# Попаданка поневоле

Лилия Толибова

Кени Линкс знала Атэрис лучше, чем собственную жизнь — ещё бы, ведь она сама помогала придумывать эту империю, её интриги, герцогов, демонов и грядущий конец света.

Но однажды она просыпается внутри недописанной истории — в теле юной аристократки, которой в каноне не существовало.

Теперь Кени — наследница дома Руперт, сестра опасного главы тайной полиции и живая ошибка в сюжете, который уже начал переписываться. Она знает слишком много, умеет очень мало и понятия не имеет, как спасти мир, если даже её первое появление при дворе заканчивается катастрофой.

А впереди — балы, заговоры, магия крови, демоны и апокалипсис, который больше не обязан идти по плану.

## Предисловие

Знаешь, я всегда считала, что есть два типа людей.

Первые — те, кто читает предисловия. Вдумчиво, с чашкой чая, подчёркивая карандашом особо умные мысли автора. Вторые — те, кто пролистывает их не глядя и сразу ныряет в первую главу. Я, если честно, всегда была из вторых. Поэтому если ты сейчас это читаешь — ты уже лучше меня. Поздравляю.

Но я всё-таки напишу. Потому что эта история заслуживает честности с самого начала. Хотя бы чуть-чуть.

Меня зовут Кенни Линкс.

Ну, скажем так — это одно из моих имён. В сети оно прижилось раньше всего остального: под ним я выкладывала музыку, когда думала, что пишу музыку. Под ним же играла в игры, когда думала, что просто играю. А потом, когда мы с соавтором начали писать «Корону из костей и пепла», оно должно было переехать и туда, но я захотела быть собой, снять маску.

Я люблю истории про попаданцев. Всегда любила. Исекай, манга, манхва, любой жанр, где обычный человек вдруг оказывается где-то не там — и вынужден разбираться, выживать, становиться кем-то большим, чем он был. Это что-то задевает, понимаешь? Мысль о том, что где-то существует мир, где ты не просто ты — бледная, немного пухлая, с пальцами-сардельками и вечной войной с весом, которую я проигрываю примерно с тренадцаци лет, — а кто-то другой. Лучше. Красивее. Увереннее. С длинными пальцами, которые наконец-то умеют играть на фортепиано так, как я хотела в детстве, но так и не научилась — потому что мои неуклюжие пальцы спотыкались о клавиши быстрее, чем я успевала открыть ноты.

Когда мы придумывали Атэрис — нашу империю, — я вложила в неё всё, что любила. Магию. Интриги. Балы, от которых захватывает дух. Дворцы с резными колоннами и залами. Герцогства с историями, законами, тайнами. Демонов на горизонте и императора, который держит мир в кулаке — или думает, что держит. Я прописала каждую деревню, каждый лес, каждую границу. Я знала этот мир лучше, чем свой собственный район. Честно — лучше.

И мне никогда не приходило в голову, что однажды я окажусь внутри.

Если бы меня спросили заранее, какой я хочу видеть себя в другом теле — я бы, наверное, смутилась и сказала что-нибудь вроде «ну, не знаю, что-нибудь небольшое». Но это была бы ложь. Потому что внутри каждого человека сидит очень конкретный список правок к собственной внешности, который он никому не показывает, но отлично помнит наизусть.

Мой список выглядит примерно так.

Кожу — оставить светлой, это мне нравилось всегда. Но убрать эту жуткую прозрачность, через которую просвечивают все сосуды, как будто я медицинский атлас для студентов первого курса. Пусть будет фарфор — настоящий, ровный. Пальцы — переписать полностью. Длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Такие, которым не стыдно играть Шопена. Ну или хотя бы «Собачий вальс» без позора. Возраст — откатить до шестнадцати. Не потому что двадцать девять — это плохо. А потому что в шестнадцать у тебя ещё нет усталости. Ты злишься — ярко, громко, не умея сдерживаться. Радуешься — так же. И смотришь на мир не с той тихой настороженностью, которую взрослые называют мудростью, а с той открытостью, которую они уже давно разучились объяснять.

