Елена Скугарь
Кот маленькой ведьмы

Глава 1

Не люблю я пафосные вступления. «Меня зовут» и прочая человеческая суета. Поэтому скажу просто: я Моррис. Кот. Призрак. Последнее — не жалоба, а констатация факта. Да, полупрозрачный, да, невидимый для обычных людей, но всё ещё деятельный.

Живу в лавке Вороновых, присматриваю за порядком, а заодно — за одной конкретной ведьмой, которая способна этот порядок нарушить быстрее, чем я успеваю сказать «не надо».

Знакомьтесь — Агата Воронова, шестнадцати лет от роду. Потомственная ведьма, а выглядит так, будто её собрали из остатков чужого гардероба: свитер явно с чьего-то плеча, джинсы с художественными дырками и взгляд «я знаю, что ты скажешь, и нет, делать не буду».

Моя работа — следить, чтобы она не взорвала дом, не поверила в очередную чушь про «магию для чайников» и не угробила себя из-за врождённого благородства. Работа несложная, но нервная.

Сейчас она сидит на подоконнике в бабушкиной лавке, греет пятки о батарею и делает вид, что читает. На самом деле витает в облаках — я хвостом чувствую. Хвост у меня, к слову, всё ещё есть, хоть и полупрозрачный.

В лавке пахнет шалфеем, пылью и Wi-Fi роутером, который бабушка спрятала за банками с травами — «чтоб не портил энергетику».

Ага, как же.

Стеллажи уставлены склянками, под потолком висят пучки полыни, а на прилавке соседствуют старинные медные весы и современный кассовый терминал, который периодически глючит — видимо, не выносит магического фона.

Рядом с Агатой стоит горшок с розмарином, который она опять забыла полить. Земля потрескалась, как кожа после зимы. Я не напоминаю — пусть учится ответственности, а то привыкла, что бабушка всё исправит.

— Опять ты тут, — пробурчала она, не поднимая глаз от книги. Пальцы машинально теребят уголок страницы; видно, что мыслями она где-то в другом месте

— А где мне быть? На форуме «Права призраков Подмосковья»?

Она фыркает и тут же прячется за книжкой, но уголок рта предательски дёргается.

Из подсобки доносится тихий звон стекла: бабушка Лидия колдует над настойками. У неё такой характер, что даже пауки в углах ведут себя прилично. Пауков, кстати, нет — но если бы завелись, ходили бы строем.

Лидия Воронова — ведьма старой закалки. Никаких ароматических свечей «на успех», никаких мантр «как покорить мир за тридцать дней». Только чёткие принципы: «Не можешь удержать защиту — не лезь в круг», «Сначала теория, потом практика» и «Агата, убери телефон, когда я с тобой говорю».

Мать Агаты сейчас в мастерской. Скучно там, по моим меркам: ни сквозняков, ни мышей, ни внезапных вспышек магии. Татьяна реставратор - возвращает к жизни старые книги. Пахнет там клеем и чаем с мятой. Клиенты в её мастерской редко бывают. Не потому что работы мало — просто с каждой книгой Татьяна работает долго.

Иногда к ней заходит Дмитрий Алексеевич Князев, начальник отдела магического правопорядка. Суровый дядька. Вдовец, это Лидия быстро выяснила. Краснеет, когда Татьяна предлагает ему чай. Смешной, Смешной, но безобидный.

Вороновы — ведьмы потомственные, их род здесь жил со дня основания города, ещё когда на месте мостовой были болота, а вместо фонарей — факелы. Шурш мне рассказывал, он тут у нас самый старый, ему четыреста лет, характер, соответственно, имеет такой, что хоть святых выноси. Но чего вы хотите? За четыре столетия любое доброе намерение может превратиться в склочную привычку, и хранитель дома не исключение.

Я с удовольствием зевнул и потянулся.

Так вот, Татьяна сознательно отказалась от дара. Вычеркнула магию из своей жизни — и это, скажу я вам, тоже сила, причём посильнее многих заклинаний. Иногда я думаю, что Агата унаследовала от неё именно это: умение делать вид, что всё нормально, даже когда тебя ситуация дёргает за усы.

Так, что-то я задумался.

— А что ты читаешь? — решил я поддержать беседу.

— «Основы энергетических потоков», — вздохнула с тоской Агата. — Скучнее только инструкция к микроволновке.

— Зато полезнее. В прошлый раз твоя «интуитивная магия» чуть дом не спалила.

Она покраснела:

— Это был эксперимент! С полынью! Я не знала, что фен нельзя

Из-за шкафа донеслось скрипучее:

— А я тогда окна открыл! И дыма почти не было! И никто спасибо не сказал. А ты, Моррис, опять за своё — критикуешь, а сам в тот вечер на шкафу сидел и усы мыл, пока полдома дымилось.

— Я контролировал ситуацию, — отрезал я с достоинством. — Усы тут ни при чём, они всегда в идеальном состоянии, и это не обсуждается.

