Дмитрий Травин
Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи»?. Поколение семидесятников между свободой и потреблением

УДК 94(47+57)«19»

ББК 63.3(2)63

Т65

Редактор серии И. Мартынюк

Дмитрий Травин

Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением / Дмитрий Травин. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Что такое Россия»).

Эта книга – продолжение бестселлера Дмитрия Травина «Как мы жили в СССР» – рассказывает о формировании поколения «семидесятников». Ее герои – те, кто вошел в активную, сознательную жизнь в «долгие семидесятые», длившиеся с конца хрущевской оттепели и до начала горбачевской перестройки. Почему люди 1950‑х – 1960‑х годов рождения получились именно такими, а не иными? В чем их отличие от других советских поколений? Каковым было значение свободы для семидесятников? Как оно сочеталось с ориентацией поколения на блага потребительской культуры и конформизмом в личных стратегиях под воздействием вызовов эпохи застоя? Дмитрий Травин дает оригинальные ответы на эти вопросы, опираясь на серию бесед с яркими представителями эпохи, а также на дневники, мемуары и исследования. Дмитрий Травин – кандидат экономических наук, специалист по экономической истории и исторической социологии, с 2008 по 2024 год – научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге.

ISBN 978-5-4448-2961-5

© Д. Травин, 2026

© Е. Абрамова, иллюстрации, 2026

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Предисловие. Между свободой и потреблением

Много лет мы с моим старым другом спорили на разные темы. В молодости он был бесстрашным диссидентом, выражавшим антисоветские взгляды и пострадавшим за вольномыслие. При этом Саша, в отличие от меня, приверженец левой идеологии, по сей день отдающий дань марксизму, очищенному от всякого советского догматизма. И вот как-то раз он написал текст, где сформулировал то, что долго разделяло нас в одном из важнейших споров. Дима, отметил он, полагает, что СССР победили «яппи», а я считаю, что «хиппи». Иными словами, победили, согласно его мнению, идеи свободного общества, а не идеи общества потребления.

Использование терминов «яппи» и «хиппи» – это упрощение. В свободном мире отстаивают свободу не только хиппи. Более того, они даже не составляют большинства среди борцов. Те же яппи отнюдь не противники свобод. Свободное общество вообще не существовало бы, если бы его не поддерживали успешные профессионалы, рано или поздно занимавшие ведущие места в политике, бизнесе и массмедиа. Однако такая постановка вопроса мне понравилась. Александр сумел в образной форме найти выражение той проблемы, над которой я размышлял годами, но под иным углом зрения. Это проблема нашего поколения и его места в истории нашей страны. В частности, в трансформации Советского Союза, который, став современной Россией, что-то взял из прошлого, а что-то оставил в нем навсегда. По большому счету наш спор шел о таких вопросах: разрушил ли СССР культ свободы, пришедший с Запада, или проникший оттуда же культ потребления? Решил ли советский человек изменить жизнь, поскольку захотел демократии или потому что соблазнился полными прилавками? Раздражал ли нас тоталитаризм или дефицит товаров?

В общем, образ, придуманный Александром, я сразу решился использовать для названия этой книги, за что от всей души его благодарю. Возможно, обыватели, увидев название, но поленившись прочесть книгу, будут считать, что автор в ней рассказывает, как толпы волосатых хиппи и прилизанных яппи с разных сторон напали на несчастный Советский Союз. Однако книга эта не о Советском Союзе в целом и не об обстоятельствах последних лет его существования, а о тех, кто рос в СССР, воспринимал разные влияния, а затем, набрав информации об устройстве современного мира, «похоронил» старый режим. Книга эта о моем поколении, которое принято называть семидесятниками. О тех, кто появился на свет в 1950–1960‑х годах и вошел в сознательную жизнь в эпоху брежневского застоя, то есть примерно в интервале между завершением хрущевской оттепели (1965–1968) и началом горбачевской перестройки (1985–1988). Я бы назвал период формирования моего поколения «долгими семидесятыми», поскольку общие черты эпохи проявились еще до наступления календарных семидесятых годов, а исчезли – после их завершения.

Жанр этой книги довольно странный. Я бы определил его словами литератора Даниила Данина, писавшего «Бремя стыда» в ту эпоху, когда мысли интеллектуалов были почти перестроечные, а цензура – вполне советской. «Можно писать исторически. Но, пожалуй, рано еще. Можно писать истерически. Но, пожалуй, поздно уже. Останусь вольнопишущим» [Данин 1996: 298]. В моей книге уже нет тех эмоций, которые были свойственны нам, молодым, в ту эпоху, когда напористые семидесятники вытесняли консервативных стариков из общественной жизни. Нынче я пытаюсь не вытеснять, а понимать. Но не расставляю все точки над «i», предполагая, что вдумчивый читатель сделает это сам. История будет написана лишь тогда, когда эпоха семидесятников завершится и мы увидим не только ее начало, но и ее конец.

Историю «долгих семидесятых» можно сравнить с историей николаевской России XIX века, когда, по справедливой оценке американского историка Пола Верта, происходила скрытая трансформация империи. В своей яркой, новаторской книге «1837 год» [Верт 2025] этот автор рассматривает один краткий период из 30-летней эпохи Николая I, берет десяток важнейших событий, случившихся тогда (гибель Пушкина, премьеру «Жизни за царя» Глинки, дело Чаадаева, большое путешествие цесаревича Александра, создание губернской прессы, формирование Министерства государственных имуществ, войну в Средней Азии, объединение грекокатолической церкви с православной, строительство первой железной дороги, пожар в Зимнем дворце), и показывает, как разнообразные новшества тихо готовили большие перемены. В тихом омуте, как известно, черти водятся. В эпоху «долгих семидесятых» тоже тихо вызревали перемены. Наверное, можно было бы написать книгу «1980 год» и рассмотреть в ней Московскую олимпиаду, начало Афганской войны, высылку академика Сахарова, выход на экраны фильма «Гараж» Эльдара Рязанова, кончину писателя Юрия Трифонова, смерть Владимира Высоцкого и появление на Таганке посвященного ему спектакля, а также последнюю попытку вдохнуть жизнь в советскую экономику с помощью манипулирования системой плановых показателей. Но у меня иной подход. Я смотрю, как события «долгих семидесятых» влияли на формирование нового поколения – на «чертей», которые вдруг стали делать то, что трудно было ожидать от октябрят, пионеров и комсомольцев. Из книги Верта, при всем ее большом значении, неясно, откуда взялись люди, осуществившие Великие реформы Александра II. А мне хочется понять, откуда взялись те, кто сформировал современную Россию: от политической системы и бизнеса до культуры и журналистики.

Естественно, для того чтобы понять семидесятников, надо поговорить и о других советских поколениях. Быстрая их смена в ХX веке определяется спецификой нашего крутого исторического пути. Зарубежные исследователи обращали внимание на то, что если для американцев поколенческий фактор не представляет большой важности, то «в СССР, напротив, люди весьма чувствительны к проблеме поколений и постоянно обращаются к ней как в печати, так и в частных разговорах. Возможно, потому, что в России ХX век был очень драматичным и опыт разных возрастных групп сильно отличался, люди полагают, что поколенческие различия важны» [Hough 1980: 8]. «Жизненный опыт и возможности варьируются столь сильно, – разъясняет читателям другой автор, – что новые поколения имеют в советской системе разные политические ценности и ожидания» [Bahry 1987: 61].

Я пишу о разных поколениях, но концентрируюсь на семидесятниках, которых лучше знаю и судьба которых мне наиболее близка. Мы были октябрятами, пионерами и комсомольцами. Мы читали лозунги: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Какое-то время мы с доверием воспринимали слова, произносимые взрослыми. Но одновременно смотрели зарубежные фильмы, читали зарубежные книги, слушали зарубежную музыку и учились воспринимать мир шире, чем хотели бы наши учителя. Из этого соблазнявшего нас мира приходили идеи, нехарактерные для мира октябрят-пионеров-комсомольцев. Если слегка обобщить, то можно сказать про влияние двух больших идей: Свободы и Потребления.

Мы узнавали, что человек по ту сторону железного занавеса может выбирать своих правителей, может путешествовать по разным странам, может говорить то, что вздумается. Образ жизни хиппи – это идея свободы, доведенной до логического завершения или даже до абсурда, но в целом свобода для нас ассоциировалась не только с отдельными западными субкультурами, а с Западом как системой.

