# Бодров

Любовь Юрьевна Аркус

В книгу вошли сценарии актера и режиссера Сергея Бодрова, а также фрагменты бесед со знавшими его людьми и некоторые материалы к его биографии.

За помощь в подготовке книги издатель выражает особую благодарность Валентине Бодровой, Сергею Бодрову-старшему и Сергею Сельянову. В оформлении использованы фотографии из семейного архива Сергея Бодрова и архива кинокомпании СТВ.

© 2020 Кинокомпания СТВ

© 2020 Центр культуры и просвещения «Сеанс»

## Вступление. Дмитрий Быков. Сергей Бодров – Связной[1]

1

Русская политкорректность отвратительна. На Западе она тоже лицемерна и малоприятна, но там она все же базируется хотя бы на уважении к меньшинствам или историческим катастрофам. А у нас преобладает забота не о чужой травмируемой психике, а о личной репутации. Именно поэтому наша нынешняя жизнь так безнадежно запутана и все в ней так перемешано. Давайте договоримся, по крайней мере в этом тексте, называть вещи своими именами, и пусть это никого не оскорбляет. Иначе нам никогда не понять феномена Сергея Бодрова, к постижению которого мы ни на шаг не приблизились за четыре с лишним года, отделяющие нас от его трагической гибели.

Бодров погиб на съемках фильма «Связной», сценарий которого он написал сам. Съемки шли трудно. Немедленно возникла легенда о кавказской тематике этой истории, о том, что Бодров якобы стал «Кавказским пленником» – очередным русским, которого притянули, пленили и убили горы. Выстроился предсказуемый романтический ряд культовых героев русской молодежи – и то сказать, гибель на Кавказе, от русской или чеченской пули, реже от стихии, как раз и служит рыцарю последней легитимацией. Раз герой – должен гибнуть на Кавказе, как Марлинский, Одоевский, Лермонтов, Бодров, как романтический прапорщик Олега Меньшикова в «Кавказском пленнике» Бодрова-старшего. Кавказ в русском сознании – символ, тянущий не на одну диссертацию. Его следует покорять, иначе мы не мужчины, – но чтобы покорить его, надо стать, как он. А этого мы не сможем никогда, ибо это значило бы предать свою мужскую белую сущность. Поэтому максимум того, что можем мы сделать как мужчины, – это на нем погибнуть: высшее проявление мужества, приравниваемое к окончательной победе. Интерпретировать все это в таком полувоенном духе – учитывая еще и боевое название картины – было столь соблазнительно, что Бодров так и попал в реестр жертв и покорителей Кавказа, хотя снимал там несколько обрамляющих и, в общем, проходных эпизодов. Кавказский характер, конечно, присутствует в «Связном» – но интерпретируется скорее иронически, в духе Балабанова, к чьей традиции Бодров по понятным причинам гораздо ближе, чем к лермонтовской или юле-латынинской.

История совсем про другое, и она для меня объясняет личность Бодрова лучше, чем многие реальные факты его биографии. После «Сестер» она неожиданна. «Сестры», по-моему, были высшим достижением Бодрова в кинематографе – здесь ему удалось нечто принципиально новое, более важное, чем актерская работа в «Братьях». С «Братьев» и приходится начинать, поскольку именно после них Сергей Бодров стал Культовым Русским Героем. Именно они не только дали ему стартовый капитал зрительской любви (который, впрочем, можно было и профукать первой же провальной картиной), но и поставили перед труднейшей задачей – личное высказывание с такого пьедестала неизбежно поверялось бы образом Данилы Багрова, и надо было дистанцироваться от него, сохранив кредит зрительского доверия. Остаться Данилой, перестав быть им, – задача, по сути, невыполнимая. Тем интереснее, как Бодров с ней справился.

2

«Кавказский пленник», несмотря на участие упомянутого Меньшикова, культовой картиной не стал. Именно из-за пресловутой политкорректности настоящей драмой войны там и не пахло: хорошие русские парни противостояли хорошим чеченским, никто не был виноват. Думаю, что фильм останется в истории кино лишь как первое появление Бодрова-младшего на большом экране. Ремейк этой истории – тоже с пленным офицером, на этот раз настоящим, – сделает все тот же Алексей Балабанов, и он-то, ничего и никого не боящийся, показал прочему миру, как надо снимать про войну. Война идет, не расслабляйтесь, хорошим в ней не бывает никто. Сергей Бодров там сыграл того, кого так и не сумел изобразить культовый Меньшиков: хороша или плоха картина – вопрос отдельный, но стартовая установка тут как минимум более плодотворна.

В «Кавказском пленнике» единственным живым персонажем был как раз бодровский салабон, а единственным запоминающимся эпизодом – его безнадежное противоборство с чеченским борцом: «Аааааа!» – «Ой, боюсь, боюсь, какой страшный». Перед Бодровым-исполнителем там был поставлен вопрос, на который ему потом придется отвечать всю жизнь: на какой твердыне, вокруг какого стержня может собрать себя молодой человек, выросший на руинах? Чего ради ему воевать, за что гибнуть, во имя чего оставаться человеком? Что в нем осталось незыблемого после того, как рухнули все искусственные скрепы? Кстати сказать, этот вопрос до сих пор без ответа – не в тыща же шестьсот двенадцатом годе искать неотменимую нравственную твердыню, на которой должно быть сегодня основано наше, с позволения сказать, самостояние. Можно залакомить, залакировать пустоту гламуром, но обнаружить сколь-нибудь различимый нравственный стержень в русской дряблой трясине до сих пор не удается, потому ни одна конструкция на этом болоте и не стоит дольше ста лет.