Шурш, хранитель дома, сегодня в образе вредного дедка. Он вообще-то не дедок, а эгрегор, но это долго объяснять. Четыреста лет на службе у рода, характер соответственно вредный, как у старого таракана. Сегодня он изображает обиженного старикана, хотя на самом деле — сгусток энергии дома.

Агата снова поднимает глаза и раздражённо сдувает волосы, упавшие на лицо. Прядь упрямо возвращается на место, как будто решила, что ей тут самое место. У неё сейчас то самое выражение: упрямство пополам с усталостью. Шестнадцать лет, а взгляд как у человека, который уже понял: никто не придёт и не скажет, как правильно.

— Знаешь, что самое паршивое? — неожиданно сказала она. — Читаю эти умные книжки, пытаюсь разобраться, как всё устроено, а потом смотрю на бабушку и думаю: а вдруг она тоже не всё понимает?

О! Прогресс.

— Наконец-то дошло. А я думал, ты до тридцати будешь свято верить в «древнюю мудрость предков».

— Ты циник.

— Я кот. Это одно и тоже.

Она засмеялась — впервые за день по-настоящему. Сразу видно, какая на самом деле: быстрая, живая, остро реагирующая на несправедливость, но не ожесточённая. Пока.

День тянулся, как очередь в поликлинике. Я как раз дремал на прилавке, размышляя о тщете бытия, когда звякнул входной колокольчик.

Старый, бронзовый, с вязью по ободу — не магический, просто красивый. Звякнул знакомо и вопросительно: «Ну, кто там?»

Я приоткрыл один глаз, хотя и так знал, кто вошёл. Запах старого табака, сырой земли и ещё чего-то неуловимо-человеческого — так пахнут только старики, которые много ходят пешком и не жалуются на погоду.

Савельич. Егор Савельевич, бывший военный фельдшер, а ныне просто пенсионер и завсегдатай. Он захаживает к Лидии каждые две недели,и всегда за одним и тем же: травами от поясницы, настойкой для сна и пучком сушёной мяты «для внучки, пусть хоть чай пьёт, а не эту химию». Иногда они с Лидией пьют чай. Иногда просто перебрасываются парой фраз о городе. Я бы назвал это дружбой, но Лидия, услышав такое, скривилась бы и сказала: «Не говори глупостей, Моррис».

— Доброго дня, Лидия Петровна, — прогудел Савельич от двери, притопывая ногами, чтобы стряхнуть несуществующую грязь. Привычка у него такая: даже летом, даже в сухую погоду — притопнет, посмотрит на ботинки, будто проверяет, не прилипло ли что.

— Здравствуйте, Егор Савельевич, — отозвалась Лидия, не поднимая головы от ступки. Она как раз растирала что-то едко-зелёное, и запах у этого «что-то» был такой, что даже у меня на секунду заслезились глаза, а это, учитывая, что я призрак, говорит о многом.

Агата тем временем сползла с подоконника и спрятала книгу за спину. Я прыгнул на прилавок и уселся рядом с кассовым аппаратом. Отсюда было отлично видно и лавку, и улицу, и чайник.

— Опять полынь? — поинтересовался Савельич, кивая на ступку.

— Полынь с донником. От вашей поясницы, между прочим, — Лидия наконец оторвалась от работы и смерила его взглядом. — Вы мазь-то мою использовали?

— Использовал, — Савельич с готовностью задрал полу плаща, демонстрируя поясницу, обмотанную старым шерстяным шарфом. — Третий день уже. Отпускает.

— Отпускает его, — фыркнул я с прилавка, но, разумеется, никто ничего не услышал. Кроме, может, Шурша, но тот сегодня дремал где-то в стенах. — Конечно, отпускает. Лидия на эту мазь сил положила, а он — «использовал». Хотя бы «спасибо» сказал.

Савельич, как назло, именно это и сделал:

— Спасибо вам, Лидия Петровна. Руки у вас золотые.

Лидия хмыкнула и, кажется, даже чуть порозовела. Не часто её благодарят без попытки что-нибудь выпросить.

— Чай будете? — спросила она, уже поворачиваясь к старому электрическому чайнику.

— Если не помешаю, — просиял Савельич.

— Помешаете, — проворчал я, поудобнее устраиваясь на прилавке— но кого это волнует?

Чай Лидия заваривала особый, не из лавки, а из собственных запасов: с мятой, зверобоем и каплей мёда. Мёд она, кстати, покупала у пасечника с Верхних выселок, потому что свой в этом году не задался — пчёлы, видите ли, не переносят магический фон. Я же говорю: неженки.

Пока закипал чайник, Савельич, кряхтя, устроился на стуле для посетителей, с протёртой до дыр обивкой, который Лидия всё грозилась выбросить, но так и не собралась. Стул этот помнил, кажется, ещё деда Воронова.

— Как город? — спросила Лидия, расставляя чашки, — Всё шумите?

— А когда мы не шумим? — Савельич принял чашку и с наслаждением вдохнул пар. — На прошлой неделе у храма опять цирк устроили. Молодые ведьмы из ковена экспериментировали. Хорошо хоть в соцсетях не транслировали.

— Молодые, — фыркнула Лидия. — Им бы сначала научиться контур держать, а потом уже чудить. Тем более рядом с храмом.