Мы узнавали, что человек в мире, не строящем коммунизм, может приобретать товары без очередей, что сам товарный мир там разнообразнее и что производство при рынке ориентируется на покупателя. Полагая, что образ жизни яппи можно считать идеей потребления, доведенной до логического завершения или даже до абсурда, мы все же понимали, что возможности потребления вне социалистического мира были высоки не только у представителей «эксплуататорского класса».

Я не стремлюсь однозначно определить, что сгубило Советский Союз: соблазн мира свободы или соблазн общества потребления. Бесспорно, влияло как то, так и другое. Но есть все же принципиально важные вещи, на которые стоит обратить внимание. Я постараюсь показать, почему не стоит переоценивать значение свободы для семидесятника, хотя многие из принадлежавших к этому поколению хотели бы позиционировать себя как истинных ее приверженцев, и почему не стоит недооценивать роль потребления, хотя человек редко желает слыть поклонником культа вещизма*. Мне в этой книге придется, увы, писать о вещах, которые не красят мое поколение (и меня лично), но без такого подхода к прошлому не стоит затевать дело. Я не мемуарист. Мемуаристы нередко вспоминают прошлое для оправдания себя в глазах потомков. Но мне хочется понять роль моего поколения в истории, а для понимания важно не врать самому себе.

Это касается не только дилеммы «свобода – потребление». Это касается в целом оценки нашего личностного становления, нашей способности преодолевать догматизм и больше всего нашего отношения к конформизму. Соблазнительно бывает порой сделать себя чуть-чуть умнее, чуть-чуть прозорливее, чуть-чуть бескорыстнее. Однако все эти «чуть-чуть» могут в конечном счете сильно сместить акценты в исследовании, и правда эпохи затеряется в самооправданиях. Я не надеюсь быть полностью объективным в своей работе. Порой самому себе трудно дать точный отчет в том, как вел ты себя 40 лет назад, чем руководствовался в принятии определенного решения и почему выбрал тот, а не иной путь. Но надо стараться идти в этом направлении хотя бы тогда, когда понимаешь, где правда, а где ложь, где реальное прошлое, а где конструкт, сочиненный задним числом.

В одной из лучших книг о советском прошлом историк Наталия Лебина говорит: «Я была советским ребенком, родившимся в семье членов коммунистической партии, и оставалась такой же в юности, чего не стыжусь ныне в своем очень зрелом возрасте. И это честнее, чем стремление многих обязательно приписывать себе статус бывших стиляг или диссидентов» [Лебина 2023: 472]. Я тоже стараюсь не приписывать себе чего-то такого, что не было мне свойственно. И по отношению к своему поколению желаю придерживаться подобного подхода.

Мысль написать о том прошлом, которое я помню, и о месте моего поколения в нем пришла ко мне давно. Практически в тот момент, когда я прочел замечательную книгу моего друга Андрея Колесникова* «Попытка словаря. Семидесятые и ранее» [Колесников 2010]. Андрей смог найти удивительно точный подход к оценке своего прошлого в сочетании мемуаристики с аналитикой, лирического проникновения в прошлое с точным описанием фактов. Если раньше мне представлялись интересными в основном аналитические размышления об эпохе больших перемен, начавшихся в середине 1980‑х годов, то Андрей вскрыл в моем сознании новый пласт, и я понял, что тоже хочу вспомнить «долгие семидесятые», хотя несколько иначе, чем сделал это мой друг. Шестнадцать лет назад я энергично взялся за работу, прочел много монографий, мемуаров и дневников, повествующих о той эпохе. В какой-то момент даже сделал большой доклад, где попытался бросить первый взгляд на формирование поколения семидесятников, или семидесятнутых, как их порой иронично называют [Травин 2011]. Однако затем работа надолго застопорилась. С одной стороны, меня затянул большой исследовательский проект о причинах российской отсталости. Но с другой – мои размышления о семидесятниках требовали серьезных уточнений, дополнений, переосмыслений и, в частности, сбора оригинального, не опубликованного ранее материала. Не было уверенности, что я смог в полной мере отдать самому себе отчет в том, как вижу прошлое.

Когда-то Александр Блок написал: «Рожденные в годы глухие // Пути не помнят своего. // Мы – дети страшных лет России – // Забыть не в силах ничего». Поскольку я пишу о поколении, рожденном в самые глухие годы, вспоминать особенности нашего становления оказалось довольно сложно. Надо было воскресить умершие чувства, восстановить в памяти то, что когда-то казалось мелким, неважным, суетным.

Но шло время, материал дополнялся, перепроверялся и систематизировался. Лучше укладывался в голове. И наконец настало время писать книгу. Точнее, две книги. Материал о Советском Союзе в целом вошел в издание «Как мы жили в СССР» [Травин 2024], а материал о формировании поколения семидесятников – в этот мой труд. Конечно, обе книги тесно сплетены и лучше изучать их вместе, но я постарался избежать появления слишком толстого тома, отпугивающего читателя.

Я в полной мере почувствовал, что готов к публикации этой книги, когда взял более полусотни интервью у заметных представителей поколения семидесятников и создал тем самым базу для размышлений, основанных не только на моем жизненном опыте, но и на опыте ровесников. Среди моих собеседников были вице-премьеры Борис Немцов, Анатолий Чубайс, Алексей Кудрин, министры и заместители министров Илья Южанов, Михаил Дмитриев, Дмитрий Васильев, Сергей Васильев, Дмитрий Панкин, первый вице-спикер Госдумы Владимир Рыжков, генерал-полковник ФСБ Виктор Черкесов, полковник Борис Подопригора, председатель Ленсовета Александр Беляев, вице-губернатор Петербурга Александр Потехин, писатели Денис Драгунский и Марина Шаповалова, солистки Мариинского театра Лариса Гоголевская и Валерия Стенькина, а также политики, профессора, журналисты, бизнесмены. Не буду перечислять всех, поскольку в книге есть ссылки на материалы каждого интервью, но отмечу, что моя благодарность собеседникам не знает границ. Без их поддержки я не решился бы завершить книгу, поскольку она больше походила бы на мемуары, чем на исследование. Лишь сверив свои впечатления с оценками этих блестящих интеллектуалов и увидев все разнообразие жизненных путей нашего поколения, я смог прийти к своим важнейшим выводам…

…Но все же эта книга получилась очень личной. Наверное, самой личной из всех моих книг. И может, поэтому наиболее мне близкой. Работая над ней, я вспоминал всю свою жизнь: взлеты и падения, надежды и отчаяния, впечатления давних лет и недавние переосмысления опыта прошлого. Вспоминал лица людей, которых уже нет со мной рядом. Надеюсь, читатель не сочтет это недостатком исследования.

Глава 1. Как изучать поколения?

Когда хочу рекомендовать художественную литературу, помогающую понять суть модернизации России, то в первую очередь советую Ивана Тургенева. Он обладал невероятной наблюдательностью и четким аналитическим умом. Как заметил Дмитрий Писарев, «Тургенев в своем романе не говорит нам о том, что должно быть; он представляет то, что есть» [Писарев 1955а: 20]. Сказано это было о «Дворянском гнезде», но вывод можно распространить почти на все тургеневское творчество. А Николай Добролюбов, размышляя о романе «Накануне», подметил, что если Тургенев «изобразил какую-нибудь новую сторону общественных отношений – это служит ручательством за то, что вопрос действительно поднимается, или скоро поднимется в сознании образованного общества» [Добролюбов 1963: 100].

Иван Тургенев: не только «Отцы и дети»

С тех пор рухнули теории о народе-богоносце. Не подтвердились представления, будто Россия возродится из разговоров «русских мальчиков». Опростоволосились буревестники, воспевавшие смелость пролетарских масс. А Тургенев остался. Он не мог стать большим идеологом, потому что был внимательным наблюдателем. Он не мог собирать общины поклонников, потому что ему был интересен конкретный человек. Он не вколачивал в нас свою мысль, потому что его мысль формировалась из нашей жизни. Он изучал ее и рассказывал читателю не о том, каким должен быть единственно правильный мир, а о том, что мир на самом деле сложный и живой… Тургенев был европейцем и поэтому оставался не очень интересен Европе. Он никогда там не становился столь популярен, как Достоевский или Толстой. Западные интеллектуалы хотели получить сказку о страстном, красивом, духовном мире, существующем где-то по соседству. Хотели князей Мышкиных, Нехлюдовых, Болконских… и невероятных дам, таких как Наташа Ростова или Настасья Филипповна. Естественно, наша страна была не такой, какой вставала со страниц наиболее востребованных Западом романов, но на реальную Россию спрос из‑за рубежа не предъявлялся.