«Брат» потому и сделался главным кино девяностых, потому и примирил в этом смысле всех – эстетов, быдло, почти отсутствующий средний класс, – что давал надежду: доказывал, что и в этом безжизненном пространстве, где все символы ничего больше не значат, где обитают главным образом пустоголовые тусовщицы, полусгнившие бомжи и гниды черножопые, возможен Герой с большой буквы. Построен он был, конечно, на самой глубокой архаике: в одной из многочисленных рецензий по выходу фильма точно было подмечено, что последней нескомпрометированной ценностью осталось буквальное родство. Ты мне брат, а вот он – не брат. Все продано, все предают друг друга, но вот это – последнее, на чем можно удержаться. Тогда же Илья Кормильцев говорил о том, что архаика – единственный путь к новой серьезности. Правда, у архаики свои минусы: она, например, никак не соотносится с христианством. С точки зрения архаических ценностей убийство – никакой не грех, а норма, условие собственного выживания, и Данила Багров убивал легко, без угрызений и удовольствия. Но он по крайней мере выживал в этом мире и давал какую-то надежду; он был то новое, ради чего все. По вымороченному балабановскому Петербургу туда-сюда сновал пустой трамвай – пустой в буквальном смысле, лишенный всякой начинки: лучший кинематографический символ эпохи за последние двадцать лет. Но он ездил, не стоял.

«Брата 2» многие числили по разряду эпатажа, называли даже пародией на «Брата 1», – на самом деле там содержалось важное дополнение к предыдущему диагнозу. Бодровский воин, не стесненный никакими нравственными запретами, управляемый лишь простейшими инстинктами родства и боевого товарищества, оказывался практически непобедим: сама Америка, оплот западной цивилизации, под ним трещала. Балабанов развивал свою главную тему – победимость всего: сам-то он еще человек старой культуры, не чуждый даже некоторой сентиментальности, – но он видит, как эта культура хрустит под натиском нового варвара, и с готовностью переходит на его сторону. Потому что пустота эта неотразимо обаятельна – и не зря он позвал воплощать ее именно Бодрова с его природной харизмой и незабываемой улыбкой. Неважно, что такая улыбка бывает главным образом у хороших аэропортовских мальчиков с искусствоведческим образованием. Символ ведь, тут не до буквальных соответствий. Новое варварство, возросшее на обломках двух великих культур – православной и коммунистической, – пришло и побеждает, и Россия влюбилась в такой образ нового варвара, потому что это тебе не мордатый браток из «Бумера» и даже не ласковый Саша Белый из «Бригады». Это настоящая сила, сопротивляться которой не может ни Ирина Салтыкова, ни сама Америка, ни даже собственный его создатель.

Данила шагал по России триумфально. Явился даже лозунг «Комсомольской правды»: «Данила – наш брат, Путин – наш президент». Пустотность обретала символику; в этом смысле глубоко прав Леонид Кроль, написавший, что «Путин контактирует с внутренней пустотой каждого из нас».

3

Само собой, в качестве и от имени Данилы Багрова снимать свое кино Сергей Бодров не хотел. Такое кино, вероятно, больше всего напоминало бы сны Бананана из первой «Ассы» – стрельба, музыка, цветные пятна. Прикольно. Бодров снял «Сестер», умудрившись угодить всем: и ценителям, и толпе собственных фанов. Картина вышла очень компромиссной, что и закладывалось в замысел, – но вместе с тем намечала развитие Багровского образа.

«Детские годы Багрова-брата» остались позади. В новой картине он появлялся эпизодически – «Ловцом во ржи», юношей из странной фантазии Холдена Колфилда. Вот девочка, на первый взгляд такая же пустая, как балабановский трамвай; всех ценностей у нее – видеокассета с концертом Виктора Цоя, неотразимого дикаря поздних девяностых. За это дикарство, шаманство, азиатство его и любили больше, чем утонченного БГ и неистового Кинчева вместе взятых. Цой был посланцем древней, ритуальной культуры – не зря в заплеванных видеосалонах столько народу следило за похождениями воинов ниндзя и кудесников Шаолиня. Теперь девочка из нулевых – нулевых причем во всех отношениях – восторженно следила за ним, признавая единственно подлинным из всего, что ее окружает. Но «Сестры» потому и были так хороши, что давали надежду; в этой дикарской девочке, больше всего любившей стрелять, проклевывалось человеческое. Это выражалось не только в том, что ей мало было богатства и внешнего преуспеяния, не только в тоске по чему-нибудь вечному и великому, – но и в том, что она умудрялась полюбить свою младшую, прижитую от бандита и действительно очень противную сестру. Больше того: в картине Бодрова был юмор, а юмор – свойство высокоорганизованных существ. В этом смысле один финал с индийским танцем двух девочек чего стоит. Ведь этот танец, кстати, уже не ритуальный, знак сложнейшей и тончайшей культуры: еще не христианской, конечно, но уже и не дикарской.

Бодров давал надежду именно потому, что прозревал начатки новой нравственности в человеке, которого уж точно ничто на свете не принуждает быть хорошим: в железной девочке, которая без этого железа просто не выжила бы. Что у нее за стержень? Ненависть. Ненависть к одноклассникам, ценящим только бабло, бандитам, влезшим в ее семью, врунам, захватившим власть и телевизор; но вдруг оказалось, что эта девочка-солдат катастрофически неспособна на убийство, нарочно стреляет мимо! Вдруг выяснилось, что она любит не только оружие! Оказалось, что она может любить не только мертвого Цоя – есть у нее и живой кумир, и хотя на его роль Бодров недемократично назначил себя, в таком решении был резон. Оказалось, Данила Багров перестал быть киллером. Решив все свои проблемы, обзаведшись большими деньгами и крутой охраной, он превратился в доброго пастыря. Что интересно, в сценарии он не такой – обычный блондин с черными бешеными глазами. Но Бодров счел нужным сыграть его лично – не только обозначив преемственность, но и подчеркнув новую ипостась прежнего героя. «Если кто тронет, мне скажешь».