Глаза оставить прежними.

Левый — синий. Им я смотрю, когда думаю, анализирую, строю системы и ищу логику там, где её, может, никогда и не было.

Правый — другой. На половину — синий, на половину — карий. Потому что есть вторая я — та, которая в три ночи рыдает над персонажами, которых сама же убила. Та, которая верит в магию чуть крепче, чем следовало бы взрослой женщине. Та, которая написала целую империю — и влюбилась в неё раньше, чем успела дописать.

Пусть оба живут. Они не спорят. Просто смотрят — каждый своим.

Атэрис — не случайный выбор.

Это магия и средневековье — горький чай, бархатные занавески и кинжал под подушкой. Мир, где власть пахнет воском от свечей и старыми договорами, где на балу решают судьбы тише, чем на поле боя, и где конец света приходит не с войском, а с одним-единственным именем, произнесённым не вовремя.

Я выбрала этот мир, потому что придумала его сама. От первого камня в основании столицы до последнего закона в своде герцогских прав. Я знаю, где у него болит. Знаю, где он трещит по швам. Знаю, что впереди — апокалипсис, и знаю, что его можно остановить. Теоретически.

Практически — это уже другой вопрос.

Плана у меня нет.

Это, пожалуй, самое честное, что я могу сказать про начало этой истории. Я не рождалась в Атерисе. Я туда упала — внезапно, шумно и, как обычно, крайне неловко. Прямо в середину сюжета, который не дописан, в тело персонажа, которого никогда не существовало, в мир, который вот-вот начнёт разворачиваться к своей самой тёмной странице.

Веста жива. Бал дебютанток ещё впереди. Беатрис ещё не сделала то, что должна сделать — или не должна, это как посмотреть. Король демонов ещё молчит. Пока.

И я — я стою посреди всего этого с одной-единственной мыслью в голове: «я написала эту историю, но я понятия не имею, чем она закончится.»

Потому что мы её не дописали.

Потому что теперь её дописываю я — изнутри.

И если империя Атэрис сгорит — она сгорит вместе со мной.

Так что у меня есть веская причина постараться.

Добро пожаловать в мою историю.Я сама только что в неё въехала — в прямом смысле слова.Пристегнитесь.

— Кенни Линкс Руперт,наследница герцогства Руперт,попаданка поневоле,автор собственного апокалипсиса

## Глава 1. История себя переписала

1 июля 1216 года

Если бы кто-нибудь заранее сказал мне, что мой первый официальный въезд в императорский дворец закончится тем, что я окажусь по пояс в фонтане, прижатая к мраморному бедру статуи первого императора, а мой старший брат будет стоять рядом — мокрый, злой и с выражением лица человека, который уже мысленно составляет список моих посмертных титулов и раздумывает, какой из них будет наиболее унизительным, — я бы наверное, поверила.

Потому что, если уж жизнь решила превратить меня в попаданку, она явно не читала инструкцию по изяществу.

— Кени, — произнёс Терренс Руперт голосом ледяного арктического ветра, который лично обиделся на глобальное потепление.

Вода стекала с его тёмных волос по вискам, за воротник, по идеально чёрному камзолу, который ещё минуту назад выглядел так, будто стоил больше, чем вся моя прошлая жизнь вместе взятая — ноутбук, синтезатор, неоплаченные доставки еды и нереализованные амбиции включительно.

Теперь камзол прилип к нему, как мокрая тряпка к оскорблённому аристократу.

Что, в принципе, именно так и выглядело.

— Да? — пискнула я.

Из всего богатства великого и могучего — «да». Браво.

— Объясни.

Я попыталась пошевелиться. Не вышло. Юбка дорожного платья, мокрая и тяжёлая, обмоталась вокруг ног, как щупальца болотного монстра, который прошёл курсы пассивной агрессии. Правой рукой я держалась за статую, левой — за край фонтана. Под пальцами скользил мрамор, под ногами было что-то подозрительно гладкое, а из-за моей спины торчала голова каменного орла с видом существа, которое за две тысячи лет стояния в воде уже видело всякое, но такого — ещё точно нет.