Нас же сегодня интересует не сказка, а быль. Нам надо понять собственную страну. Выяснить, можно ли ее сделать успешной. Или же ничего с Россией не выйдет, поскольку населена она людьми, которых хватает лишь на страдания, безумства и безоглядную страсть к автократии. Со страниц тургеневских произведений к нам сходят нормальные люди. Не те, что созданы мечтой литературных гигантов, а те, что подсмотрены в русской глубинке, в дворянских гнездах, в крестьянских избах.

Тургенев понял общую логику модернизации задолго до появления всяких научных концепций. Конфликт отцов и детей неизбежен. И вместе со сменой поколений приходят иные идеи. Приходят иные носители идей. Приходит иная жизнь. Старый мир нам кажется непоколебимым, но в головах молодежи зреют новые мысли, новые представления, новые взгляды на принципы нашего существования. Иной раз прогрессивные, иной – охранительные. В одних случаях романтические, в других реформаторские. Но никогда в условиях модернизации поколения не идут друг за другом, как цыплята за курицей – стандартные и желторотые.

Мы обычно представляем себе тургеневский анализ поколений лишь по «Отцам и детям», но это неверно. Уже в первом своем романе «Рудин» Тургенев вывел героя, которого можно рассматривать как духовного отца молодежи, находящейся пока за рамками повествования. Дмитрий Рудин – болтун и неудачник, «лишний человек», как принято говорить про некоторых литературных героев. При первом знакомстве он всем нравится, при последней встрече его все недолюбливают. Но ближе к концу про Рудина говорят слова, из которых выросли следующие романы Тургенева: «В нем нет натуры, крови нет; но кто в праве сказать <…> что его слова не заронили много добрых семян в молодые души?» [Гл. XII] Хотя автор не указывает конкретные годы «проповеднической активности» своего героя, по косвенным данным можно сделать вывод о том, что это 1830‑е – начало 1840‑х, то есть эпоха формирования той молодежи, которая через два-три десятилетия готовила Великие реформы Александра II. Ясно, что сам Рудин и в мыслях не покушался на столь большие свершения, но «семена» в молодые души вполне мог заронить.

В «Дворянском гнезде» все даты автором уже точно зафиксированы. Главный герой, Федор Лаврецкий, родился в 1807 году, а действие происходит в 1842‑м. Взгляды Федора Ивановича близки взглядам его ровесников, представителей первого поколения славянофилов. Конфликт отцов и детей в «Дворянском гнезде» еще не выведен на первый план, но сформулирован четко. Отец героя принадлежит к поколению декабристов, на что Тургенев прозрачно намекает: «Настал 1825 год и много принес с собой горя» [Гл. XI]. И хотя сам Лаврецкий-старший на Сенатскую не выходил, поколенческие черты в его биографии прослеживаются явно: воспитан был французским гувернером на книгах просветителей, а побывав в Европе, стал англоманом. Дед Федора Лаврецкого был простым барином, взбалмошным и драчливым. Книг не читал, французского языка не знал. Сидел в имении и кутил с гостями, получив такую возможность благодаря Манифесту о вольности дворянской. А прадед Федора – герой чуть ли не петровских времен – был злобен, алчен и жесток. Именно он сколотил для своего рода большое состояние [Гл. VIII, X]. Тургенев привязывает четыре поколения к важнейшим чертам соответствующей эпохи и демонстрирует острый конфликт отцов с детьми. В основе поколенческих метаморфоз оказываются трансформация институтов, культурное влияние Запада и ресентимент, ставший естественной реакцией части общества на это влияние.

Еще в «Рудине» бросается в глаза фраза «На дубе старые листья только тогда опадают, когда молодые начинают пробиваться» [Гл. VI]. Герой сравнивает молодую листву с новой любовью, вытесняющей старую, но, думается, это сравнение вполне подходит и к главной тургеневской теме – смене поколений. Старые поколения могут долго существовать, утратив связь с жизнью, а вымирают лишь тогда, когда молодые люди, подхватив новые идеи, вытесняют отцов или, точнее, делают отцовский образ жизни непривлекательным. В «Дворянском гнезде» эта тема не развита, но зато в «Накануне» и в «Отцах и детях» она выходит на первый план.

В романе «Накануне» Елена Стахова идет на конфликт с родителями и уезжает бороться за свободу Болгарии с Дмитрием Инсаровым не только потому, что любит его, но и потому, что хочет участвовать в большом деле. Накануне тех перемен, которые принесли Великие реформы, в России еще было мало возможностей для свершений, но потребность в них появилась. Отцы еще «висели», как отжившие листья, не давая детям места для роста. Елена ради своего дела ушла в сторону, не вступая в борьбу со стариками. Но Евгений Базаров в «Отцах и детях» уже начинает вытеснять братьев Кирсановых из культурного пространства, в котором старикам всегда хочется доминировать, передавая молодежи свой опыт. Для того чтобы строить новое, «сперва нужно место расчистить», режет Базаров правду-матку прямо в лицо братьям Кирсановым. А в другой ситуации говорит Аркадию, что его отец, Николай, добрый малый, но «человек отставной, его песенка спета» [Гл. X].

Павел Кирсанов, хоть по характеру и биографии не похож на Дмитрия Рудина, но придерживается именно тех взглядов, которые проповедовал герой первого романа: «Нам дорога цивилизация» [Гл. X]. Если не Павел, то Николай мог во времена своей университетской молодости слушать Рудина и впитать идеи развития цивилизации на русской почве. Но для молодого Базарова разговоры о «каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и чорт знает о чем» являются уже откровенным вздором [там же]. Он ни во что такое не верит и не держится за ценности, столь дорогие старшему поколению. «Рудины не сделались практическими деятелями; из‑за Рудиных выдвинулось новое поколение, которое с укором и насмешкой отнеслось к своим предшественникам» [Писарев: 1955б: 19]. На самом деле Россию сдвинет с мертвой точки именно поколение, наслушавшееся Рудина, но Базаров в 1859 году, когда происходит действие романа, об этом еще знать не мог. А если бы он выжил и узнал впоследствии о роли Великих реформ, то, скорее всего, их не принял бы, поскольку не был способен отказаться от нигилизма и от мысли, что резать лягушек важнее, чем развивать парламентаризм.

В известном смысле Базаров, сформировавшийся еще до Великих реформ, тоже вынужден был уйти в сторону, как и Елена Стахова. Между отцами и детьми в этом романе нет политического конфликта. Базаров осваивает медицину, уходя в ту узкую нишу, где для созидательной деятельности николаевская Россия не создавала преград: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта» [Гл. VI]. Ведь поэтам, воспевавшим свободу, запросто затыкали рот, тогда как химиков не хватали за руки. «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник», – формулирует Базаров свое кредо [Гл. IX], исходя из того, что с природой, в отличие от общества или религии, ему позволено будет работать. Он не становится ни реформатором, ни революционером, ни публицистом. Но суть разрыва поколений в отношениях Базарова и Кирсановых от этого не меняется. Базаровский нигилизм – это отрицание всех авторитетов. Политические основы старой России не отрицаются лишь потому, что Базарова они не интересуют. Или, иначе говоря, он их отрицает столь радикально, что даже не желает замечать. Нигилизм детей простирается так далеко, что все социальное, политическое и культурное для них перестает иметь значение.

Завершает анализ поколений Тургенев в романе «Новь», где события происходят после отмены крепостного права. На фоне внезапно начавшегося модернизационного движения России формируется новая молодежь. В отличие от поколения Базарова она полагает, будто в политической и экономической сферах можно совершить перемены в кратчайшие сроки. Кажется, что если одним указом отменили многовековое русское «рабство», то можно еще одним рывком отменить и все прочие несправедливости. Главные герои романа Алексей Нежданов и Марианна Синецкая честны и благородны, но малообразованны и слишком восторженны. Они сочиняют себе тот народ, которого не знают, а затем пытаются предпринять какие-то действия ради этого народа, хотя на самом деле скорее пытаются наполнить неким смыслом свою пустую жизнь.