Важно было еще вот что: «Сестры», помимо этого вполне оптимистического месседжа о постепенном нарастании человеческого в дикарской пустотной личности нулевика, были просто хорошим фильмом. С точными репликами, узнаваемыми пейзажами, живыми людьми в кадре. Бодров-режиссер не желал выезжать на успехе Бодрова-актера. Бодров-сценарист не желал подражать Балабанову. Бодров – автор проекта – не ограничивался ученичеством у Сельянова. Он доказывал свою профессиональную состоятельность: крепкий сюжет, минимум пафоса, точный кастинг (именно эта картина запустила на звездную орбиту самую востребованную актрису тинейджерского поколения – Оксану Акиньшину. Ее союз со Шнуровым – тоже самым востребованным персонажем эпохи – оказался более чем символичен).

Данила вырос и кое-чему выучился. Пустой трамвай постепенно заполнялся – людьми, а не призраками. Появилась надежда, что варвар в конце концов очеловечится, что это путь всякой плоти и что иначе не бывает – вот за что полюбили «Сестер».

И тогда Бодров взялся за «Связного».

4

Тут надо напомнить, что в последние годы он активно занимался «Взглядом» – это тоже была знаковая программа, попытавшаяся повторить успех конца восьмидесятых. В конце девяностых Сергей Кушнерев и Александр Любимов безошибочно угадали нового культового героя и позвали Бодрова. Именно «Взгляд», еженедельное общение с многомиллионной аудиторией, выезды в города, съемки сюжетов о беспризорниках – были решающим фактором в эволюции Сергея Бодрова. В его программе часто появлялись бездомные дети, их куда-то пристраивали, что-то для них собирали, – и мир городского дна, думается, засасывал его бесповоротнее, чем пресловутый Кавказ. Это был куда более опасный материал.

Я не возьмусь реконструировать склад и ход мыслей Бодрова, – он был человек закрытый, – но, думается, свою миссию он воспринимал так: коль скоро ему, успешному, состоявшемуся, сыну известного режиссера (тоже снявшего сильный фильм о беспризорниках «СЭР»), удалось стать кумиром этих бесправных, забитых, отверженных, – его человеческий и творческий долг состоит в том, чтобы выступить связным между их миром и нашим благополучным существованием. Его долг – рассказывать о жизни отбросов и парий, возводить мост между их подпольным и нашим сытым существованием, внедрять среди элиты моду на добро; коль скоро ему – странной игрою случая – выпало цементировать общество так же, как Путин сцементировал его на пустом месте в двухтысячном году, надо по крайней мере внедрять общие ценности. И тогда все постепенно станет хорошо.

Что самое ужасное – такой ход мысли абсолютно логичен. И чем искать какие-то – вполне абстрактные – идеологические или теоретические скрепы для страны, человеку состоявшемуся и авторитетному лучше и проще собственным примером склонять зрителя к добру. Что тут удивительного? Впрочем, можно было догадаться о том, что такое добро по результату паллиативно, а по сути чрезвычайно опасно, поскольку повышает самоуважение сытого класса без должных на то оснований; ни одной проблемы оно не решает, общества не цементирует, количества беспризорных не убавляет. Я проследил за несколькими судьбами этих беспризорных – кстати, «Новая газета» подробно освещала историю мальчика, сыгравшего главную роль в «СЭРе» Бодрова-старшего, и коллективные усилия кинематографистов и журналистов не спасли-таки этого героя от возвращения в придонный слой. Думаю, что никто или практически никто из героев, о помощи которым рассказывал «Взгляд», после вмешательства программы в их судьбу не зажил нормальной жизнью: разовыми вмешательствами такие вещи не решаются. Романтизация беспризорного быта, к сожалению, тоже ни к чему хорошему не ведет: беспризорники – вовсе не те маленькие хитрые ангелы, о которых с той же слюнявой фальшью писала все та же либеральная (да и не только либеральная) пресса. Самоуважение благотворителей поднимается, но воз с места не трогается: нужна общегосударственная программа, сколь бы скучно это ни звучало. Нужен, пардон, другой климат в обществе. Ценности нужны – идейные, а не поведенческие. Добро добром, а надо еще и во что-то верить, и закон соблюдать, и четко понимать, каковы причины нашего всеобщего одичания; вот почему лозунг «Данила – наш брат, Путин – наш президент» так фальшив и в отдаленной перспективе опасен. На поверхности все гладко, внутри копится гной, самомнение растет, проблемы не решаются – таков интеллектуальный и эмоциональный пейзаж 2002 года, когда погиб Бодров; сейчас все это уже полезло на поверхность.

5

В «Связном» я увидел попытку рассказать жизнеутверждающую сказку о «Людях бездны».