— Вот и я так думаю, — поддакнул Савельич. — — Ваша-то как? — Савельич кивнул на Агату, которая деловито изучала этикетку на банке с ромашкой.

— Агата — учится, — отрезала Лидия таким тоном, что любому стало бы ясно: расспросы о внучке она готова пресечь на корню. Но Савельич — старый друг, ему можно.

Агата, пользуясь моментом, снова устроилась на подоконнике и поглядывает в книгу. Савельич замечает, щурится.

— Всё читаешь? Молодец. Мой внук в твои годы только комиксы листал.

— Я не просто читаю, — Агата хмурится, но тут же смягчается, будто сама испугалась, что прозвучало слишком резко.. — Пытаюсь понять логику.

— Какую логику?

— Почему одно работает, а другое нет. В травах, в заклинаниях — она запинается, поймав строгий взгляд Лидии.

— Потому что у всего есть закон, — сухо говорит бабушка. — Если ты его не знаешь — сиди и учи. А не экспериментируй.

— Это был один раз! — возмущается Агата, но уже без огня.

— Один раз — это на один раз больше, чем нужно, — парирует Лидия, и Савельич прячет улыбку в усы.

Лидия вдруг чуть понизила голос и наклонилась вперёд:

— Иногда я думаю, не слишком ли много она на себя берёт.

Я аж ухом дернул. Лидия — и вдруг призналась, что волнуется? При постороннем? Ну, Савельич, конечно, не чужой, но всё же Кажется, зима в этом году наступит раньше.

Савельич отнёсся к этому признанию с тактом:

— А вы на свой век поменьше оглядывайтесь, Лидия Петровна. Дети — как трава. Дашь корням силы — сами дорогу найдут.

Ага, Агате волю дай — она полгорода перекопает в поисках истины.Еще и меня к этому делу припашет.

— Свобода свободой, — вздохнула Лидия, — а только Виктор тоже свободу любил. И чем это кончилось?

Она задумчиво огляделась будто искала в лавке что-то, что могло бы объяснить всё сразу. Агата бросила короткий взгляд на бабушку и вновь уткнулась в книжку.

Имя деда повисло в воздухе,

Я позвал подмогу:

— Эй, Шурш! Что молчишь? Обычно ты первый про семейные драмы рассказываешь.

Шурш, который до этого делал вид, что спит, тут же скрипнул откуда-то из-под пола:

— Вот не надо только меня в это впутывать. Я ему говорил: «Не лезь в это дело, сиди дома, чини забор». Так нет же — «я маг, я всё рассчитал». Вот тебе и расчёт.

— Ты говорил ему это после того, как он забор сжёг, — напомнил я.

— Неважно. Главное — я предупреждал.

Савельич, почувствовав холодок, поспешил сменить тему:

— А мята у вас есть? Внучка просила.

— Есть, — Лидия поднялась, радуясь возможности отвлечься. — Сейчас соберу.

Пока она шуршала пакетами, Савельич допил чай, осторожно поставил чашку на блюдце - так, чтобы не звякнуло, — и осмотрелся

— А кот-то ваш он всё тут? Ну, в смысле, призрак ведь? — спросил он с любопытством, но без страха, как человек, который в жизни видал всякое и уже не удивляется.

Я мысленно закатил глаза. «Кот-то ваш» звучало так, будто я часть интерьера, вроде напольных весов или связки сушёной крапивы.

Лидия обернулась. В её взгляде и правда мелькнуло что-то похожее на нежность — совсем на секунду, пока она не вспомнила, что нежность полагается прятать за строгостью.

— Сидит, — сказала она. — И ворчит. Но пользу приносит.

— Особенно когда сидит на прилавке и пугает мышей, — добавила Агата.

— Я не пугаю мышей, я слежу за порядком! — возмутился я. — И вообще, Шурш, подтверди, что я вчера караулил, пока Лидия за травами ходила.

Из-за половицы донеслось неразборчивое, но по тону было ясно: Шурш припоминает мне прошлогодний инцидент с опрокинутой банкой.

Савельич, разумеется, меня не услышал. Но когда он вставал и забирал свой пакет с мятой, то неожиданно протянул руку. Я дёрнулся, но поздно. Его пальцы прошли сквозь меня, как сквозь туман, и Савельич тихо рассмеялся.

— И правда, призрак, — сказал он. — А всё равно кажется, что тёплый.

Я фыркнул и отвернулся. Люди. Вечно они придумывают то, чего нет.

Когда за ним закрылась дверь, и колокольчик звякнул на прощание, Лидия вернулась к столу и, глядя на пустую чашку Савельича, задумчиво сказала:

— Хороший человек. Жаль, что один.

— А ты? — спросил я взглядом и с удовольствием потянулся.

Но Лидия только покачала головой, взяла ступку и снова принялась растирать травы. Движения у неё точные, экономные, будто она не просто толкла сухие листья, а раскладывала по полочкам собственные мысли.