В конце первой части романа кажется, будто Тургенев нашел наконец своих героев – то поколение, которое, в отличие от Рудина, займется делом, в отличие от Лаврецкого будет счастливо, в отличие от Стаховой останется на родине и, в отличие от Базарова, станет нести культуру в народ. Раньше Тургенева не удовлетворяли ни отцы, ни дети [Писарев 1955б: 28], теперь же он вроде бы нашел своих любимых «детей». Но во второй части выясняется, что юные полузнайки сами не понимают, чего хотят, – то ли всю жизнь трудиться для народа, то ли за час-другой возбудить его к революции. При этом ни трудиться, ни возбуждать они не умеют. Неумелые народники терпят крах, столкнувшись с реальными проблемами. Один из героев «Нови» именует их романтиками реализма [Гл. XXXVIII], и, думается, это точная характеристика народников, желавших решить реальные проблемы романтическими способами, не сочетавшимися с реалиями. Тургенев уже к концу 1870‑х годов хорошо понимал, что возможно в России, а что – нет, но, к сожалению, роман «Новь» не стал популярным и ничему не научил романтиков реализма.

В отличие от Достоевского, представившего пореформенную молодежь злобными бесами, Тургенев любил своих героев и изображал их хорошими людьми, запутавшимися в сложных проблемах. Автор «Нови» описывал новое поколение, а не ставил ему оценки. Он пытался понять, как общество влияло на формирование его героев, а не ругать героев за их деструктивное влияние на общество. Более того, Тургенев набросал даже черты истинно положительного героя, в котором нуждалась страна, – менеджера и предпринимателя Василия Соломина, учившегося управлять фабрикой в Манчестере и перенесшего европейский опыт на Русь.

Карл Мангейм и трагический германский опыт

Конечно, не только Тургенев рассматривал смену поколений в художественной литературе. Та же проблема встает, скажем, в «Будденброках» Томаса Манна и в «Саге о Форсайтах» Джона Голсуорси. Социология подхватила тему поколений и предложила рациональный подход к тому материалу, который писатели осваивали интуитивно. Это вовсе не значит, что ученые лучше способны продемонстрировать смену поколений, чем литераторы. Вольные наблюдения гениальных авторов могут отразить реальность точнее, чем труды научных работников, осваивающих то одну модную тему, то – другую. Но все же как минимум с момента появления статьи немецкого социолога Карла Мангейма «Проблема поколений» мы имеем образец научного подхода к интересующему нас вопросу. «Молодежь, сталкивающаяся с одними и теми же конкретными историческими проблемами, относится к одному и тому же реальному поколению; те группы молодежи, представители которых перерабатывают свой жизненный опыт особым, отличным от других образом, составляют отдельные подгруппы в составе поколений» [Мангейм 1998: 29].

Существуют мощные исторические перевороты, которые влияют на судьбу всего общества и вынуждают его реагировать на вызов эпохи. К их числу относятся войны, революции, реформы, природные катастрофы… Молодежь, столкнувшаяся с подобными вызовами, начинает вести себя иначе, чем люди старшего возраста, неспособные отказаться от годами складывавшихся привычек. Понятно, что деление на отцов и детей в данном случае условно. Многие отцы найдут в себе силы начать новую жизнь, тогда как многие дети останутся в рамках тех традиций, к которым их приучили семья и школа. Но отцы быстро сходят со сцены в силу естественных причин, а молодежь приспосабливается (пусть даже кто-то бедствует из‑за новизны жизненных условий). Вот это и есть проблема поколений: перемены, вызванные ходом исторических процессов. Иными словами, дело не в том, что одни люди старше, а другие моложе. В традиционном обществе могли проходить столетия без таких перемен, которые заставляли бы менять образ жизни, поэтому для такого общества проблема поколений вообще не существует. Но в современном обществе перемены случаются часто, и потому мы видим, как дети вырастают с иными представлениями, чем отцы. Смена поколений – это разрыв со старым, а не плавная передача опыта, это отказ от старых смыслов и обретение новых [Дубин 2005: 72].

Если один человек моложе другого, это еще не признак принадлежности к разным поколениям, но, если их развели большие события и они стали по-разному себя вести, нам есть что исследовать. При этом большие события в одних случаях могут разводить как отцов с детьми, так и старших братьев с младшими, а в других – даже деды с внуками оказываются в едином поколении со сходным образом жизни.

Верность подхода к анализу поколений, предложенного Мангеймом, подтверждается при рассмотрении германской истории ХX века. Важнейшим рубежом, разделившим еще в начале столетия людей молодых и зрелых, стала Первая мировая война. Конечно, можно сказать, что немецкое общество в целом восприняло ее с энтузиазмом. Патриотический задор охватил как старых, так и юных. Это, в частности, хорошо прослеживается по публицистике Томаса Манна, которому в годы Первой мировой исполнилось 40 [Манн 2015: 101, 330–331]. Но люди, уже сложившиеся ранее, проявляли свой патриотизм по большей части в тылу, если не являлись кадровыми военными. А молодежь со всей искренностью своего возраста рвалась на фронт. «Военный энтузиазм выражался особенно ярко и драматично среди молодых буржуа. Более 80 тысяч юношей, в основном гимназистов и студентов, добровольно пошли в армию – это было больше, чем военные власти могли принять и обучить» [Херберт 2024а: 135]. Поэтесса Ина Зайдель в начале войны написала стихотворение «Немецкая молодежь в 1914 году» и постаралась объяснить, что же с ней происходило. Молодые люди не понимали, зачем живут на свете, и потому были тоскливы, но с началом войны пробудились к осмысленной жизни и стали ее славить [там же: 135–136]. В общем, появилась «движуха». Вслед за Зайдель стихи стали писать многие немцы. «В них авторы воспевали конец скучного, сытого, негероического века, экзистенциальный опыт товарищества, ранения, героизма и смерти, а также поиски больших, простых чувств» [там же: 136].

Нам, глядя в прошлое из XXI века, трудно понять этот милитаристский угар, тем более что благодаря романам Эриха Марии Ремарка сложилось представление о солдатах той войны как о несчастном, потерянном поколении. Но мемуарист и глубокий аналитик Себастьян Хафнер хорошо разъяснил логику молодежи тех лет: «Война как великая, вдохновенно-волнующая игра народов, способная одарить более глубокими переживаниями и более сильными эмоциями, чем все, что может предложить мирная жизнь, – таков был с 1914 по 1918 год ежедневный опыт целого поколения немецких школьников; это и стало основой позитивного образа нацизма. С этим связана неотразимая притягательность войны как игры: простота, активизация фантазии и желания действовать; отсюда же нетерпимость и жестокость по отношению к политическим противникам; впрочем, тех, кто не желает играть, считают даже не противниками – к ним относятся как к вредителям, срывающим интересное состязание. И наконец, из этого вырастает естественным образом враждебное отношение к любому соседнему государству: потому что любое из подобных государств воспринимается не как „сосед“, но как враг volens nolens – ведь в противном случае игра вообще не состоится» [Хафнер 2016: 23].

Восприятие войны как вдохновенно-волнующей игры, наполняющей жизнь не только приключениями, но и смыслом, было общим как для поколения, непосредственно участвовавшего в Первой мировой, так и для детей, которые пропитались военной романтикой, но в силу возраста на фронт не попали. Но дальше поколения сильно разошлись. «Фронтовое поколение в большинстве своем дало очень мало настоящих нацистов, да и сегодня плодит в основном „нытиков и маловеров“, что объяснимо: тот, кто пережил войну в реальности, оценивает ее совсем по-другому, нежели тот, кто видел войну издали. <…> Поколение настоящих нацистов – люди, родившиеся в десятилетие между 1900 и 1910 годами, воспринимавшие войну вне ее реальности, как большую захватывавшую игру» [там же: 23–24]. Неудивительно, что одной из важнейших опор Адольфа Гитлера было студенчество [Джонсон 1995: 150]. Некоторые современные исследователи даже характеризуют национал-социализм как «проект поколения, для которого были характерны невероятный темп и юношеское, перерастающее в коллективную лихорадку легкомыслие» [Вельцер 2024: 312]. Иные авторы, правда, отмечают, что дети и отцы не противопоставляли себя друг другу, а разделяли взаимную ответственность за ведение войны, которую вне зависимости от симпатий к нацизму считали неизбежной [Старгардт 2024: 39–41].

