А.В. Манин-Уралец
Шансон в тебе самом. Сборник 13

Просто так люблю

Можешь ты вздыхать, не стану спрашивать,

Можешь не показывать альбом,

Можешь свое прошлое донашивать,

Можешь повторять свой тайный сон.

Я не помешаю верить в истины -

Истины в сомнении твои,

Мне уже достаточно, что выстлала

Ты себя во счастье на двоих.

Образ твой, любовь моя хорошая,

Не за что, а просто так люблю!

Кто таков, чтоб жалкими пригоршнями

Пыл сомнений сыпать в жизнь твою?

Может первым тополь долговязистый

К солнцу свои руки протянуть,

Но не значит: путь другим увязистый,

А ему - в пуху беспечный путь.

Можешь ты вздыхать, не стану спрашивать,

Можешь не показывать альбом,

Можешь свое прошлое донашивать,

Можешь повторять свой тайный сон.

Мое счастье – как и счастье всякому:

Лишь в любви ловцом приворожить

И от вздоха первого к десятому,

Все любить, и - жертвой тешась, - жить.

Пригорошнью Божьей жизнь отмеряна;

По зерну любви в сердца дано.

Я тебя, в туманных снах потерянной,

Божьим даром мыслю все равно.

И к кому рука его не правила,

Чьих бы снов ловцом ты не была,

Первой - мне силки свои расставила,

В своих снов копилку прибрала.

Ничего нет более хорошего!

И за это – больше всех люблю!

Только я теперь силками прошлого

Вздохи твои тяжкие ловлю.

И пусть ты, в признаньях осторожная, -

В чьих-то снах. Я их не отболю.

В твоей жертве я тебя, хорошую,

Или не хорошую, люблю.

Пусть она, в признаньях осторожная, -

В чьих-то снах. Я их не отболю.

В ее жертве я ее, хорошую,

Или не хорошую, люблю.

Или не хорошую, люблю.

С Аэлитой

Ровно на юг несет тракт Шереметьево,

И Аэлитой таксистку зовут,

Год уж в Москве, а любовь и не встретила,

Слишком уж много желающих тут.

Химки, а ночь пестротой исковеркала,

Приближается скука в ночи,

И глаза Аэлиты из зеркала

Произносят: «Спроси, не смолчи!..»

Город яркими желтыми точками

Мне напомнил полет в небесах.

Я безусый еще одиночка -

Звезд пылающее полночье;

И влетаю я в сад.

Слышу зов внеземной Аэлиты,

Слабость в ней от вселенских погонь.

А в бездонной душе ее слиты,-

Где расходятся вечности плиты, -

Тихий омут и жажды огонь.

Было как в зеркале все, что прошло уже,

Зеркало времени гонит назад,

Все, что так нравится, было обгложено,

Вижу, однако, и жажду в глазах.

Пальцы вцепились в баранку «Фольцвагена»,

Ровно под мост – и мы в Химках уже,

Я Аэлите понравился, видимо,

Я представляю ее в неглиже.

Я землянин. Мой опыт – приземист.

Но - в мечте я о слитности бурь!

Пусть я робок, еще чужеземец,

Но уже абсолютно уверен:

С Аэлитой сольюсь как-нибудь.

Нас сроднит всем нам близкое небо,

Мириадов надежд-огоньков;

Ожиданье чудесного бреда

Обоюдного счастья изведать

В глубине сине-желтых зрачков.

Обоюдного счастья изведать

В глубине сине-желтых зрачков.

Что мне ждать от таксистки, столь влюбчивой,

Но она открывает карт-бланш,

Что готова отдаться без купчей мне,

Что готова взять штурмом реванш.

Что на самом-то деле замужняя,

Что ей только что муж изменил,

Мол, бери меня, коль удосужишься;

И зачем-то я ей уступил.

Нас сроднило и то, раззадорило -

В мгле тщеты остановки ночей:

Все земная юдоль с лунной спорила, -

Чья любовь не замкнулась просторами,

Чья из них оказалась ни чьей?

И казались тумана туманчивей -

Дар любви в мире млечных путей -

Тень земная - светила заманчивей,

Хоть заметно темней и обманчивей

Всех иных иноземных теней.

Помню, город: домами-пунктирами;

Я в сетях, жду тепла цепких рук.