Бодров и тут пытался идти дальше, прорываться за флажки – ему надоел реализм, захотелось жанровой новизны, он щедро вводит в «Связного» фантастику и гротеск. Роковая девушка Катя, влюбленная в милиционера, который ее задержал, и наделенная волшебной способностью открывать замки; романтический милиционер на титановых протезах, а по сути, на глиняных ногах; безумно влюбленный в Катю театральный режиссер, заодно по заказу бандитов инсценирующий расправы; таинственный мальчик- беспризорник, уличный ангел, наделенный способностью связывать людей; заговоренная квартира, в которой прячутся монстры… Несмотря на то, что большинство сюжетных загадок разрешается и все нити связываются, вся эта история оставляет впечатление искусственности; мир городского дна в ней клиширован, картинен. Я по себе знаю, как трудно вырваться из круга этих тем – если много пишешь о мусоре, он тебя преследует; стоит раз вырваться из своего круга и прикоснуться к чужому, как этот чужой мгновенно засосет. Начнешь копаться – уже не выберешься. На моих глазах так засосало многих. Человек слаб и не может в одиночку справиться с тем, чем должно заниматься все общество. Думаю, что Сергея Бодрова в конечном счете погубил не Кавказ, а именно трагическая роль связного, обреченного разрываться между миром нормы и придонным слоем, который, кстати, все толще. Хотя на самом деле я не сторонник мистики в таких вещах: погубил его ледник в Кармадонском ущелье. А вот картину, которая так и не была снята, с самого начала губило именно это несоответствие: о людях бездны нельзя рассказывать сказки. Получается вопиющее смешение жанров, оскорбительное и для сказок, и для бездны. При этом благородство намерений Сергея Бодрова не вызывает у меня ни малейших сомнений. Он был человеком с больной совестью, осознававшим свою беспрецедентную удачливость как вину. Шутка ли – у него с лету получалось все, за что он едва брался: искусствоведение, актерство, режиссура – пожалуйста! В двадцать семь лет – культовый герой, символ поколения, любимец страны, красавец, счастливо женат; что делать? Как жить такому человеку в чудовищно неблагополучном мире, неблагополучном прежде всего социально, невыносимом для стариков, детей, для самых уязвимых и беспомощных? Естественный выбор – попытаться стать связным между дном и элитой; Бодров ничуть не переоценивал себя, полагая, что в тогдашних условиях это было по плечу ему одному. Никто другой – включая Путина – не был для этого общества настолько своим: ведь Бодрова с полным правом воспринимали как своего и коллеги по «Взгляду», и собратья по киноцеху, и многочисленные железные девочки, про которых он снял «Сестер», и их малолетние сестры, и даже их бандитствующие отцы. Он не учел только, что между Багровым и Бодровым есть некая разница, что Багрова любят как раз за пустоту, делающую его универсальным героем, и что попытка наполнить эту пустоту добротой обречена на неудачу. Нельзя не признать авторский побудительный мотив благородным и прекрасным – просто Сергей Бодров, кажется, не совсем понимал, что значит быть связным.

Быть связным здесь может либо совершенно пустой, либо мертвый. Потому что все, обладающее хоть каким-то внутренним содержанием, немедленно раскалывает страну, начисто лишенную общих ценностей. Вот почему так стремительно дробятся до атомарного уровня любые наши партии и ссорятся все единомышленники. Герой должен либо молчать, как Данила, либо погибнуть, как Цой.

Я думаю, что Сергей Бодров взвалил на себя неразрешимую задачу. И погиб на пороге осознания этого факта. Результаты этого осознания могли быть чрезвычайно ценны как для искусства, так и для общества. Это был бы первый в постсоветской истории пример добровольного разрушения собственного имиджа, очередная попытка выскочить за черту; Бодров обречен был распрощаться с Багровым и заодно похерить любые попытки паллиативными мерами справляться с социальной катастрофой; возможно, именно пример Бодрова – человека действительно умного – заставил бы страну всерьез задуматься, отказаться от повторения бессмысленных лозунгов и начать искать реальную почву для объединения, чтобы отпала необходимость в связных… но все это остается в сослагательном наклонении.

Шок от трагедии в Кармадонском ущелье оказался так силен, что осмысление судьбы и творчества Сергея Бодрова отодвинулось на неопределенное время.

6

Сегодня, кажется, время для этого осмысления пришло. В России так и не появилось фигуры, сопоставимой с Бодровым по универсальности востребования. Как всегда бывает в сообществах, переживающих серьезный кризис, социальные страты все более изолированы друг от друга. Все поделилось на фракции, как молоко в сепараторе или нефть в перегонке.

Чтобы понять Сергея Бодрова, надо увидеть наконец оставшуюся после него пустоту. Надо понять, почему новые Луцик и Саморядов, так же цементировавшие наше кинематографическое, да и внекинематографическое пространство, уже невозможны. Надо спросить себя, что за невидимая рука с таким упорством убирает отсюда всех, кто мог реально сплотить страну, потому что чувствовал себя – или по крайней мере воспринимался – своим во всех ее слоях. Вот в такую мистику я верю. Как верю в то, что нельзя быть связным там, где не осталось связи (по-латыни – religio).

Сергей Бодров навсегда останется главным героем той эпохи, в которой герои еще казались возможными.

## Воспоминания

### Интервью с Сергеем Бодровым-старшим

Беседует Константин Шавловский

– Сергей Владимирович, я испытываю понятную неловкость и для начала хотел бы договориться, как мы построим нашу беседу. Может быть, вы сами начнете рассказывать, вам ведь есть что рассказать, – а я потом как-то включусь?

– Мне будет удобнее, если вы начнете с вопросов, а потом мы продолжим.

– Хорошо… В кинематографических семьях дети обычно бывают на площадке. А как было у вас с Сергеем?

– Он был несколько раз в моих экспедициях, на моей первой картине, где ему было…

– Лет двенадцать.