Конечно, военно-тыловые впечатления сами по себе не сделали бы юных немцев нацистами, как не сделали они нацистами детей из других воевавших стран. Но на детские впечатления наложились впоследствии тяготы той мирной жизни, которую им уже пришлось испытать на себе во взрослом возрасте. Гиперинфляция начала 1920‑х годов, разочарование в Веймарской демократии, безработица и экономический крах времен Великой депрессии. Все это сформировало ностальгию по военным временам и отторжение времен мирных. «Для всей дальнейшей немецкой истории роковым оказалось то, что первые дни войны, несмотря на все ужасные несчастья, которые она принесла, почти для всех немцев были незабываемым временем величайшего подъема и напряженнейшей, радостной жизни, тогда как революция 1918 года, принесшая мир и свободу, почти для всех нас связана с мрачнейшими воспоминаниями. <…> Немцы так и не научились жить своей жизнью; не научились делать свою маленькую, частную, личную жизнь великой, прекрасной, напряженной, не научились наслаждаться этой жизнью и делать ее интересной. Поэтому они восприняли спад социального напряжения и возвращение личной свободы не как дар, но как потерю. Немцы заскучали; со скуки в их головы стали приходить идиотские идеи» [Хафнер 2016: 29, 79]. Вряд ли Хафнер прав в том, что именно для немцев характерно подобное поведение. Ведь восторженность прощания с частной жизнью испытывали и другие народы. Но в целом ментальность поколения, принявшего нацизм и развязавшего Вторую мировую, автор рисует правдоподобно.

Впрочем, нельзя сказать, что это поколение немцев оказалось совершенно ущербным и способным лишь к войне, а не к созидательному труду. Те, кто до поры до времени с энтузиазмом принимали нацизм и его захватническую политику, после Второй мировой стали строить новую Германию (ФРГ) уже в условиях демократии и социального рыночного хозяйства. Послевоенное немецкое экономическое чудо стало плодом созидательного труда этого поколения. Оказалось, что после разгрома нацизма при иных институтах (правилах игры) немецкий маленький человек способен на свое маленькое дело, на наслаждение своей частной жизнью, на восстановление разрушенных городов, на заботу о благосостоянии своей семьи. Тех, кто лично прошел через ужасы войны, она отучила от стремления к «движухе» и от желания придавать своему скучному существованию разные великие цели, связанные с геополитикой, расовой теорией и расширением жизненного пространства.

Впрочем, неверно было бы делать радикальный вывод, будто нацистское поколение раскаялось, перевоспиталось и полюбило демократию. Подобные превращения нечасто происходят с отдельными людьми и практически никогда – с целыми поколениями. Человеку трудно признать, что прожитая им жизнь была ошибкой, недоразумением или преступлением. Немцы нацистского поколения скорее прагматично действовали в соответствии с трансформировавшимися институтами, адаптируясь к реальной ситуации поражения, оккупации и разрухи, чем осознавали порочность гитлеровских институтов и необходимость формирования демократии. Немцы восприняли социальную рыночную экономику, работавшую в их интересах, но не восприняли денацификацию, работавшую против интересов значительной части населения, вольно или невольно оказавшейся замаранной преступлениями нацизма.

Любопытно, что «в 1951 году два процента западных немцев заявили, что они живут лучше, чем когда-либо прежде. Десять лет спустя доля довольных жизнью немцев составила почти половину. Но в 1960 году каждый пятый западный немец считал, что в 1938 году им жилось лучше, чем сегодня» [Херберт 2024б: 99]. Эти данные демонстрируют как улучшение хозяйственной ситуации в Германии, так и тот факт, что даже на волне экономического чуда многие отдавали предпочтение временам своей молодости, пришедшимся на период расцвета гитлеризма.

Шведский журналист Стиг Дагерман, посетивший Западную Германию осенью 1946 года, справедливо отметил, что «если люди живут на грани голода, то борются они в первую очередь не за демократию, а за то, чтобы отодвинуться от этой грани как можно дальше» [Дагерман 2023: 27]. В первые послевоенные годы эти люди искали еду, мешочничали, мародерствовали и интенсивно «распихивали локтями» других претендентов на кусок хлеба [Йенер 2024], а после экономической реформы Людвига Эрхарда трудились в поте лица вместе с теми, кого вчера отталкивали ради новой Германии, в которой сотрудничество разных людей станет взаимовыгодным. Немцы действовали исходя из своих рационально осмысленных интересов, а не из абстрактных схем, в соответствии с которыми оторванные от жизни мыслители делят порой людей на правильных и неправильных.

Точно так же, исходя из своих рационально осмысленных интересов, люди стремились отмазаться от клейма нацистов. «Немцы трогательно едины в своем мнении о глупейших и возмутительных формах, которые принимает денацификация» [Дагерман 2023: 100]. На судебных процессах они не раскаивались, не размазывали слезы и сопли по щекам, осуждая былое поведение, а делали все возможное для своей защиты, приводили свидетелей, подтверждавших, что данный человек не занимался нацистской пропагандой и даже хорошо относился к евреям. Причем всегда находился свидетель-еврей, готовый за плату это подтвердить [там же: 102]. В 1950 году бундестаг ФРГ называл денацификацию «преступлением», «современной охотой на ведьм», «уродливым детищем тоталитарного мышления и классовой борьбы». И это в общих чертах отражало мнение более чем 70% западных немцев. В 1951–1953 годах в Германии развернулась кампания за освобождение всех нацистских преступников. Подавляющее большинство чиновников, работавших при нацизме, получило право вновь находиться на госслужбе демократической Германии. Немцев, пострадавших от войны, в массовом сознании приравнивали к людям, пострадавшим от нацизма: все теперь становились жертвами трудных времен. Сочувствовали даже тем, кто нажился в свое время на «ариизации» еврейской собственности, то есть фактически на откровенном грабеже немецких граждан, ставших бесправными из‑за своей этнической принадлежности [Херберт 2024б: 134–136, 148, 152, 162].

Но те же самые немцы, которые высказывали аморальные суждения о нацизме, осуществили экономическое чудо. Они вкалывали с утра до вечера, строя новую Германию. Они уставали настолько, что к вечеру валились с ног и не могли ходить на митинги и демонстрации для укрепления новой демократии. Они просто создавали тот мир, в котором через некоторое время эта демократия легко утвердилась. В общем, можно сказать, что нацистское поколение никак не вписывается в черно-белую картину мира, удобную для тех, кто хочет во всем однозначности. Немцы строили новую Германию из «осколков старой», не выметая сор на помойку, а используя все, что можно использовать, для осуществления реконструкции.

В первые послевоенные годы немцам важно было отделить ответственность за преступления нацизма, лежавшую на политических лидерах гитлеровской системы, от вины всего общества. Ведь если признать порочной, авторитарной и людоедской всю страну, всю вековую культуру, весь немецкий народ, если счесть, что все только так и могло случиться в Германии, как случилось в 1933–1945 годах, то, где взять волю и силы к дальнейшей жизни и деятельности? «Такой мрачный фатализм, – писал в 1946 году историк Фридрих Мейнеке, – способен сковать энергию тех, кто должен действовать» [Мейнеке 2024: 131]. Немцы в конечном счете сняли с себя вину, свели к минимуму последствия денацификации, нашли волю к дальнейшей жизни и построили ее в кратчайшие сроки. Как отмечает историк Николай Власов, «сначала были построены стабильные политические и экономические структуры, а затем уже немецкое общество занялось преодолением своего прошлого» [Власов 2023: 27].

Это решение проблемы оказалось наиболее рациональным из всех возможных, хоть и сомнительным в этическом плане. Без него вряд ли смогла бы возникнуть Германия, ставшая важнейшим оплотом единой демократической Европы. Но не являлось ли оно предательством по отношению к миллионам людей, пострадавших от нацизма и, в частности, от рук тех немцев (госслужащих и военнослужащих), которые сняли с себя ответственность за преступления вождей?

Эта проблема встала во весь рост с очередной сменой поколений, произошедшей в 1960‑х годах. Новый качественный разрыв обозначился, по мнению историка Ульриха Херберта, между немцами, родившимися в 1930‑х годах, и теми, кто появился на свет в 1940‑х. Первые пережили детьми ужасы войны. Они в большей мере чувствовали свою общность с отцами из нацистского поколения и лучше ощущали реальные проблемы, через которые вынуждена была пройти Германия при Гитлере. Но те, кто были моложе, этого не ощущали. Именно из них сформировалось так называемое протестное движение 1968 года. В начале 1960‑х годов, будучи подростками, они узнали о первых крупных просветительских кампаниях, таких как дебаты по судебному процессу над Эйхманом в Иерусалиме или по Франкфуртскому процессу над персоналом концлагеря Аушвиц, и на многих из них это оказало глубокое влияние [Херберт 2024б: 354–355]. Для молодых немцев «это означало потерю детского доверия к обществу, <…> оставляло после себя неразрывную смесь вины и гнева, а также потребность в дистанцировании и переосмыслении» [там же: 355].