Мне не сладить с любви ориентирами,

Перетертыми, словно, Сатирами:

В яд насмешек и похотных мук…

Вот я дома! Город – лампами-точками…

Я уже не парю в небесах.

Но с пунктиром бровей - оторочками,

Губ, ушей нежных мочками,

С хладной повестью в желтых глазах.

Под балконом машина задумчиво

Тупым носом уткнулась в кусты,

Высоко над домами и тучами,

В желтый Марс разлетелись мечты.

Не вглядеться мне с той Аэлитою,

Сцепив пальцы, - в пожар бездны вновь.

Все небесные сферы, - что плитами,

Удалялись в пространства разбитыми, -

Разделили былую любовь.

Слышу зов внеземной Аэлиты,

Слабость в ней от вселенских погонь.

А в бездонной душе ее слиты,-

Где расходятся вечности плиты, -

Тихий омут и жажды огонь.

Слышу зов внеземной Аэлиты,

Слабость в ней от вселенских погонь.

А в бездонной душе ее слиты,-

Где расходятся вечности плиты, -

Тихий омут и жажды огонь.

Тихий омут и жажды огонь.

Мол

Оставь потомству дуб зеленый,

Оставь потомству дом родной,

Оставь и сына, чтоб каленой

Пространство проторил стрелой.

Есть толк в том, что упала шишка,

Когда ей негде прорасти?

Ведь все равно, лесной малышка –

К ней, зубки выставив, схрустит.

Ее ошелушит и вынет,

В терпенье, в строгости труда -

Подспорье, что ему доныне,

Шло в толк и – дале - в никуда.

И он, малышка, канет шишкой,

Ошелушен и потрошен,

И поглощен лесной малышкой,

Спешащей в даль своих времен…

Нет желудей, кота с дипломом,

И зелени почти что нет,

А ты меня стрелой каленой

Пронзаешь уже много лет:

Оставь потомству дуб зеленый,

Оставь потомству дом родной,

Оставь и сына, чтоб каленой

Пространство проторил стрелой.

Уныло здесь. Стук твердых шишек;

Как много их! Стучат, стучат.

Деревья кроны тянут выше,

О мрачном думать не хотят.

Они сильнее и мудрее,

Но, может, потому, - что жить

Всем им значительно длиннее:

Длиннее жизнью дорожить.

Не утешение мне думать,

Что лес сильнее городов.

Там тоже все стучат и тянут

Под небеса главы домов.

Но и дома, они, как шишки,

Когда-то все пойдут под снос,

И станет старым наш сынишка,

В дали растает Дед Мороз.

Оставь потомству дуб зеленый?

Оставь потомству дом родной?

Оставь и сына, чтоб каленой

Пространство проторил стрелой?

Оставь потомству дуб зеленый.

Оставь потомству дом родной.

Оставь и сына, чтоб каленой

Пространство проторил стрелой…

Что, думы утешать мешают?

Но под их давленьем не склонись.

Иду меж шишек, их шпыняю;

Кто там, по следу? Не кажись!

Какой мне прок знать, кто последыш?

Какой тут толк – что все цветет;

Цветет твоя любовь, а шкетыш,

Вдруг подбежит - и все сметет?..

Цветет твоя любовь, а шкетыш,

Вдруг подбежит - и все сметет?..

И потому любовь храню я

Подальше от таких проныр.

Вот и пришел я в лес, - горюю, -

Подальше от их мерзких дыр.

Во мне любовь цветет. Сейчас я,

Вот успокоюсь, – подарю

Все это спрятанное счастье,

А завтра – новую зарю.

Во мне любовь цветет. Сейчас я,

Вот успокоюсь, – подарю

Все это спрятанное счастье,

А завтра – новую зарю.

Вот это всем важней оставить:

Потомству это покажи!

А ветки дуба, дома ставни –

Все это просто наша жизнь.

С любовью под руку мы в чаще

Пойдем, сдвигая шишек мол.

Наш дом – любви златая чаша,

Ее не вечен частокол!

Наш дом – любви златая чаша,

Ее не вечен частокол!..

Уймись, уймись же, разрушитель,

Все перемелешь, и – всерьез!

Покинь, прошу, мою обитель,

Обитель моих грустных грез,

Обитель моих грустных грез!

Бахваристо

С душою доброй приютил ты вдовушку,

Бахваристо хвалился, что был пьян,

Потом схватился бедным за головушку,

Найдя в любви ее большой изъян.