Нет, не настоящего орла. Слава всем богам Атэриса. Пока ещё не настоящего.

— Тут сложная ситуация, — сказала я с таким достоинством, какое только возможно в положении «по пояс в фонтане».

Терренс медленно закрыл глаза.

Это было не «я устал». Это было «я сейчас обдумываю, как стать сиротой по собственному желанию, причём чтобы это выглядело естественно».

— Сложная, — повторил он.— Да.— Кени.— Да?— Мы въехали в императорский фонтан.— Технически, — осторожно поправила я, — не въехали. Нас внесло. Это пассивный залог. Ответственность размыта.

Он открыл глаза.

Если бы взгляд мог резать, я бы уже состояла из аккуратных тонких ломтиков, завёрнутых в фамильный герб.

— Нас внесло в фонтан на родовой карете дома Руперт. На карете, которая по всем законам магии подчиняется только прямому наследнику.

Я кивнула.

— Да. Вот именно. Тут есть нюанс.— Нюанс, — повторил он тоном человека, для которого слово «нюанс» отныне является личным оскорблением.— Она решила, что прямых наследников двое.

Терренс очень медленно повернул голову к тому, что ещё недавно было каретой. С таким видом, будто надеялся, что она исчезнет, если смотреть достаточно долго. Карета не исчезала. Карета стояла в центре императорского двора — точнее, стояла наполовину. Передние колёса были в фонтане. Задние — на парадной мраморной плитке. Две чёрные лошади, сотканные из теней, обиженно фыркали клубами дыма и косились то на Терренса, то на меня с таким видом, будто мы вдвоём только что разрушили их безупречную профессиональную репутацию, которую они выстраивали веками.

На дверце кареты сиял герб Рупертов — волчья голова в профиль.

И сейчас у волка было две тени.

Одна тянулась к Терренсу.

Вторая — ко мне.

Вокруг нас стояла императорская стража, дворцовые слуги, несколько придворных, два святых рыцаря и, кажется, один садовник, который держал в руках ножницы для роз и выглядел так, будто стоял перед экзистенциальным выбором: перекреститься или немедленно уйти в монастырь, где подобные вещи не случаются с нормальными людьми.

На верхней ступени дворцовой лестницы стоял принц Александр Конрад.

Он смотрел на нас.

Потом на карету.

Потом снова на нас.

И, к его чести, держался почти минуту. Целую минуту. Шестьдесят прекрасных секунд самоконтроля.

Почти.

Потому что потом наследный принц Империи согнулся пополам и заржал так, что один из святых рыцарей испуганно дёрнулся к мечу — на случай, если это была атака неведомой магией смеха.

— Простите, — выдавил Александр, героически пытаясь выпрямиться. — Простите. Я я просто Руперт фонтан лошади

Терренс медленно повернул к нему голову с таким достоинством, что, казалось, вода сама смутилась и попыталась стечь тише.

— Ваше высочество.

Александр резко закашлялся в кулак с видом человека, который проиграл финальную битву с собственным смехом, но намерен умереть стоя.

— Да. Конечно. Очень серьёзная ситуация, — сообщил он голосом, в котором «серьёзная» было явно самым большим преувеличением дня.

Я осторожно подняла руку.

— Можно я уточню?

Все посмотрели на меня.

Абсолютно все.

Это было крайне неприятно. Особенно учитывая, что я сидела в фонтане, мокрая, с прилипшими ко лбу прядями, с одной туфлей и с видом человека, только что провалившего собственное торжественное появление в истории.

Вторая туфля, кажется, уже покинула сюжет добровольно и без объяснений.

— Уточняй, — разрешил Терренс голосом ледяного сфинкса.— У вас тут родовые артефакты часто ломают законы мироздания? Или это я так удачно дебютировала?

Наступила тишина.

Не просто тишина. Та особая дворцовая тишина, в которой можно услышать, как у ближайшего придворного со звоном ломается картина мира, и звук этот похож на бой часов, отсчитывающих конец чьей-то карьеры.