А я вернулся на подоконник, подставляя бок вечернему солнцу, которое пробивалось сквозь пыльное стекло и рисовало на полу жёлтые квадраты. И подумал, что, наверное, ради таких вот дней и стоит быть призраком. Тихо. Спокойно. И чай с мятой. Даже если тебе не наливают.

Вечером мы идём домой. Вернее, они идут, а я просто жду их на кухне — мне не нужно открывать двери, я просачиваюсь сквозь щели, как сквозняк. Дом Вороновых — двухэтажный, серо-голубой, с зелёными ставнями и кованым навесом над крыльцом. На ночь ставни закрывают, и в резных прорезях загорается синий свет — охранные контуры. Красиво, но Лидия говорит — не для красоты. Лавка примыкает к дому, но вход у неё отдельный, так что им нужно пройтись до крыльца, минуя узкий проход, где по утрам всегда лежит длинная тень от навеса.

На кухне тепло. Татьяна уже дома, возится у плиты. Пахнет печёным и мятным чаем, который уже заварен.

Агата садится за стол и мать ставит перед ней тарелку, не спрашивая, голодна ли. Это у них такой ритуал.

— Как книга? — спрашивает Агата, и её рука тянется к сахарнице, чтобы добавить в чай две ложки, хотя бабушка всегда говорит, что одну достаточно. — Та, что привезли из области?

— Сказки семнадцатого века, — Татьяна помешивает что-то в кастрюле, и ложка тихо стучит о край. — Так забавно читать Герои там всегда знают, кто враг, а кто друг. Прямо как по этикеткам: на одном написано «злодей», на другом — «герой» , и ни тебе двусмысленности, ни тебе подвоха.

— А в жизни не так., — вздыхает Агата и вздох этот исходит из самых глубин, где прячутся все подростковые сомнения.

— Не так, — согласилась мать. — Хотя иногда хочется, чтобы было проще. Посмотрел на человека — и сразу понятно, стоит ли доверять. Вот он — надёжный, как старый дуб. Или вот он — опасный, как ядовитый гриб.

Из-под потолка доносится скептическое шуршание. Шурш явно хочет сказать что-то про «наивную молодежь». Но я его опередил:

— Особенно когда враг стоит на пороге с букетом ромашек и просит «чайку попить, замёрз что-то». И улыбается так искренне, что сразу понятно — ничего плохого не задумал.

Татьяна вздрагивает, хотя не слышит меня, и крепче сжимает ложку, а Агата прячет улыбку в край кружки, но глаза у неё становятся живыми, блестящими

Ночью она снова сидит над конспектами. Я устраиваюсь на подоконнике,наблюдая за пустынной улицей, где жёлтые фонари рисуют на асфальте неровные круги, а тишина такая плотная, что слышно, как где-то далеко лает собака. Шурш тихо скрипит балками где-то в стенах — проверяет контуры перед сном, перебирает невидимые нити защиты и время от времени недовольно цокает.

— Не спишь? — спрашивает Агата, не отрываясь от записей. Карандаш в её пальцах двигается быстро, уверенно, оставляя на бумаге строчки, похожие на заклинание

— Я призрак. Я вообще редко сплю.

— Спасибо, что сидишь рядом.

— Не обольщайся. Просто слежу, чтобы ты опять не сидела до рассвета. А то смешаешь потом лаванду с перцем, и у нас вместо успокаивающего отвара получится средство для экстренного прочищения носа.

Она рассмеялась и вернулась к записям.

Уже проваливаясь в легкую дрёму, я услышал ее тихий вздлх.

— Моррис — Агата смотрела в тёмное окно, где за стеклом отражалась её собственная бледная фигура. — Сегодня, когда мы закрывались, я видела кого-то странного.

— Кого именно? — Я приоткрыл один глаз. — Если нашего соседа дядю Толю с вечным вопросом про приворотное зелье, то я уже в курсе.

— Нет, — помотала головой Агата, и прядь волос упала на глаза. — Парня. Стоял на той стороне улицы, у фонаря. Просто смотрел на лавку. Минут пять, не меньше. Потом засунул руки в карманы и пошёл в сторону старого моста.

— И что тебя смутило? Может, просто заблудился? У нас тут городок, все друг друга знают, но чужаки иногда заходят — туристы, там, или грибники.

— Он был в одной толстовке, а вечером же холодно. И ещё — она морщит лоб, подбирая слова. — Когда отошёл от света, мне показалось, что за ним кто-то идёт. Может, конечно, показалось

Я задумался. Кончик хвоста чуть дернулся, но он у меня всегда ведёт себя как хочет, особенно когда я волнуюсь.

— Лицо разглядела?

— Только силуэт. Высокий, широкие плечи. Молодой вроде. Волосы светлые. И слегка прихрамывает.

— Нет, — она качает головой. — Только силуэт. Высокий, плечи широкие. Вроде молодой. Волосы светлые. И чуть прихрамывает — он когда пошел походка такая..

— Молодой, — я помолчал, прикидывая варианты. — Ладно. Если он появится снова, скажешь. У меня на лица память плохая, зато на запахи и повадки отличная.

Она выдыхает — с облегчением, будто сбросила с плеч то, что не решалась сказать вслух. И возвращается к блокноту, но уже спокойнее.