– Это был 1983 год. Мы снимали на Иссык-Куле. Он был со мной несколько недель. Потом приехал Сергей Соловьев с Таней Друбич. И Серега улетел с ними в Москву. Снимать его мне не приходило в голову. Да и роли все уже были заняты. По правде, я всегда критически относился, когда режиссеры снимают своих детей и очень довольны: «Какой у меня талантливый ребенок!» Я, помню, очень жалел Софию Копполу. Отец ее усердно снимал. Слава богу, она прекратила сниматься и стала хорошим режиссером.

– А в первый раз вы сняли Сергея в фильме «СЭР (Свобода – это рай)». Очень его люблю… При мне кто-то подошел к режиссеру Лунгину, сказал: «Здравствуйте, я ваш большой поклонник, очень люблю фильм „Такси-блюз“». И тот ответил: «Это все равно что сказать: „Здравствуйте, я большой поклонник вашей бабушки“».

– Да, картина «СЭР» получилась. Была продана в сорок стран.

– Вот вы Сергея сняли тогда, но, наверное, еще не понимали, что…

– Естественно, я не понимал. Я снял его случайно. В фильме была роль молодого зэка. Один съемочный день. Никто не хотел бриться наголо. Я Серегу побрил, хотя он тоже не очень хотел. Он оказался точен и органичен. У него была большая сцена с мальчиком нашим, с Вовой. В окончательном монтаже я сцену сократил. Естественно, он не раскрылся по-настоящему, хотя талант и чувство юмора были. Он стал писать…

– А что он, вообще, писал?

– Он стал писать лет в четырнадцать и давал мне читать. Я отнесся несерьезно, когда он мне сказал, что хочет пойти учиться на сценарный факультет ВГИКа. Я говорю: не ходи, потому что писать сценарии я тебя научу за один день. Если тебе есть о чем писать, это совсем не сложно. Сначала поживи. И он вдруг написал сценарий. С двумя своими школьными друзьями. О трех приятелях. Интересно было написано. Там были какие-то проблемы, но это было здорово написано. Все было живое, настоящее, и люди были живые, и эта жизнь, которой они жили.

Ну а потом случился «Кавказский пленник», и все в нашей жизни перевернулось. Я не мог найти актера на роль молодого солдата, Серега работал у меня ассистентом и искал актеров в Дагестане. Когда он вернулся, я сказал ему, что у нас проблема – нет актера. Он сказал: «Попробуй меня». Я не сразу согласился. Но так бывает – то что близко, не сразу разглядишь. Сделали пробы.

Пробы были хорошие. Фильм был непростой, снимали в трудных условиях, но все хорошо кончилось. Меньшиков и Серега получили Главные призы на «Кинотавре», потом мы забрали почти все призы на «Нике», потом были Канны и «Оскаровская» номинация. Серегу позвали работать в программу «Взгляд», и его узнала и полюбила вся страна.

– А как случилась картина «Сестры»?

– Свой первый настоящий сценарий он начал писать по «Морфию» Булгакова. Долго, долго этим мучился, я читал, пытался помогать. Гражданская война, надо много денег, сложно снимать. Ничего не получалось. Год спустя я дал ему сценарий, который назывался «Дочка бандита». Я написал его с Гукой Омаровой. Это история двух сестер. Он прочел, сказал: «Да, интересно». Потом через год еще: «Слушай, пора снимать, время идет. Не хочешь – я кому-нибудь другому отдам». Он ответил: «Нет, подожди, не отдавай». Он был в Америке, снимался, взял сценарий и стал его под себя делать.

– А что он переписал?

– Во-первых, раньше это была казахстанская история. Он сделал российскую. Сюжет, естественно, остался тот же, но он его сделал своим. Диалоги, конечно, поправил, это его…

– И сцену, когда он отдает деньги и стреляет… какие-то такие вещи добавил?..

– Наверное, добавил. Мы ехали на машине из Лас-Вегаса в Аризону, много разговаривали. Я уже прочитал последний вариант, который он написал. Все было готово, меня удивила быстрота. Он приехал в Питер, и Сельянов его сразу же запустил в производство.

– Скажите, а вот сценарий «Брата» вы читали? Сергей с вами советовался?

– Нет, я не читал этот сценарий. Первый «Брат» очень мощный… Я читал сценарий второго «Брата». Я им честно сказал, и Сереге, и Леше Балабанову, что можно лучше сделать.

Помогать богатому хоккеисту, зачем? Убили друга, пойди помоги девушке его, про которую забыли, она беременная, родители старенькие. При чем здесь брат, который бабки задолжал? Но, оказалось, это не имеет никакого значения. И Сергей с Лешей верили в успех того, что делают и, наверное, были правы. В фильме это оказалось совершенно не важно.

– Скажите, а у Сергея был любимый режиссер?

– У него было несколько любимых режиссеров. Мы с ним много смотрели… И Кустурицу, раннего, и Феллини. Питера Гринуэя… «Живот архитектора». Вот тогда он сказал: «Это моя любимая картина». Он Питера Гринуэя очень любил.

– Из тех определений, которые я читал о Сергее, мне очень приглянулось одно: о превосходном его чувстве меры.

– Он многому научился. Недаром были Московский университет, блестящее образование, диссертация по истории венецианской архитектуры в венецианской живописи. Он это очень хорошо знал. В архитектуре всегда важно чувство меры.

– А какой ваш любимый фильм из тех, где Сергей играл? Где он наиболее точно снят?