Терренс смотрел на меня.

Александр смотрел на меня.

Стража смотрела на меня.

Теневые лошади смотрели на меня. С профессиональным укором.

Потом одна из них тихо фыркнула — и из её ноздрей вылетела чёрная дымная бабочка. Она сделала круг над фонтаном, как маленький вестник хаоса, приземлилась мне на нос и растворилась с таким видом, будто выполнила миссию, смысл которой знала только она.

— Это нормально? — спросила я.— Нет, — сказал Терренс.— Совсем?— Совсем.— Поняла. Принято.

В этот момент одна из мраморных статуй вокруг фонтана — изображавшая первого императора с мечом — повернула голову.

Медленно. С каменным скрипом. Без спешки, потому что у того, кто стоит в мраморе пятьсот лет, другое отношение ко времени.

Я медленно повернула голову вслед за всеми.

Статуя посмотрела на меня пустыми каменными глазами. Потом на Терренса. Потом снова на меня — с видом того, кто наконец дождался своего выхода.

И сказала голосом, похожим на скрип саркофага:

— Двое наследников Тени. Закон нарушен. Род признал невозможное.

После чего мраморный император чихнул.

С достоинством.

Из его носа вылетела струйка чёрной пыли.

Садовник упал в обморок — тихо, культурно, как будто даже это он сделал по этикету.

Один святой рыцарь прошептал:

— Боги

Другой, судя по лицу, начал мысленно переосмысливать своё место в мироздании.

Александр опять начал смеяться. С новой силой.

Терренс закрыл лицо рукой. Обеими. На случай, если одной окажется недостаточно.

Я осторожно отпустила статую, попыталась встать, поскользнулась, снова плюхнулась в воду, подняв вторичный фонтан, уже совсем неприличный, и, совершенно потеряв силы сражаться с реальностью на её же территории, сказала:

— Как я докатилась до жизни такой? Хотите узнать как?

Очень жаль.

Я всё равно расскажу.

Потому что именно так устроен человек — или, в моём случае, попаданка — в момент, когда объяснять уже бессмысленно, зато терять нечего.

А за три дня до того, как родовая магия Рупертов в порыве демократического энтузиазма решила переписать законы наследования, я проснулась в чужой спальне, в чужом теле и с абсолютно чужой проблемой.

А именно — я оказалась в мире собственной недописанной книги.

И, что особенно приятно, в теле персонажа, которого в этой книге вообще не существовало.

Вселенная не просто пошутила. Вселенная написала панчлайн и сама над ним засмеялась.

* * *

Первое, что я почувствовала, когда очнулась, — боль в висках.

Не драматичную, красивую боль героини, которая приходит в себя после судьбоносного магического ритуала под торжественную музыку. А обычную, мерзкую, абсолютно бытовую боль человека, который либо ударился головой обо что-то твёрдое, либо вчера выпил нечто, что категорически не заслуживало быть выпитым.

Второе — одеяло.

Очень тяжёлое. Чересчур мягкое. Неприлично дорогое. Одеяло, которое явно никогда в жизни не видело маркетплейса и гордилось этим.

Я открыла глаза.

Надо мной был балдахин.

Настоящий. Не «у меня над кроватью висит тканюшка из интернет-магазина со скидкой», а огромный, резной, с тёмно-синим бархатом, серебряной вышивкой и кистями, которые выглядели так, будто каждая из них в отдельности могла оплатить мою ипотеку. Если бы у меня была ипотека. Если бы у меня было что ипотечить.

Я моргнула.

Потом ещё раз.

Потолок не исчез. Очень нелюбезно с его стороны.

— Так, — сказала я вслух.

Голос был не мой. Моложе. Выше. Звонче.

Я застыла.

Потом медленно подняла руку.

Рука тоже была не моя. Тонкая. Светлая. С длинными пальцами. Аккуратные ногти. Запястье узкое, почти хрупкое. На среднем пальце — кольцо с чёрным камнем, внутри которого двигалась тонкая серебристая дымка.