Я зевнул и закрыл глаза, но сон не шёл. Что-то мне не нравилось в этой истории с незнакомцем. В нашем городке случайных прохожих не бывает — каждый друг друга в лицо знает, даже те, кто живёт на окраине. А тут — молодой, хромающий и в лёгкой одежде, да ещё и с тенью за спиной

Надо будет завтра Шурша расспросить. Хранитель дома должен чувствовать чужаков на подходе к их владениям.

Глава 2

Утро в лавке начинается одинаково: Лидия перебирает сушёные корни в подсобке, перед ней раскрыт гроссбух с заказами на сегодня. Вечером они с Агатой заряжали амулеты, а настои и сборы Лидия решила сделать с утра, до открытия, пока клиенты ещё не начали осаждать порог.

В комнате плывёт запах лаванды, чабреца и ещё чего-то неуловимого — того самого, что возникает только когда Лидия творит заговоры, и этот запах щекочет ноздри даже мне, призраку, хотя по идее у меня вообще не должно быть ноздрей. Не знаю, как люди, но для меня любая магия пахнет по-своему: любовный приворот отдаёт сладкой горечью, защитный круг — металлом и озоном, а заговор на сон — старым одеялом и молоком.

Я устраиваюсь на подоконнике с видом повелителя вселенной и наблюдаю за улицей. Небо сегодня серое и плотное, как старое одеяло, которое прабабка завещала ещё в позапрошлом веке, — явно будет дождь, и не просто дождь, а тот самый затяжной, противный, когда вода просачивается даже сквозь закрытые окна и оседает испариной на стёклах, залезает в углы и заставляет Шурша ворчать громче обычного.

Терпеть не могу дождь.

Сырость — это когда шерсть, будь она материальной, слипается, а так — просто мерзко на душе. Лучше уж зима, когда всё честно замерзает, или лето, когда можно греться на подоконнике, не боясь, что сквозняк пронесёт тебя сквозь стену. Всё лучше вместо этакой скукоты

— Моррис, слезай с подоконника, — говорит Лидия, выходя из подсобки с охапкой сушёной полыни. — Клиенты увидят твои отпечатки на стекле и решат, что у нас кот.

— У вас и есть кот, — напоминаю я, послушно перебираясь на прилавок. — Просто мёртвый. Это придаёт заведению шарм, между прочим. Не в каждой лавке есть персональный призрачный хранитель.

Я гордо вытягиваюсь

— Ещё хуже, — буркает она, раскладывая полынь по бумажным пакетам. — Живой кот хоть мышей ловит и не философствует на тему бытия.

Я не отвечаю. Следов я, к слову, не оставляю — если сам того не захочу, могу даже в розетку залезть и не закоротить. Но Лидии проще думать иначе, что я оставляю разводы на стекле. С Лидией вообще проще соглашаться, чем спорить.

Из-под половицы доносится скрипучее, как старая дверь на ржавых петлях:

— А я говорил: надо было кота живого завести. Живые хоть мышей ловят, а от этого только шум и никакой практической пользы.

— Я лучше любого живого кота, — возмущаюсь я. — И мышей бы ловил, если бы они тут водились.

— Мыши умные, — хихикает Шурш. — От призраков удирают быстрее, чем от химии.

— Ба, тебе помочь? — кричит Агата, заглядывая в дверь с растрёпанными волосами, которые она так и не причесала после сна. Ей дали задание прополоть огородик за лавкой, где растут особо редкие травы, сорняки же лезут как на дрожжах. Она это дело не жалует, но из двух зол — сад или переписывание конспекта по лунным фазам — выбрала меньшее, то бишь землю.

— Нет, занимайся, — отзывается Лидия, не поднимая головы. — Потом тему повторим, с тебя взаимодействие воды и огня в настойках.

А я говорил, что так и будет.

Агата закатила глаза, сдёрнула с полки садовые ножницы и исчезла за домом.

Через полчаса она вернулась — руки в земле по локоть, на щеке грязный развод, в волосах застрял сухой листок. Вымылась у раковины, буркнула что-то про «сорняки бессмертные» и уселась на подоконник с конспектом. Тема сегодня — «Взаимодействие лунных фаз с травяными настоями». Тоска зелёная. Я бы на её месте лучше почитал про взаимодействие подростков с домашними обязанностями, но кто меня спросит.

В половине десятого звякнул колокольчик — и я узнал посетительницу ещё до того, как она открыла рот. Маргарита Степановна, бывшая учительница музыки, ныне пенсионерка с активной жизненной позицией и не менее активным желанием всё контролировать включая кошек, мужа и внуков. Сегодня в новом розовом пуховике, который делает её похожей на ожившую зефирку, причёска уложена с такой тщательностью, что ясно: человек готовится к важному событию

— Лидия Петровна, здрасте! — прощебетала она, отряхивая с рукавов несуществующую пыль. — Есть у вас что-нибудь от волнения? Завтра внук женится, а я боюсь, что разревусь на весь ЗАГС, как та норовистая корова. Навзрыд, представляете?