– Несколько лет назад меня пригласили в Париж, не помню по какому поводу. И вдруг показывают «Кавказского пленника». Большой экран, замечательная копия. И с этого экрана смотрит на меня и улыбается мой сын. Живой… Просмотр в общем был со слезами на глазах… Конечно, Серега сыграл здорово. И мой друг Паша Лебешев его хорошо снял. С любовью. Мы все можем этой картиной гордиться. А «Брат», безусловно, народный фильм. Его долго не забудут.

– После «Брата» Сергея начали, в общем, эксплуатировать и «Взгляд», и «Последний герой»… В наше время едва актеры вылупляются, их сразу начинают и глянец, и телевидение тащить в публичную жизнь. И люди выходят в тираж. Сергей тоже прошел эту стадию, но в отличие от других это не повлияло на него, он не запятнал себя. Почему?

– Это цельность, умение не обращать внимания на соблазны. А потом – у него оказалась мудрость не по годам, способность отказаться от всего. Он ушел и стал снимать кино. «Сестры» были очень приличной первой картиной с двумя потрясающими девочками, которых он нашел. Одна из них стала очень хорошей актрисой. А второй фильм мог стать событием. Сценарий, который он написал, – выдающийся. Я его очень хвалил.

– Никто до сих пор не может сформулировать, почему случилось так, что Сергей стал символом. Единственным актером, которого очень многие приняли как что-то гораздо большее, чем просто актер. Почему именно его, и так сразу? Вы, наверное, знаете ответ на этот вопрос.

– Я не знаю ответа. Он столкнулся с волной всенародной любви, абсолютно мощной. Я думаю, что, безусловно, сыграли роль его личные качества… Он был искренний человек, настоящий, без малейшей фальши, актерства. Видимо, это было очень важно.

– И малые и старые полагают – он был воплощением того, что есть в русских вообще. Душевность, простота, истинность… все хорошее, что есть в народе, в культуре, во все времена было, для многих воплотилось именно в нем.

– Он умел разговаривать с людьми. Умел слушать. Улыбался. Его любили бандиты и милиционеры, олигархи и академики, казахские чабаны и молчаливые женщины в грузинских деревнях. В аэропорту к нему выстраивались длинные очереди. Он всем подписывал: «Удачи!» И люди были счастливы.

– Я неправильно сформулировал, я хотел сказать, что человек гораздо глубже и интереснее мифа, в этом сложность того, о чем мы говорим.

– Есть миф, у мифологического героя есть основные черты. И у него эти черты были, безусловно. Надежность – раз. Какая-то крепкость, стержень. Потом еще – для нашего времени это феномен – он семьянин был; семья, жена, дети, это было для него очень важно. Ну и обаяние…

– У него было дикое обаяние. Этому сложно найти объяснение. Не понять, что именно привлекало. Но мало кто мог устоять. Очень сложно это по полочкам раскладывать…

– Не надо ничего раскладывать.

– На ваш взгляд, каково все-таки расстояние между народным мифом о Сергее и его подлинным потенциалом?

– Это неблагодарная задача – отвечать на такие вопросы. С одной стороны, очень многое в его образе было близко его характеру: не обманет, не предаст, защитит. Что в кино, на экране было, то и в жизни… А с другой – он был знаток итальянской архитектуры, с замечательным французским, свободным английским, итальянским… кандидат наук. С такими качествами, обычно, народными любимцами не становятся. Но народ ведь зря не полюбит.

– Мне кажется, часто, когда происходит трагедия, близкие люди с течением времени как-то… тоже начинают видеть миф, а не человека.

– Мне это не грозит.

### Мы разговариваем о Сергее Бодрове[2]

Сергей Сельянов, продюсер

Почему я не могу о нем говорить?

Я спрашиваю себя: а почему, собственно, я ни одного интервью не дал после того, что случилось? Понятно, что это очень больная тема для меня, тяжелая, по-настоящему. Но такое ощущение, что и еще почему-то. Я редко в себе копаюсь. И все равно постараюсь сосредоточиться на этом.

Меня часто спрашивают, как я работаю с Балабановым. Ну как? Говорю: там длинновато, тут жмет. Объясняемся на пальцах.

Меня часто спрашивают, как зародился замысел «Брата». Поехали на «Кинотавр», посмотрели с Балабановым «Кавказского пленника». Меня пробила Сережина роль, он сам, его существование в картине. Я не думал, не анализировал. Что-то просто билось у меня в голове. Потом я уехал, а Леша остался. И на следующий день мне Леша звонит: «Ты знаешь, я поговорил с Сережей, предложил ему делать фильм вместе». В тот же момент я понял, что меня било. Понял, что фильм будет и что он будет очень хороший. Вот и все. И с этим ощущением я жил дальше. А мне этого обычно бывает достаточно.

Вчера мы разговаривали со Светой Бодровой по телефону. Говорили о разном. В том числе и о Сереже. Обычный разговор, не какой-то там трагический, мы так часто разговариваем, как будто ничего и не было… Я вообще не могу о нем говорить, потому что он был мне очень близким человеком. Я с ним то старшим братом чувствовал себя, то младшим – в каких-то ситуациях он был очень зрел. Но незадолго до того, как все случилось, я понял, что не знал его вовсе.

Мы все-таки не были родственниками, откровенные разговоры каждую ночь до утра не вели, не бывали в переделках, где решался вопрос жизни и смерти. Поэтому я знал, что у него есть какие-то дверцы, закрытые для других. С одной стороны, он открытый человек, которого можно спросить о чем угодно, а с другой стороны… Но я не представлял, что там, за этими дверцами, просто не думал об этом. Не разгадывал загадку личности Сережи. Вот так живешь, живешь…

Два раза он мне так… приоткрылся. Мы много и долго обсуждали сценарий «Связного», он несколько раз его переделывал, я советовал, говорил, как лучше, он соглашался. Но какие-то вопросы оставались без ответа. И вот буквально перед его отъездом у нас с ним состоялся разговор, и после этого разговора я понял, что в нем есть какая-то огромная глубина, о которой я и не подозревал.