«Одной из самых знаменитых жертв леворадикальной „Фракции Красной армии“ (RAF) стал глава Союза немецких работодателей Ганс Мартин Шлейер – бывший нацистский студенческий активист и унтерштурмфюрер СС» [Власов 2025: 360–361]. «Бессмысленно разговаривать с поколением, которое устроило Аушвиц», – заявила член RAF Гудрун Энслин, родившаяся в 1940 году. Действительно ли она так сказала, точно не известно, но частое цитирование этой фразы показывает, сколь остро стоял тогда вопрос взаимоотношения поколений [Вайнен 2020: 276]. На самом деле старшее поколение в середине 1960‑х годов существенно изменило характер преподавания новейшей истории в школе, стремясь ввести в программу реальный рассказ о том недавнем трагическом прошлом, о котором учителя десятилетием раньше стыдливо умалчивали [Крейг 1999: 77–81]. Большую роль в просвещении молодежи сыграли католические активисты [Трентманн 2025: 226–233]. Но получение реальных знаний лишь способствовало отторжению духовного наследия старших.

Поколенческий разрыв, наметившийся с 1960‑х, привел к двояким последствиям. С одной стороны, именно в эту эпоху началось переосмысление нацистского опыта и возникло так называемое покаяние. Каялись не те, кто совершал преступления. Каялись дети за отцов. Признание чужой вины проходит проще, чем признание собственной. С другой стороны, именно в эту эпоху стали происходить политические изменения, которые привели одновременно и к радикализации экстремизма, и к развитию демократии, и к поиску принципиально иных путей организации общества, нежели те, что существовали во времена отцов, дедов и прадедов.

Большая часть политически активных представителей молодого поколения стала вливаться в существующие партии, особенно в СДПГ, где вскоре образовалось влиятельное левое крыло. Это способствовало развитию демократии. Небольшая часть молодежи осудила демократию, сочтя, что она не сильно отличается от былого авторитаризма. Эти люди стали ориентироваться на советские и маоистские образцы, однако в конечном счете не достигли успехов. Наконец, еще одна часть представителей молодого поколения стала формировать альтернативную жизненную среду, стараясь дистанцироваться от буржуазного мира с помощью жилищных сообществ, ремесленных мастерских и даже пивных, где происходит неформальное общение [Херберт 2024б: 354–368].

Таким образом, две мировых войны и создание нацистского государства в межвоенный период определили формирование немецких поколений. Хотя каждый человек отличался собственными индивидуальными чертами, а кроме того, зависел от семьи и школы, от классовых и этнических различий, от специфики того немецкого региона, в котором он вырос, и от многого другого, но эпохальные потрясения определили единую поколенческую реакцию на вызовы эпохи. Разные люди, выросшие в одно время, имели в чем-то разные, а в чем-то очень сходные мировоззренческие установки. «Потерянное поколение» юных участников Первой мировой, нацистское поколение, развязавшее Вторую мировую, и «поколение 1968 года» по-разному смотрели на соотношение автократии и демократии, на геополитику, на участие в войнах, на ответственность за былые преступления и на многое другое. Соответственно, разные поколения разными методами строили разную Германию.

Поколенческий опыт может быть сходным в разных странах при наличии сходных условий, а может сильно расходиться. Скажем, феномен «потерянного поколения» раскрывается в романах немца Эриха Марии Ремарка, американца Эрнста Хемингуэя и англичанина Ричарда Олдингтона. Феномен «поколения 1968 года» отражен в исследованиях, охватывающих события, происходившие в Чехословакии и Польше, Германии и Франции, а также, конечно, в США [Курлански 2008]. Но нацизм, ставший в значительной мере продуктом немецкого реваншизма и специфики германской политики 1920–1930‑х годов, сумел стать определяющей чертой лишь для одного народа. Даже итальянские, испанские и венгерские реалии, сформировавшие авторитарные режимы, сильно отличались от реалий немецких и, соответственно, определили иные черты молодых поколений этих стран.

Черты эпохи, а не портрет миллионов

Социолог Виктор Воронков справедливо отмечает: «Поколение – общность людей примерно равного возраста, которые обладают сходными культурными и социальными ориентациями и формами поведения», но при этом «лишь часть сверстников обладают поколенной взаимосвязью из‑за общности волнующих их проблем. И уж заведомо меньшая часть тех, кто мог бы принадлежать к поколению по возрасту, в действительности осознают свое поколенческое единство, вырабатывая общую систему ценностей и соответствующие формы деятельности» [Воронков 2005: 171]. Для значительной (скорее всего, большей) части населения важнейшие события в жизни страны не являются важнейшими событиями личной жизни. Суть перемен плохо осознается даже тогда, когда жизнь страны радикально меняется. Но другая часть сверстников ведет себя иначе. Перемены, происходящие в их судьбе, порождают перемены в сознании. Вот об этой части общества и пойдет речь в этой книге. Она воспринимает перемены и трансформируется, тогда как другая часть либо не меняется вообще, либо меняется, смутно осознавая причины происходящего. Поэтому, когда в тексте будет говориться о том, что поколению присущи те или иные черты, вряд ли стоит относить эти рассуждения ко всем людям определенных годов рождения, а затем возмущаться, не найдя этих черт у своих знакомых. Исследование поколения – это не коллективный портрет миллионов, а, скорее, изображение тех важнейших черт эпохи, которые могут на людей воздействовать: на одних больше, на других меньше.

Алексей Юрчак, написавший хорошую книгу о семидесятниках, отмечал, размышляя о репрезентативности своего исследования: «В нашу задачу входило не описать усредненный „советский опыт“ или среднего „советского субъекта“, а нащупать некоторые направления, по которым в позднесоветской системе происходили внутренние и какое-то время невидимые сдвиги и изменения» [Юрчак 2014: 86]. Примерно о том же сказал и Дональд Рейли, построивший всю свою книгу на беседах с выпускниками двух советских школ 1967 года: «Я вижу цель в сведении отдельных „голосов“, в том, что историк Кеннет Канн назвал „хоровой аранжировкой“» [Рейли 2015: 27]. Такими же в общих чертах были и мои задачи. Я попытался свести отдельные голоса людей моего поколения и выделить те черты, которые обусловили перемены. У одних семидесятников они были ярко выражены, у других нет.

Поколение – это условность. Так же как условностью являются многие научные категории: класс, гендер, нация. Следуя методологии социолога Теодора Шанина, согласно которому поколение «существует параллельно, а не альтернативно другим категориям анализа и системам видения» [Шанин 2005: 19], я пытаюсь рассказать о том, что у семидесятников зависит именно от принадлежности к поколению, а не от иных причин. В частности, о том, как воспринимались ими идеи общества потребления, которым в сознании других советских поколений трудно было закрепиться. Важным элементом анализа является способность абстрагироваться от многих других факторов ради изучения того, который выбран для исследования. Ученый, работающий на основе классового, гендерного или национального подхода, никогда не скажет, будто все рабочие, все женщины или все русские имеют одинаковые черты. Реальный человек формируется под воздействием множества факторов. Среди них – наследственность, семья, школа, социальная среда, дружеские связи, место рождения, национальность, религия, жизненный опыт и т. д. Каждый из нас уникален. Каждый стремится к собственным целям. И любой человек из поколения семидесятников по многим параметрам отличается от ровесников. Но следует иметь в виду, что наряду с другими причинами на человека чрезвычайно сильно влияет то время, когда из уютного детского мирка мы выглянули в суровую взрослую жизнь. В известной мере это время на каждом оставляет свой отпечаток. Оно бьет по башке со всей той силой, какой обладает эпоха. И люди, о которых мы ведем речь, чрезвычайно крепко получили по кумполу именно от эпохи семидесятых.

Еще один важный момент: эпохи разных поколений могут различаться по времени. Одно поколение, скажем, живет 40–50 лет, поскольку в обществе не происходит событий, разрывающих старое с новым, тогда как другое – лишь 15–20. В связи с этим появляется даже такое странное, казалось бы, понятие, как «разновозрастное поколение» [Данилов 2005: 110]. Думается, его вполне можно использовать. Если в обществе долгое время не происходит значимых событий, обуславливающих разрыв поколений, то 20‑летние вместе с 40‑летними оказываются носителями схожих поколенческих черт. Так, например, произошло с формировавшимся перед революцией 1917 года поколением людей. «Отрекаться от старого мира» жаждали как те, кто сформировался еще в конце XIX века, так и те, кто сформировался перед началом Первой мировой. «Старикам» пришлось долго ждать перемен. Молодые вступили в них, как только созрели. Все они реализовались в революции, но оказались в поколенческом плане отделены от тех более молодых людей, на чье развитие оказали радикальное воздействие постреволюционные события.