Лидия оглядела её поверх очков:

— Пустырник с мелиссой. Три капли под язык за полчаса до росписи. Но плакать всё равно будете, Маргарита Степановна.

— Ой, а что ж делать-то? — всплеснула руками Маргарита Степановна, и браслеты на её запястьях зазвенели, как колокольчики

— Гордиться. И красивый платок носовой взять.

Следом ввалился дядька, от которого пахнуло знакомым: старая кожа, табак и мазь из лавки. Николай с Верхних выселок. Спина у него болела всегда, к врачу не ходил принципиально, а к Лидии — с удовольствием: «После вашей мази я как огурчик, честное слово». Сегодня огурчик выглядел помятым — кряхтел и держался за поясницу.

— Опять? — спросила Лидия.

— Дак огород же, — Николай виновато развёл руками, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на детскую обиду. — Вчера в дом захожу — мазь-то кончилась, а я как без рук. Дайте ещё баночку, а то картошку не выкопаю.

— В больницу вам надо. — отрезала Лидия, плотно закручивая крышку небольшой банки. — И в огороде поменьше копаться.

— Да как же без огорода-то А больница — это день потерять, там очередь, там анализы — покачал он головой, принимая баночку и заворачивая ее в какую-то тряпку, — Благодарствую.

Потом забежала Катерина из дома напротив — молодая мама с младенцем в жёлтом комбинезоне. Пахло от неё недосыпом, грудным молоком и слабым настоем фенхеля, который она, видимо, пыталась применять сама, но потерпела фиаско. Лидия молча выложила на прилавок пузырёк укропной воды, мешочек с заговором на младенческий сон и сухую ромашку для ванночек. Катерина выдохнула — будто ей не травы дали, а билет в санаторий.

— Ты хоть спишь? — спросила Агата, оторвавшись от конспекта и в голосе её послышалась искренняя жалость, смешанная с ужасом перед будущим.

— В перерывах, — слабо улыбнулась Катерина. — Спасибо, девочки.

Агата проводила её взглядом, полным смеси любопытства и сочувствия, и что-то пометила в блокноте. Спорим, вечером будет выяснять у Лидии состав заговорённого мешочка.

Наступила пауза — та самая редкая минута, когда в лавке никого нет, и можно перевести дух. Я перебрался с подоконника на прилавок, с прилавка — на стул для посетителей и свесил хвост.

Солнце наконец просочилось сквозь низкие облака и заплясало в пылинках, которые кружились в воздухе, как пьяные мотыльки, и от этого в комнате стало почти уютно.

Из-под пола раздалось задумчивое:

— Вот раньше люди с головной болью по лавкам не бегали. Болит голова — значит, думал лишнее. Ложись спать и не выдумывай. Или работай. Когда работаешь, думать некогда.

— А сейчас? — спросил я, заранее зная ответ.

— А сейчас думать не перестают, а спать не хотят. И удивляются ещё.

Пока он ворчал, зашла последняя перед обедом — баба Нина, соседка с соседней улицы. Маленькая, сухонькая, в платке, завязанном под подбородком так туго, что, кажется, она сама себя держит в руках. Пришла за травами «для сердца и нервов одновременно».

— А нервы от чего? — спросила Лидия, взвешивая пустырник.

— От жизни, — вздохнула баба Нина. — — Зять у меня — золотой человек, правда. Но когда он дома, я вся как натянутая струна — только он шаг ступит, а у меня уже сердце в пятки уходит. Уходит — отпускает. И все говорит, говорит... А что говорит – непонятно. –старушка достала кошелек, такой же старенький как она сама. – Сделай мне такой сбор, чтобы золотого человека в доме выдерживать.

— Сделаю, — кивнула Лидия. — И совет бесплатный: не держите в себе. Скажите, что вам тишина нужна а не его разговоры о политике.

— Обидится, — покачала головой баба Нина, и платок на ней дрогнул.

— Обидится.

— Не обидится. Он же золотой.

Баба Нина усмехнулась, забрала пакетик и ушла, качая головой — то ли в знак согласия, то ли в знак того, что ничего не изменится.

Когда дверь за ней закрылась, и колокольчик звякнул на прощание, Агата потянулась так, что хрустнули плечи, и спросила с неподдельным любопытством:

— Мне кажется, или они все жалуются на одно и то же? Нервы, спина, давление.

— Не на одно и то же, — возразил я. — А на жизнь. Просто у каждого она болит по-своему.

— Философ, — скрипнул Шурш из стены. — Хвостатый Шопенгауэр.

— Завидуй молча.

Агата подошла к прилавку и заглянула через плечо бабушки в гроссбух.

— Всё те же проблемы, всё те же отговорки, — задумчиво сказала она, листая страницы и водя пальцем по строчкам. — Люди не меняются, бабушка. Те же жалобы, что и сто лет назад.

— Ещё как меняются, — возразил я с умным видом. — Раньше говорили «знахарка» и крестились, теперь — «натуропат» и лайкают в соцсетях. Раньше «порча», теперь — «энергетический сбой». Суть одна, а упаковка разная, как у конфет.