Я понял тогда, что у Сережи нет второго слоя. У людей обычно два слоя, а у него второго нет. Зато есть третий слой – бездонный.

Я, как человек ответственный, не умею говорить про то, чего не знаю и не понимаю. Я почувствовал что-то, и у меня захватило дух. И вот о том, что я почувствовал, я не могу говорить. Я понял, почему он хотел поставить «Морфий» по Булгакову (в свое время он мне показал сценарий, и я тогда его страшно раскритиковал). Понял, что передо мной за режиссер. Хотя, и когда он захотел снимать фильм «Сестры», я, как продюсер, в нем ни секунды не сомневался. До «Сестер» он не снял ни кадра, но я был стопроцентно уверен на его счет – снимет. И я был, конечно, прав, потому фильм очень сильно сделан с профессиональной точки зрения.

У меня нет аппарата, с помощью которого я мог бы описать то, что я понял о Сереже Бодрове. Это чувство – какой-то сильный эмоциональный всплеск, состояние, которое невозможно анализировать, делать обобщения…

Я не могу о нем говорить. Ты уже знаешь, что человек не такой, а какой – не знаешь.

Но точно не такой, каким ты мог бы его описать.

Получается, что, хотя мы были близкими людьми, я буду рассказывать про человека, которого видел по телевизору.

Это загадка, которую он оставил мне. И не надо ее разгадывать.

Иван Тучков, преподаватель МГУ

– Я знал его маму еще до того, как Сережа поступил в университет. И как он рос, и что читал, и как в школе учился, и какие оценки получал – все это на кафедре обсуждалось. У нас его так и называли – «наш мальчик».

– То, что он был «нашим мальчиком» для кафедры, означало ли какое-то особое положение? Делались ли ему какие-то поблажки по этому случаю?

– Что вы, какие поблажки! Специальность у нас такая, что «детей» неизбежно много. Поблажек не напасешься. Другое дело, что «дети» бывают приятные, бывают неприятные, умные или глупые, пытаются пользоваться родительским именем или нет… Сережа обладал какой-то врожденной деликатностью. Смешные случаи бывали. Один из наших преподавателей часто бывал в доме у Бодровых, и там, конечно, назывался «дядей Федей». В университете Сережа, обращаясь к нему, неизменно запинался. Скажет «Дя…», а потом старательно выговорит «Федор Владимирович». Потом, знаете, он в поблажках не нуждался. Зубрилой не был, но и всякие незачеты, конфликты, академические задолженности как-то были не в его стиле.

– А как бы вы определили его стиль?

– Знаете, он и ребенком был открытым, ясным. И эту ясность, легкость ему удалось сохранить. Учился легко, поскольку знал языки и еще до университета получил хорошее домашнее образование. Ну, иногда, возможно, не очень глубоко погружался, но легко схватывал. Было такое ощущение, что выбор специальности произошел под влиянием мамы. Для нее было важно, чтобы он получил фундаментальное образование, и она, насколько я знаю, деликатно, но настойчиво подвела его к этому.

– Вы думаете, он жалел, что сразу не пошел в кино?

– Жалел – не жалел, теперь уже не спросишь. Не думаю, чтобы жалел. Судя по диссертации хотя бы… Она не отписочная, как это, к сожалению, часто бывает. В ней есть такое качество, по которому безошибочно можно определить степень заинтересованности автора, его неформальный подход: там очень много вложено труда, там видны усилия, которые как будто можно было бы и не прилагать, а они приложены! Я думаю, что в науке, как и в искусстве, как и в любом другом деле, очень многое решают как будто лишние усилия. Они не на поверхности остаются, а уходят в фундамент – и чем их больше, тем фундамент основательнее. Там очень сложный и точный отбор примеров, очень продуманная система аргументации. Но кроме того, есть еще и как бы подводная часть текста, придающая ему глубину, – это внутренний ход мысли, за которым интересно следить, который не менее важен, чем сделанные выводы и приведенные доводы. Это значит, что мы имеем дело не просто с грамотной компиляцией, а с авторской в полном смысле работой.

– Судя по вашей оценке его диссертации, он мог бы, не помешай тому кинематограф, сделать блестящую научную карьеру…

– У них был очень хороший курс. Во-первых, что редкость, там было много мальчиков. Во-вторых, он просто подобрался удачно – умные, талантливые ребята. Но ведь в какое время они получали дипломы? Это при советской власти можно было спокойно заниматься искусствоведением и вести достойное существование. А нынешним ребятам нужно зарабатывать… Разумеется, история искусств – это такое поприще, что лишь при особом стечении обстоятельств может дать человеку средства к существованию. Сережа не таким был человеком, чтобы позволить кому-то себя обеспечивать. Так что кино – не кино, все едино ему пришлось бы искать какие-то иные сферы. Но, я думаю, что кинематографом он был счастлив, и если бы не проклятый ледник…

– Вы смотрели все фильмы с его участием?

– Многие. Я был поражен, когда посмотрел «Сестер». Я слышал, что режиссура – это такая взрослая очень профессия, когда человек не только должен иметь мировоззрение сформированное, целый ряд навыков профессиональных, но еще – и это самое главное – он должен заставить огромное количество людей поверить в свой замысел, организовать их, взять от каждого то, что необходимо для фильма. Это нужно какой силой характера обладать, какой зрелостью человеческой! Сережа ведь был очень молодым человеком. И очень мягким, и я не помню, чтобы он был склонен навязывать кому-то свою волю… Но ведь справился!