Для адекватного понимания семидесятников надо основательно проанализировать предшествовавшие им советские поколения. Тогда проще будет понять, чем семидесятники отличаются от отцов, дедов и прадедов. При этом в классификации советских поколений я не стремлюсь быть оригинальным. Четкую картину их смены нарисовал в свое время социолог Юрий Левада, и мне хотелось бы внести в нее лишь одну поправку*. С моей точки зрения, до семидесятников в советской истории существовало три поколения. Назовем их революционным, сталинским и «шестидесятниками». Первое сложилось под влиянием перемен, принесенных революцией. Второе – под влиянием сталинских трансформаций. Третье – под влиянием «оттепельной» десталинизации. Термин «шестидесятники» плохо сочетается по звучанию с терминами «революционное» и «сталинское», но он столь давно установился в литературе, что нет смысла его менять ради единообразия терминологии. Более того, с ним хорошо сочетается термин «семидесятники», который, как мне представляется, лучше всего характеризует суть моего поколения. Левада в своей классификации разделил сталинское поколение на два: на то, что формировалось при осуществлении политики 1930‑х годов, и то, что возникло во время и после Великой Отечественной. Поколения получились «коротенькими», причем я не увидел у Левады четкой аргументации такого членения [Левада 2005: 42]. Влияние войны на жизнь советских людей, конечно, не вызывает сомнения, но, на мой взгляд, оно в равной степени сказалось на жизни как тех, кто сформировался до нее, так и тех, кого нападение Гитлера застало в юном возрасте.

И еще одно уточнение. «Шестидесятники», по Леваде, – это люди «родившиеся в конце 1920‑х – начале 1940‑х гг. (условно 1929–1943 гг.)» [там же: 43]. Я не вижу оснований для такой детализации и считаю, что данное поколение появилось на свет приблизительно в 1930–1940‑х годах. Таким образом, в моем представлении, революционное поколение составляют люди, появившиеся на свет в последние десятилетия XIX века и, возможно, в начале ХХ, а сталинское – родившиеся в 1900–1920‑х годах. Затем идут два десятилетия (1930–1940‑е годы), давшие нам шестидесятников, и два десятилетия (1950–1960‑е годы), давшие семидесятников*. Естественно, межпоколенческие границы условны. Например, тот, кто родился во второй половине 1920‑х, может быть близок шестидесятникам, а появившийся на свет в середине 1930‑х может «засидеться» в сталинизме.

Первый кинозал. Большие проблемы больших семей

Через год после смерти Сталина на экраны вышел фильм Иосифа Хейфица «Большая семья» (1954), который можно считать ярким примером пропагандистского сталинского кино. Снят он был по роману «Журбины» Всеволода Кочетова. Авторы этой кинематографической продукции рисовали советскую идиллию: несколько поколений пролетариев трудятся на большом заводе, выполняют и перевыполняют планы, получают образование, становятся не только честными тружениками, но и учеными, рационализаторами. Есть между ними внутрисемейные разногласия, но все они исчезают, как должно быть в социалистическом обществе, где, согласно марксизму, существуют лишь неантагонистические противоречия. «Большая семья» показывала советскому зрителю, что социализм будет крепнуть от поколения к поколению, что кончина людей, совершивших революцию, не приведет к проблемам, что дети и внуки старых героев подхватят знамя из их слабеющих рук. «Большая семья» показывала единство поколений подобно тому, как другие фильмы сталинского кино демонстрировали, что существует единство классов и единство национальностей.

Сегодня этот фильм не может собрать большое число зрителей, хотя те, кто тоскуют по идеальному образу Советского Союза, сконструированному культурой сталинской эпохи, конечно, его с ностальгией смотрят. В «Большой семье» есть многое из того, что нравилось человеку середины XX века, но нет практически ничего, что нравилось бы современному зрителю, предпочитающему видеть на экране вымышленный мир в духе Толкина, а не вымышленный мир в духе Сталина. Даже для любителей кино 1970‑х годов «Большая семья» уже была тяжеловата. Там нет приключений. Там нет схваток. Там почти нет любви. Во всяком случае, та любовь, что присутствует на экране, больше похожа на развитие производственной темы, чем на анализ сложных человеческих взаимоотношений. Молодой Алексей Баталов, ставший кумиром советских женщин благодаря фильмам «Летят журавли» и «Девять дней одного года», в «Большой семье» оказался затерт между артистами старших поколений.

Однако в начале 1970‑х годов, когда зритель все чаще стремился к большой кинематографической любви и большим экранным приключениям, «на смену» «Большой семье» пришел фильм, снятый практически на ту же тему, но совершенно иными методами. И эта работа режиссера Владимира Рогового, сделанная по сценарию Бориса Васильева, оказалась прорывом в советском искусстве.

Фильм «Офицеры», вышедший на экраны в 1971 году, стал одним из наиболее популярных фильмов эпохи. И впрямь кино получилось замечательное. Два молодых командира служат в Красной армии времен Гражданской войны, становятся настоящими друзьями. Затем судьба их разводит на время, но каждый растет по службе, достигая все более высоких рангов. Проходят они через разные военно-политические конфликты, Великую Отечественную и жесточайшие испытания. И наконец становятся генералами. Полвека служат они советской власти и в результате заслуженно попадают в военную элиту нашего государства. Счастливый конец увенчивает долгий жизненный путь.

В фильме есть и увлекательные приключения, заставляющие мальчишек смотреть его не отрываясь. Есть и историческая база, интересная солидным мужчинам. Есть любовная линия, привлекающая прекрасных дам. А главное – одного из героев играет Василий Лановой, секс-символ советского кино. Женщины в Василия Семеновича влюблялись без памяти. Мужчины стремились идентифицировать себя с Лановым, чтобы хоть на миг побыть мужественными, благородными и красивыми одновременно. Мальчишки стремились стать такими, как его герои. И впрямь в генеральской форме Лановой был просто неотразим. Два года спустя после «Офицеров» он показался на экране в эсэсовской форме, играя генерала Вольфа в фильме «Семнадцать мгновений весны». И вновь был совершенно неотразим. Его не мог затмить даже сам штандартенфюрер Штирлиц – советский разведчик в исполнении столь же мужественного, благородного и красивого Вячеслава Тихонова.

Миллионы советских зрителей смотрели «Офицеров», целиком отдаваясь страстям и не слишком раздумывая об идеях, заложенных авторами фильма в сюжет. Однако идея там была – причем очень важная. Не просто идея верной службы советской стране, а, скорее, идея преемственности поколений, отдающих себя этой службе. Один генерал в исполнении Ланового всего себя настолько отдает Родине, что даже не может завести семью. Не женится, не рожает детей. И правильно, поскольку влюбленные в артиста зрительницы должны чувствовать, что этот герой принадлежит всем, а не только той счастливице, которая вышла за него замуж. Зато второй генерал семьей обзаводится, и вся эта семья верно служит отечеству. Офицером становится сын, сражающийся героически и погибающий трагически в боях Великой Отечественной. А завершается фильм яркой, трогательной сценой (на мой взгляд, одной из лучших сцен советского кино), когда начинает свою службу внук. Суворовец, который вскоре тоже станет офицером. А после, конечно, и генералом. Поскольку никакого иного пути нет у этих людей, целиком посвятивших себя исполнению воинского долга. Нетрудно представить себе, как этот парень будет сражаться в Афганистане в начале 1980‑х годов, как станет командовать группировкой в Чечне в середине 1990‑х. Как, наконец, дослужится до самого высокого…

Стоп. Думаю, здесь стоит прервать наш полет фантазии. Хотя кино есть кино и нет ничего зазорного в том, чтобы, идентифицируясь с обаятельными героями, начертить в уме витки их головокружительного восхождения. Прервать полет фантазии стоит потому, что в этот замечательный фильм заложена идея, не подтверждающаяся в реальной истории Советской страны. И более того, не подтверждающаяся в истории других стран. Вообще нигде не подтверждающаяся. Смена поколений всегда порождает различия отцов и детей. А также дедов и внуков. Могут существовать семейные профессии. Могут существовать традиции службы Родине. Могут существовать близкие и очень теплые отношения между дедами, отцами и внуками. Но жизнь всегда сложнее абстрактных схем. И в этих теплых отношениях обязательно существует сложность, которую следует понимать.