— Слова другие, суть та же, — заметила Лидия, перевернула гроссбух и вдруг строго глянула на внучку, которая стояла, согнувшись над прилавком в три погибели. — Не горбись. Нормально спросить не можешь, когда что-то хочешь узнать?

Агата выпрямилась, как солдат по команде «смирно», и в глазах её мелькнул испуг, что бабушка сейчас закатит лекцию о правильной осанке.

— Да всё понятно, ба.

— Раз понятно, расскажи-ка, что входит в заговор для сна. — Лидия закрыла гроссбух и скрестила руки на груди, приготовившись слушать.

Агата задумалась. Этого они точно ещё не проходили, но Лидия иногда устраивала такие мозговые штурмы — чтобы внучка училась анализировать.

— Лаванда, мелисса... — она подняла глаза к потолку и, видимо что-то вспомнив, уверенно продолжила: — Полынь, рябина... чертополох?

Лидия кивнула и потянулась к полке, где лежал её гримуар.

— В целом, верно. Состав длиннее, может меняться. Почему?

— Зависит от задачи, цели, времени... — Агата выпалила это так, будто сдавала экзамен, и даже щёки у неё порозовели.

— И возраста, — добавила Лидия. — Да, всё так. — Она открыла старую книгу. — Вот заговоры. Учи. Переписывать не дам.

Я тут же переместился на плечо Агаты — в прямом смысле, мои полупрозрачные лапы упёрлись ей в ключицы, и я сунул нос в книгу, от которой разило столетиями и затёртыми пальцами. Интересно же! И магия от неё пахла так вкусно, что хотелось лизнуть страницу, хотя я и без того знал, что вкус будет напоминать пыль и чернила.

— Не подглядывай, — Агата дёрнула плечом, пытаясь скинуть меня.

— Я призрак. Мне положено подглядывать, — парировал я с достоинством. — В должностной инструкции записано.

Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату и лавка начала погружаться в полумрак, зашла женщина с необычным запросом, от которого даже я навострил уши.

— Лидия Петровна, а у вас есть что-нибудь чтобы муж в телефоне меньше сидел? — спросила она с такой интонацией, будто просила яд.

Лидия замерла посреди движения, держа в руке пучок мяты.

Я привстал, потому что редко её застают врасплох — обычно она на любой вопрос отвечает без запинки.

— От игромании? — уточнила она, медленно опуская мяту на стол.

— Не только. Он из телефона вообще не вылезает — утром новости, днём ролики, вечером игры, ночью лайки. Я с ним уже неделю нормально, по-человечески, поговорить не могу: он только «угу» и «потом».

— А вы пробовали просто забрать телефон? — съязвил я, хотя никто меня не слышал. — Или роутер выключить и сказать, что магия кончилась?

Лидия, разумеется, сделала вид, что меня нет, но сказала почти то же самое, только вежливее:

— Попробуйте для начала договориться. Полчаса утром на новости, час вечером на отдых, а в остальное время — семья и живые разговоры. Иногда это работает лучше трав.

— Договаривались уже, — женщина вздохнула с безысходностью. — Он кивает, улыбается — и опять за своё, как только я отвернусь.

— Тогда вам, извините, не травы нужны, а семейный психолог. Или новый муж, — отрезала Лидия, но тут же смягчилась и потянулась к полке с наборами для чая.

Женщина вздохнула. Но травы всё же купила — «хотя бы для успокоения нервов».

Я проводил её взглядом и обратился к Шуршу:

— Вот видишь, а ты говоришь, люди не меняются. Раньше мужики в кабаке сидели, теперь в телефоне. Те же яйца, только в профиль. Прогресс, называется.

— Это не прогресс, — проскрипел хранитель откуда-то из-под потолка. — А дег-ра-дация. В кабаке хоть с живыми людьми общались, а тут — с бездушным стеклом.

Агата рассеянно глянула на меня и перевела взгляд на окно. Я тоже посмотрел. За окном начало темнеть, вдоль улицы один за другим зажигались фонари, их желтоватый свет дрожал в мокром асфальте, и от этого улица казалась уютнее, чем была на самом деле. Проехал автобус, и снова всё стихло.

— Нет там никого, — я уселся и обернул лапы хвостом. — Я бы почуял.

— Да, вижу, — но она продолжала смотреть в темноту, и я ещё раз осмотрел окрестности: в соседнем доме загорелись окна, Лидия включила свет в лавке, и на стекле отразились наши расплывчатые силуэты.

Я решил подкинуть Агате работы, чтобы отвлечь её от призрачных незнакомцев:

— Может, поможешь бабушке с порядком? А то стоишь как памятник самой себе.

— Я думаю, — огрызнулась она, но в голосе не было злости — скорее усталость.

— О чём?

— О разном.

— Ага. О разном светловолосом и прихрамывающем, — съязвил я, и она покраснела до корней волос, схватила тряпку и демонстративно принялась вытирать подоконник с таким усердием, будто готовила его к хирургической операции.

Но от окна так и не отошла — вытирала одно и то же место с упорством, достойным лучшего применения.

