуком, как будто ищет, за что зацепиться: за выбоину, за трещину, за что угодно, что удержит. Не находит.

Артём смотрит ему вслед дольше, чем следовало бы.

Потом отворачивается и идёт дальше — в школу, туда, где его ждут правильные ответы, нужные оценки и люди, которые думают, что знают его, потому что он всегда отвечает правильно и никогда не даёт повода думать иначе.