Я смотрела на эту руку очень долго.

Дольше, чем стоило бы.

Потом пошевелила пальцами.

Они послушно шевельнулись.

Предатели.

— О нет, — сказала я.

И резко села. Потому что когда жизнь показывает тебе чужую руку, иногда лучше смотреть на неё стоя. Или хотя бы сидя. Комната качнулась, как корабль в шторм. Я схватилась за край кровати, переждала головокружение с достоинством человека, который притворяется, что так и задумывал, и огляделась.

Спальня была огромной.

Не «большая комната», а именно огромная — той монументальной огромностью, которая говорит: здесь живут люди, для которых понятие «личное пространство» давно вышло на пенсию. Тёмные стены, резные панели, тяжёлые шторы, письменный стол у окна, шкафы, камин, несколько кресел, книжные полки. Всё выдержано в чёрном, серебряном и тёмно-сером.

Мрачно.

Дорого.

Очень узнаваемо.

С тошнотворно личной точки зрения.

Потому что я сама когда-то описывала интерьеры герцогства Руперт как «эстетику благородного траура, который решил, что ему мало просто скорбеть — нужно ещё и угрожать».

Это была моя фраза. Из моего черновика. Не помню точно, из какой главы, но и не суть.

Я медленно повернула голову к окну.

За окном был сад — строгий, геометрический, с тёмными кипарисами и белыми дорожками, словно сам не мог решить, клумба он или кладбище. Над ним висело серое небо. Вдалеке возвышалась башня из чёрного камня с серебряным шпилем.

Я знала эту башню.

Башня Теневого Архива. Резиденция дома Руперт.

— Нет.

Комната молчала с олимпийским спокойствием.

— Нет-нет-нет. Нет, потому что это физически, онтологически, метафизически невозможно.

И тут дверь открылась.

В комнату вошла женщина лет сорока пяти — строгая, высокая, в чёрном платье с серебряной цепью на поясе. Волосы убраны в идеальный пучок. Лицо такое, каким в старых сказках пугали детей, которые и так уже боялись темноты.

Она увидела, что я сижу на кровати, и слегка склонила голову.

— Доброе утро, леди Кени Линкс.

Я застыла.

Не потому, что она меня так назвала.

А потому, что я узнала имя.

Кени Линкс.

Моё интернет-имя. Моё авторское имя. Моё имя-маска, псевдоним, под которым я публиковала песни, написанные в ночи, и отвечала на комментарии, которые требовали хэппи-энда, пока я методично убивала их надежды.

Имя, которое я собиралась когда-нибудь отдать персонажу. Но не отдала. Потому что никакой Кени Линкс в книге не было.

У Терренса Руперта не было сестры.

Он был единственным наследником.

Единственным.

Я знала это совершенно точно. Я написала это сама. В трёх местах. С уточнениями.

— Леди Кени? — женщина нахмурилась. — Вам нехорошо?— Мне — Я сглотнула. — Мне прекрасно.

Ложь была настолько далека от правды, что правда даже не обиделась — просто отвернулась.

Женщина подошла ближе.

— Вы бледны.— Я всегда бледная, — автоматически ответила я своим любимым аргументом из прошлой жизни.

Она моргнула.

— Простите?— Прощаю.— Что?— Ничего. Просто утро.— Уже почти полдень, миледи.

Я медленно повернула голову к ней.

— Почти что?— Полдень, — повторила она осторожно. — Вы проспали завтрак. Герцогиня приказала вас не будить. После вчерашнего приступа— Приступа?

Женщина замолчала.

И это молчание вышло неестественно длинным. Таким молчанием, которое само по себе является ответом.

— Какого приступа?— Вы потеряли сознание в малой галерее, миледи. Врачи сказали, что это нервное истощение. Вы несколько дней почти не ели.

Я посмотрела на свои тонкие руки.

Прекрасно. Я попала в чужое тело, которое уже успело устроить внутренний кризис до моего прибытия. Любезно. Хоть что-то сделано заранее.

— Как вас зовут? — спросила я.