Ближе к закрытию в лавку заглянула Татьяна — уставшая, с пятнами клея на пальцах, которые въелись под ногти, и запахом старой бумаги в волосах, смешанным с типографской пылью. Она выглядела так, будто провела день не в мастерской, а в подвале, где хранились столетние архивы, и даже походка у неё была слегка шаткой.

— Мам, у нас есть что-нибудь от запаха? — обратилась она к Лидии, и голос её звучал глухо. — Принесли сегодня книгу семнадцатого века. Пахнет так, будто её сто лет в подвале держали, с мышами и плесенью. А завтра заказчик должен зайти.

Я зевнул. Если семнадцатого, то могли и двести держать, кто им запретит.

— Шалфей и мята, — не задумываясь ответила Лидия, уже протягивая руку к полке. — Разложи рядом с книгой, но не на страницы — пятна могут остаться, испортишь работу. И проветри комнату как следует, открой окна настежь, даже если холодно.

— Уже проветриваю, — Татьяна провела рукой по лбу. — Но запах въедливый. Будто книга не просто отсырела, а... — она поморщилась, подбирая слова, — будто в ней что-то неприятное осталось.

— От старых книг всякое может исходить, — кивнула Лидия, отвешивая травы на старых медных весах. — Не только запах пыли и чернил. Люди читают, переживают, оставляют эмоции на страницах, как отпечатки пальцев. Накапливается за века, особенно если книга была дневником.

Я переступил лапами и ткнулся носом в джинсы Татьяны, принюхиваясь. Никакой неприятной магии, только старая бумага, клей и пыль. Я чихнул.

— Что за книга-то? — спросила Агата, отвлекшись от окна, и добавила тихонько, – будь здоров.

— Дневники помещика какого-то, — Татьяна пожала плечами, сделав вид что не заметила последних слов дочери. — Хозяйство, расходы... обыденно. Но почерк странный: то аккуратный, то будто в лихорадке писал. И чернила местами расплылись.

— От сырости? — уточнила Лидия.

— Не знаю, — Татьяна развела руками, и клей на пальцах блеснул в свете лампы. — И нескольких страниц не хватает, вырваны прямо у корешка. Вот как так можно с книгой-то — пожаловалась она.

— Вырванные страницы? — я поднял голову на Татьяну — Да сколько угодно. Люди вечно что-нибудь выдирают из старых книг: кому на заметку, кому на растопку, кому картинка понравилась. Удивительно, что не половину.

Агата покосилась на меня, но промолчала.

— Работать с ней неприятно, — тихо добавила Татьяна, прижимая пакетик с травами к груди. — Будто кто-то через плечо смотрит.

Лидия нахмурилась:

— Защиту поставила?

— Зачем? Я же не...

— Татьяна, — голос Лидии стал строже, — ты от дара отказалась, но голова-то на плечах осталась? Старые вещи накапливают энергию. Особенно те, куда много эмоций вложено. Хотя бы простой контур.

— Хорошо, — тихо согласилась Татьяна, потирая глаза. — Что-то я... наверное, просто переутомилась.

— Держи, — Лидия протянула ей тонкий браслет, сплетённый из разноцветных нитей с мелкими камушками, которые тускло мерцали в свете лампы. — Это защитный амулет. Магии от тебя не требует, сам сработает, если что-то пойдёт не так. Перчатки, надеюсь, есть?

— Есть, я их всегда надеваю на работу, — Татьяна взяла браслет и надела на запястье с почти благоговейной осторожностью. — Не настолько я ещё поглупела

Лидия промолчала.

Татьяна ушла, унося травы. Я посмотрел ей вслед и задумался.

Вырванные страницы — дело житейское, всякое бывает. Но вот что интересно: Татьяна — человек неодарённый и обычно к таким вещам глуховата. А тут — «будто кто-то смотрит».

Может, просто книга старая, рассохлась, плесень где-то завелась — вот и мерещится. А может, и правда что-то в ней застряло: люди веками в дневники такое выливают, что бумага пропитывается. Не магия даже — так, остаточный след. Как запах духов, который держится в шкафу ещё месяц после того, как флакон убрали.

— Эй, Шурш, — позвал я. — Ты что-нибудь чувствуешь? странное?

— Я всегда чувствую странное, — проворчал дом откуда-то сверху. — Вопрос в том, какую именно странность ты имеешь в виду.

— Ну вот книгу Татьяне принесли. Она говорит — неприятная.

— Может, просто осень, — раздраженно предположил Шурш, и в его голосе послышалась усталость четырёхсот лет. — Время года дурацкое. То дождь, то солнце, то ветер. Людей штормит, вот и придумывают себе страхи. Книга — она и есть книга.

— А если он не в книге, а в доме? — спросил я, прищурившись.

— Тогда бы я его уже выгнал, — отрезал Шурш. — Ты слишком много думаешь, Моррис. Это от безделья. Лучше бы мышей проверил, а то они опять грызут провода в подсобке.

Я хмыкнул. Возможно, он прав, и я накручиваю себя. В конце концов, у нас тут не детективное агентство, а лавка трав, и если каждой странности уделять внимание — никаких нервов не хватит, даже если ты призрак.