– По-вашему, он изменился со времени окончания университета?

– Не думаю. Он очень цельным был человеком, такие люди обычно не меняются как-то кардинально. Другое дело, он развивался стремительно, очень быстро. У меня есть предположение по поводу его режиссуры. Мне кажется, то, чего другие добиваются волей и силой характера, он получал благодаря совсем другому качеству.

– Какому?

– Умением вызывать к себе любовь. Это редкое качество, поверьте. Я видел, как его любили преподаватели, однокурсники. Думаю, что потом он те же чувства вызывал у съемочной группы. Я не знаю, в чем тут секрет был. Знаете, есть люди, которые смотрят на мир трагически-печально – для них все плохо: и жизнь у них никуда, и страна вокруг хуже некуда, и люди кругом волки. А Сережа был из тех, для кого мир – гармоничная система. Вот эта ясность его взгляда, его согласие с самим собой и с миром – это действовало как-то успокаивающе. С ним как-то все доставляло удовольствие. Прогулки по Питеру во время студенческой практики. Учебные всякие мероприятия. Потом уже выпивать, например, с ним бывало приятно. Есть люди, с которыми плохо выпивать, а с ним хорошо было выпивать и беседовать, подолгу, без дури.

И все-таки казалось, что он только еще на старте, что все главное у него еще впереди. Я ведь не могу сейчас его фильмы пересматривать, стараюсь не говорить о нем ни с кем. Все-таки еще очень больно. У меня же еще все теперь путается: в памяти моей не знаменитый Сергей Бодров, а тот прекрасный мальчик с ясным взглядом и полуоткрытым от внимания ртом, которого я знал.


С отцом Сергеем Бодровым. 1973


На отдыхе. 1978


Домашний спектакль. 1977


Первое сентября. 1979


1985


1987


В школе. 1986


1986


1988


1997


На вручении премии «Оскар». 1996


Леонид Зезин, бизнесмен

– Вообще, знаете, образ, созданный СМИ, у меня лично никак не вяжется с тем Сережей, которого я знал. Общие знакомые, смотря очередную программу о Бодрове по ящику, спрашивали с недоумением: «Он оказывается был таким серьезным, вдумчивым, ответственным человеком. А мы-то думали, он такой же балбес и шалопай, как и мы». И, в принципе, у них были все основания так думать: мы часто вместе проводили свободное время. А вы, наверное, можете представить, как его проводят шестнадцатилетние пацаны?

– И как же?

– Я могу вспомнить кое-какие эпизоды. Например, как Сережа чуть не выбросил меня из окна… Ходили на турники, на брусья. Не то чтобы специально тренироваться шли, а так – шатались по району, не обходя спортивные площадки стороной… А вот потом мы вместе поступили в университет. Сережа – на отделение искусствоведения. Он был звездой на факультете…

– До киноролей?

– До. И после… Я вам скажу: плохой я свидетель. Некоторых из тех, кто общался с Сергеем в студенческие годы, не раз просили поучаствовать в подготовке телевизионных фильмов о нем. Однажды по дороге на съемки подобной передачи мы решили поделиться друг с другом, кто что помнит – детали и подробности, которые могут быть интересны журналистам. Как я ни старался, но ничего героического, да и вообще подходящего для эфира в голову не приходило. И выяснилось, что у всех, как и у меня, остались в голове обычные истории. Счастливые – как бывают счастливыми всякие воспоминания о молодости. Я Сережу, получается, не знал? Думаю, не так. Просто из моих воспоминаний не сошьешь ни статьи, ни телепередачи. Знаете, иногда образ человека гораздо лучше рисуют не глянцевые истории, а всякие мелочи. Например, детали обстановки, в которой вырос Сергей, какие-то мелкие, вроде бы незначительные детали… Вот помню, например, в его комнате было много таких стильных безделушек. Интересно было посмотреть, что у человека стоит на полке: какие-то старинные очки, из проволоки сделанные, противогаз, какие-то забавные фотографии… Интересного человека окружают необычные вещи.

– У вас остались общие фотографии?

– (Пауза.) У меня есть фото, на котором сняты четыре человека. Троих уже нет в живых. Последний – живой – я. Мои однокурсники, друзья детства, которые в Чечне не служили, в бизнес и политику не лезли, криминалом не занимались. Я вспомнил сейчас эту фотографию, вспомнил, при каких обстоятельствах она была сделана… мы собирались вместе, для того чтобы поиграть в карты…

Алексей Косульников, журналист

– Сережа пришел во «Взгляд» после «Кавказского пленника». На тот момент он был сыном известного папы и исполнителем одной из главных ролей в нашумевшем фильме. Больше про него никто ничего не знал. К его появлению в качестве ведущего мы отнеслись поначалу настороженно. Мы выступали за профессиональное телевидение и очень опасались появления непрофессионала в кадре. Мы считали, что ведущий телепередачи – это такая профессия, которой нужно учиться, иметь соответствующие навыки. Идея принадлежала Сергею Кушнереву, который понимал все это не хуже нас – но он был готов рискнуть и рискнул. Поначалу Бодров был очень скован. А поскольку свою прекрасную беспечную улыбку он сохранял в любой ситуации, все это выглядело вдвойне неестественно.

# Примечания

1

Впервые опубликовано в журнале Moulin Rouge (2007. № 6). В данном издании печатается с сокращениями.

2

Материал подготовлен в 2007 году.