Женщина чуть напряглась — совсем немного, как опытный человек, который замечает странное, но пока не знает, как его классифицировать.

— Марта, миледи. Ваша старшая камеристка.

Марта. Отлично. Этого персонажа я тоже не писала.

Значит, мир не просто вставил меня в сюжет. Он достроил вокруг меня обслуживающий персонал, комнату, биографию, нервный срыв и, скорее всего, гардероб. Полную комплектацию. Добро пожаловать.

Я осторожно спросила:

— Марта, какой сегодня день?— Двадцать восьмое июня, миледи. 1216 год Эры Могущества.

У меня пересохло во рту.

Двадцать восьмое июня.

То есть Веста уже сбежала из замка. Или вот-вот сбежит.

Терренс уже вляпался в историю с Эккардами.

А до бала дебютанток — чуть больше двух недель.

Я зажмурилась. Потому что иногда это помогает. Это не помогло.

Марта испуганно шагнула ко мне.

— Миледи?— Воды, — попросила я.

Она быстро налила воду в хрустальный стакан — красивый, тонкий, явно ещё один предмет интерьера, который мог оплачивать ипотеку.

Я взяла.

И чуть не уронила, потому что пальцы были слишком длинные, непривычно чужие в своей элегантности.

Вот оно.

Мечта идиотки сбылась: красивые пальцы, а пользоваться ими не умею.

Обхватила стакан двумя руками, как кружку с утренним кофе в холодный понедельник, и выпила почти залпом.

Марта смотрела с таким видом, будто я на её глазах съела фамильный герб с гарниром.

— Миледи— Что?— Стакан

Я посмотрела на стакан.

— А что с ним?— Его не держат так.

Медленно поставила стакан на тумбочку.

— Марта.— Да, миледи?— С сегодняшнего дня я буду делать много вещей неправильно.

Она побледнела.

— Миледи?— Это не угроза. Это предупреждение. Считайте его профессиональной честностью.

Марта молча перекрестилась по-соларовски.

Я решила, что начинать новую жизнь с религиозного кризиса у камеристки — недостаточно продуктивно.

Хотя, если честно, никакого другого плана у меня не было вообще.

* * *

Зеркало нашлось в соседней комнате.

Большое. В полный рост. В серебряной раме с таким видом, будто знало о себе всё.

Я остановилась перед ним.

И некоторое время просто смотрела.

Из зеркала на меня смотрела девушка лет шестнадцати.

Светлая кожа — именно та, что я когда-то вписала в список желаний: не болезненно-прозрачная, а ровная, фарфоровая. Волосы золотисто-русые, длинные, до талии, чуть волнистые. Лицо тонкое, с острым подбородком, прямым носом и губами, которые выглядели так, будто умели язвить ещё до того, как я в них поселилась, и уже успели поднатореть.

А глаза

Я подошла ближе.

Левый — синий.

Правый — наполовину синий, наполовину карий.

Я резко выдохнула.

Это были мои глаза.

Не совсем мои — красивее, ярче, будто кто-то взял оригинал и пропустил через фильтр «главная героиня тёмного фэнтези с судьбой и проблемами». Но идея была моя. Та самая. Мой странный, любимый, неправильный взгляд — один глаз всегда немного другой, как будто два разных человека смотрят из одного лица.

Я протянула руку и коснулась зеркала.

— Ну здравствуй, авторская ошибка, — прошептала я своему отражению.

Отражение ничего не ответило.

И тут в дверь постучали.

Не как Марта — не осторожно, не деликатно, не с вопросом. Три коротких, чётких удара. Такой стук не спрашивает, войти ли, — он уведомляет, что уже входит.

Марта за моей спиной тут же вытянулась.

— Лорд Терренс.

Я обернулась так резко, что едва не запуталась в собственных волосах.

— Кто?

Дверь открылась.

Вошёл Терренс Руперт.

Живой.