Фильм «Офицеры» хорош во многих отношениях. Думается, его стоит смотреть и теперь – полвека спустя после премьеры. Но стоит отдавать себе отчет в том, что это всего лишь кино, тогда как реальная жизнь часто оказывается иной. В реальной жизни целый комплекс не отраженных в фильме событий мог отразиться на формировании каждого представленного на экране поколения. Мы знаем сегодня, что деды могли быть репрессированы в 1930‑х годах вместе с другими советскими военачальниками. Мы понимаем, что отцы могли оказаться членами семей изменников Родины и вместо подвигов на фронтах Великой Отечественной валить лес где-то в сибирских дебрях. Мы предполагаем, что внуки в такой ситуации могли совершенно иначе смотреть на военную службу, чем командиры времен Гражданской войны. Всяко могла сложиться судьба офицеров. Совсем не обязательно так, как показано в фильме. И факторы, повлиявшие на смену советских поколений, мы сейчас постараемся исследовать.

Глава 2. От Красного Октября до Пражской весны

В моем кабинете на стене среди множества семейных снимков висит старое фото дедушки с бабушкой – маминых родителей. Они еще молоды, полны сил, энергии, бодрости. И у них удивительный взгляд. Порой мне кажется, будто они видят вдали какое-то светлое будущее. Ни на одной фотографии из нашего с женой архива нет больше людей с таким удивительным взглядом. В нем явно присутствует вера. И есть, конечно, надежда. Насчет любви не уверен, но время ведь было такое, что вместо любви в стране культивировалась ненависть к тем, кто, как считала господствующая идеология, препятствует реализации надежд трудящегося класса.

Дедушка появился на свет в 1896 году. В 28 лет он стал директором обувной фабрики, поскольку происходил из местечковых сапожников-кустарей с Могилевщины. До революции простой сапожник, понятно, не имел бы шансов на такую карьеру. Вернувшись с фронта в 1918 году, дед стал рабочим активистом, быстро вступил в партию и пополнил формировавшийся тогда своеобразный «комитетский класс» [Колоницкий 2010], состоявший из множества политически активных молодых мужчин, желавших стать новой советской элитой и энергично проникавших на должности, открывавшиеся в связи с гибелью старого режима и распадом старой элиты. Насколько искренне он верил в коммунизм, мне неизвестно, поскольку дед умер, когда я был еще мальчишкой и о таких вещах его не расспрашивал. Но, думается, в те годы, когда мир четко делился на «хороших рабочих» и «плохих капиталистов», проникнуться новой верой было нетрудно. Одну из трех своих дочерей (мою маму) дед в 1936 году назвал в честь пролетарского вождя Лениной. И это говорит о многом.

Рядом с фотографией маминых родителей висят портреты родителей отца. Особенно интересна фотография бабушки (1902 г. р.). Молодая, симпатичная, модно одетая дама эпохи НЭПа. Сфотографирована в профиль так, что хорошо видно не только лицо, но и обнаженное плечико. Она явно стремится понравиться человеку, который будет разглядывать ее портрет. А верит ли она в коммунизм? Видит ли впереди светлое будущее? Озабочена ли она положением тех трудящихся, которые не имеют возможности столь хорошо выглядеть на фото? Вряд ли. Точно не знаю, поскольку и с ней не успел ни о чем поговорить, но смутные детские воспоминания наводят на мысль, что бабушку волновали больше бытовые проблемы, а не вопросы мировой революции. Тем не менее она всю жизнь работала учительницей истории и должна была говорить с учениками о коммунистической идеологии. Если дедушка, ее супруг, мог еще от подобных тем уклоняться, поскольку преподавал математику, то бабушка уклониться не могла. По-видимому, на выручку приходил конформизм. Наверняка, ютясь в коммуналке, они вспоминали о том, что на Крестовском острове стоит дом, который они унаследовали бы от дедушкиного отца, если бы не революция. И эти мысли явно не настраивали на симпатии к большевизму.

Итак, с одной стороны, искренняя идейная убежденность в необходимости нового строя и в его великих перспективах. С другой – сожаления о тех возможностях, которые предоставлял старый строй, и, соответственно, вынужденный конформизм, необходимый для выживания в сложившихся условиях. Так жила наша страна после революции. Естественно, мы не можем знать точно, в какой степени тот или иной человек был убежденным строителем коммунизма, а в какой – конформистом, но жизнь революционного поколения во многом определялась местом на оси «идейная убежденность – конформизм». Место это зависело от положения, которое человек занимал до революции, от социального происхождения, от личных взглядов и склонностей, от гибкости натуры. Но в значительной степени оно определялось той конкретной ситуацией, в которой приходилось выживать, и прежде всего тем, в какой степени человек интегрировался в коллектив и поддавался его воздействию. Поэтому ось «коллективизм – индивидуализм» тоже окажется в центре внимания.

«Сегодня, после пшенной каши мы учредили трибунал»

Понятно, что поначалу верило в позитивные перемены лишь меньшинство молодых людей. Именно оно и определяло лицо революционного поколения, деятельность которого трансформировала страну. «Крестьянскую молодежь, рассеянную по отдаленным деревням, до которых почти не доходит даже эхо социальных катаклизмов» мы, вслед за Мангеймом, пока рассматривать не станем [Мангейм 1998: 28]. Хотя революция, так или иначе, влияла на миллионы людей, инертная масса лишь адаптировалась к трансформации, не меняя существенно своих взглядов на мир, характерных для традиционного общества. Меньшинство быстро поднималось по карьерной лестнице, сочетая наивную (как мы теперь понимаем) веру в коммунизм с прагматизмом комитетчиков, желающих находиться там, где есть продуктовые пайки, а большинство в это время просто пахало землю, не покидая родного села. К этому большинству мы вернемся чуть позже.

А пока главное, что бросается в глаза и что хочется выделить как отличительную черту революционного поколения, – это крайняя идеологизированность, высокая убежденность в истинности революционного дела и искренняя вера в необходимость перемен. «Чувство несправедливости окружающих общественных отношений рано зародилось во мне, – писал в мемуарах благополучный профессорский сынок. – Помню, какое впечатление произвел на меня Большой оперный театр, куда меня взяли впервые с собой родители. Смотря на разодетую публику и веселые лица и вспоминая о тех, которые не имеют куска хлеба, я страстно желал, чтобы лучше рухнул этот театр и раздавил всех в нем находящихся вместе со мной, чем видеть, что одни наслаждаются, в то время как другие бедствуют» [Тахтарев 1925: 17–18]. Примерно так и вышло на деле: Россия в 1917 году рухнула и раздавила миллионы людей, как веселых, разодетых, так и не имевших куска хлеба.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

*

О судьбе советских хиппи (без кавычек) есть интересное исследование, которое показывает, в частности, что многие из них сами (без прямых репрессий со стороны властей) дошли до трагического конца, а те, кто выжили в своих духовных передрягах, стали в постсоветской России националистами и антизападниками [Фюрст 2023: 623–626]. Конечно, о «хиппи» (в кавычках) как о широком движении советских сторонников свободы так сказать нельзя, но все же…

Вернуться

*

Внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.

Вернуться

*

Встречаются и сомнительные классификации поколений, выстроенные не на основе экспертных оценок, учитывающих разные обстоятельства, а на основе того, что респонденты говорят о себе при опросах [Семенова 2005]. Такими опросами можно пользоваться, но они дадут нам информацию скорее о том, какими люди хотят себя видеть, а не о том, как различаются поколения в реальности. Например, все, кто пережил Великую Отечественную, вне зависимости от возраста считают ее важнейшим фактором, повлиявшим на них. Но на деле люди, пережившие войну, могут кардинально различаться в поколенческом плане из‑за ряда иных обстоятельств – возможно, менее масштабных, чем война, но сильнее повлиявших на мировоззрение и поведение.

Вернуться

*

В классификации Алексея Юрчака семидесятники, названные последним советским поколением, включают в себя людей, «родившихся между серединой 1950‑х и началом 1970‑х годов» [Юрчак 2014: 85]. Напротив, в классификации Вадима Радаева семидесятники, названные поколением застоя, занимают два десятилетия, но чуть сдвинутые в прошлое: с 1947 по 1967 г. р. [Радаев 2019: 47–49]. Спорить из‑за некоторого сдвига границ поколений в ту или иную сторону нет смысла.

Вернуться