Что не поет она, что не поет она,

И, значит, нет души в ее любви,

И что в любви она теперь во всем скромна,

Видать, проснулось прошлое в крови.

Что не поет она, что не поет она,

И, значит, нет души в ее любви,

И что в любви она теперь во всем скромна,

Видать, проснулось прошлое в крови.

Так что ты есть, душа, - что, словно, вдовушку,

Жизнь без любви доводишь до красна?

Не первый гость в дому - кто не соловушкой,

Без песен, да натура неясна?

А кто же первый гость? Душа подвинулась?

Нет, - изначально первой, с первых дней.

Но лишь не гостем, нет, не опрокинулась

Покрышкой память о душе твоей.

Но, не поет она, но, не поет она,

И, значит, нет души в ее любви,

И что в любви она теперь во всем скромна,

Видать, проснулось прошлое в крови.

Зачем перчить себя, знобить напраслиной:

Что не душе обязано тепло!

Погрелся, сдобрил жизнь по хлебу масляно,

И главную натуру - помелом?

Душа она у каждого особая,

Одним нектаром всех не угостить.

Кому - досталась, словно, булка с сдобою,

Кому и - бутом, гати чем мостить.

Да, не поет она, да, не поет она,

И, значит, нет души в ее любви,

И что в любви она теперь во всем скромна,

Видать, проснулось прошлое в крови.

Полено ведь и то: сквозь колосничину,

Повыгорев, спадет простой золой.

Но ей был шанс, - пусть он и ограниченный, -

Тепла подать поток березовой.

Да лишь душа у каждого бахвариста:

Пирог с крупою, скажет - что с гусем.

Судьба, ты пропеки их поразваристей,

Пока забудь о лишнем обо всем!..

Зачем перчить себя, знобить напраслиной:

Что не душе обязано тепло!

Погрелся, сдобрил жизнь по хлебу масляно,

И главную натуру - помелом?

Да лишь душа у каждого бахвариста:

Пирог с крупою, скажет - что с гусем.

Судьба, ты пропеки их поразваристей,

Пока забудь о лишнем обо всем!..

Тебя нет

Тебя нет среди нас, на поминках лишь хруст

Да еще льется в горло хмельное.

Полон был твой багаж, а, быть может, и пуст,

Это знают теперь только двое.

Вот она в стороне, в черном плате вдова,

Ни горчинки в слезой мытом взоре,

Не болит и в раю у тебя голова,

И ни славы там нет, ни позора.

Ты в судьбе не искал золотого руна

И с овец не сдирал теплой шкуры.

Своего не поставил в подвалах вина:

Не имел и крестьянской натуры.

Ничего не просил: кроме - сил продолжать

Идти к цели, достойной и ясной.

Сколько в жизни пришлось пережить,

Чтоб прознать:

Что до цели дошел не напрасно.

Ты влюбился внезапно, был сказочным кров,

Ты любил и любим был до края,

И ты, к счастью, мечтал, и был, к счастью, здоров,

Восставал, много раз умирая.

Ну, а вдруг, не случилось бы? Где-то к концу

Обнаружил бы, что не годился

Для хорошей мечты? И какому б Отцу

Ты б с попреками низко склонился?!

Да, ты ложным богам не открыл путь в душе,

Чтоб найти «злой судьбе» оправданье,

А себя утешал - что есть рай в шалаше,

Лишь бы в нем приключилось свиданье.

А себя утешал - что есть рай в шалаше,

Лишь бы в нем приключилось свиданье.

А в ненастном не выстудить жар пустоты,

Что по-своему важен духовке, -

И тогда не понять: на поминках ли ты,

Или, может, и там - в голодовке.

Ты живешь одинок и умрешь одинок,

Не познав ни любви и ни флирта,

На поминки придут, но не вынут платок,

И не будет веселого спирта.

Все уныло и мрачно – кругом пустота,

Но пирог с гусем будет, конечно,

Без любви твоя жизнь – и другим маята,

И посыл маятой в бесконечность.

Не кормила судьба - так и нечего есть

В честь того, кто гусинки с крупою

Не отведает больше в твою жизни честь,

Не поделится горькой судьбою.

Нет ответа, как быть, тем, кто долго искал,

Не нашел; и найти нет надежды.

Им счастливыми быть - в том себя убедить,

Или сбросить чужие одежды.

Очень важный вопрос, ведь пришедших к мечте,

На земле кое-как четвертина.

Не засидчив народ, но в мирской суете

Лишь удачлив межует для тына.

Чтобы им оградить гутаперчивый двор, –

Не веками стоять однобоко, -

И поставить свой дом, где жены добрый взор,

И простая – о быте – морока.

И поставить свой дом, где жены добрый взор,

И простая – о быте – морока.

Вот и кончилось все, разошлись все, кто был,

А кого не случилось увидеть,

Как и всех, призовет Дух в молчанье могил,

Чтобы там никого не обидеть.

Но не будем о грустном. Пойду я домой

И согреюсь заботой о доме,

Как-никак, озабочен еще головой,

О простой и супружеской доле.

Тут соломкой тебя отогреет жена,

И горячим подстелется телом;

Не у каждого в жизни случилась она,

Между праздностью и между делом…

Тут соломкой тебя отогреет жена,

И горячим подстелется телом;

Не у каждого в жизни случилась она,

Даже если и так, между делом;

Не у каждого в жизни случилась она,

Даже если и так, между делом…

Психоанализ

Я психоаналитик стойкий,

Мной в министерстве дорожат,

Я могу храбро встать у койки,

Там, где другие лишь дрожат.

И медсестра мне том порукой;

Для всех мы с нею муж с женой,

Как блудный кот большие крюки

Я к ней проделал; чуть живой.

О нас научные работы

Писали Фрейд и дочь его,

И никакие идиоты

Не смогут отрицать сего.

И никакие идиоты

Не смогут отрицать сего.

Системы Фрейда и Карнеги

Причин все тайны обнажат.

Я их знаток, я их коллега,

И «психи» мною дорожат.

И тайны дорожат приватным

К ним отношением моим.

Я их знаток, я прикроватный

Их эрос, евнух, херувим…

Я, словом, на работе нужен,

Моим больным, моей любви,

Любви больных я удосужен,

Любви ищу я визави.

МНЕ медсестра тому порукой,

Для всех мы с нею муж с женой,

Как блудный кот большие крюки

Я к ней проделал; чуть живой.

Я с нею сделал, что хотелось,

Теперь на кафедре она,

Я уважаю ее смелость,

Но как грешна моя жена!

Я уважаю ее смелость,

Но как грешна моя жена!

В оратора чудесной глотке,

В сомненье скошенных глазах,

Не то, что истину – середку

Постичь пытаюсь. Истин ад:

Все, что ни сладко – грешновато,

А за грехом - лишь два пути:

В ад отправляться плутовато,

Или к раскаянью прийти?..

Специалисты мы со стажем,

И знаем все про всех и вся,

Нам каждый штрих любовный важен,

И каждый ангел на сносях.

Сейчас роженица на койке

Родить пытается меня,

Я сумасшедший? Нет, ни сколько,

Но это все моя семья!

Я сумасшедший? Нет, ни сколько,

Но это все моя семья!

Системы Фрейда и Карнеги

Причин все тайны обнажат.

Я их знаток, я их коллега,

И «психи» мною дорожат.

И тайны дорожат приватным

К ним отношением моим.

Я их знаток, я прикроватный

Их эрос, евнух, херувим;

Я их знаток, я прикроватный

Их эрос, евнух, херувим…

Несотворимая любовь

В халатах опыты проводят

Хотя создать эфир любви,

А чувственный эфир в народе

Уже давно в его крови.

И мы с тобой давно познали,

Что только мы творим любовь,

И нас с тобою не включали,

И не вливали чувства в кровь.

И нас с тобою не включали,

И не вливали чувства в кровь.

Любовь в себе - несотворима.

Любовь сама себя творит.

В ней женщина и в ней мужчина.

И эта связь небеспричинна,

Неотвратима. И – парит;

Над гнездом опыта витает -

В столпах телес, в души канве.

Любви без связи не бывает.

Но если плоть вдруг уступает -

Дух ее селит в голове.

Любви без связи не бывает.

Но если плоть вдруг уступает -

Дух ее селит в голове.

В халатах опыты проводят

Хотя создать эфир любви,

А чувственный эфир в народе

Уже давно в его крови.

У каждого своя пальмира,

У каждого в душе роман,

Любовь одна у всего мира,

И опыт нам единый дан.

Любовь в неторопливой качке

Паренья к теплому гнезду;

В ночах бессонных, в смутной спячке,

Где я познал ее в горячке,