Младше, чем я представляла, но именно такой, каким мы с соавтором его прописывали до последней запятой. Высокий, худощавый, с тёмными волосами до плеч, бледным лицом и серыми глазами, холодными до такой степени, что рядом хотелось надеть что-нибудь тёплое. Одет в чёрное.

Он остановился у двери и посмотрел на меня.

Не удивлённо. Не тепло. Не враждебно.

Как смотрят на улику. Внимательно. Без эмоций. С намерением разобраться.

— Ты проснулась, — сказал он.— Очевидно, — ответила я. Автоматически. Раньше, чем успела подумать.

Марта за моей спиной издала звук умирающей мыши в формате «пианиссимо».

Терренс чуть приподнял бровь. Чуть — это по его меркам целый спектакль.

— Вижу, приступ повлиял на манеры.— Да, — сказала я. — Теперь они мертвы. Их отпели и похоронили.

Марта тихо ахнула, наблюдая за тем, как я добровольно засовываю руку в огонь.

Терренс посмотрел на неё.

— Оставь нас.— Но, милорд— Марта, — произнёс он негромко и очень спокойно.

Она побледнела ещё на один оттенок — кажется, её запас оттенков подходил к пределу — и исчезла за дверью так стремительно, будто сама владела магией телепортации.

Мы остались вдвоём.

Терренс несколько секунд молчал, изучая меня с тем профессиональным вниманием, которое бывает у людей, привыкших к тому, что окружающие регулярно им лгут.

Я тоже молчала.

Потому что — вот он. Мой персонаж. Человек, которого я создавала месяцами: подозрительного, язвительного, опасного и при этом настолько одинокого, что хотелось его обнять, но он, прежде чем позволить это, наверное, сначала проверил бы тебя на яды, пересмотрел список мотивов и запросил три рекомендации.

И теперь он стоял передо мной как мой брат.

Мой брат.

У которого, согласно канону, сестры быть не должно.

— Что ты помнишь? — спросил он.

Я могла соврать. Сказать: «Всё». Но Терренс был не тем человеком, которому можно врать без подготовки, — он почувствовал бы ложь раньше, чем она успела бы устроиться поудобнее.

Поэтому я выбрала частичную правду. Старый добрый инструмент.

— Немного.

Он неспешно сделал шаг навстречу мне.

— Что именно?— Имя. Дом. Тебя. Марту. Некоторое общее.— Общее, — повторил он.— Да.— Например?

Я посмотрела ему в глаза.

— Ты мой брат.

Он замер.

Очень тонко. Почти незаметно. Почти — но я видела, потому что знала, как он двигается. Знала его маски. Знала, что их несколько и что каждая надета поверх предыдущей. И знала, что сейчас одна из них дала микротрещину — тонкую, как волосок, но вполне реальную.

— Да, — сказал он после паузы. — Я твой брат.

Не «старший». Не «единственный близкий человек». Не «тот, кто тебя терпит».

Просто факт. Сухой. Осторожный. Точный.

И почему-то именно от этой сухости у меня сжалось сердце. Потому что я написала этого человека одиноким, а он даже подтверждал родство так, будто любая теплота была роскошью, которую нужно экономить.

— И я, судя по всему, регулярно доставляю тебе проблемы, — сказала я.

— Обычно, — ответил он почти нежно.

Если измерять нежность по шкале Терренса Руперта, где ноль — это подвал и молчание, а десять — это он не угрожает тебе в первую же минуту разговора.

— Что произошло вчера? — спросила я.

Он коротко помолчал.

— Ты вошла в малую галерею, увидела родовой портрет прадеда, сказала: «А почему у него лицо как у налогового инспектора с запором?» — и упала в обморок.

Я закрыла глаза.

— О боже.— Какого именно?

Я открыла глаза.

Терренс смотрел совершенно серьёзно.

Я не выдержала и засмеялась. Не красиво, не мелодично — нервно, с хрипотцой, как человек, который понял, что мир сошёл с ума, но у мира хотя бы чувство юмора в порядке, и за это отдельное спасибо.

Терренс молча ждал.

Когда я наконец успокоилась, он произнёс:

— Мать хочет тебя видеть.

Мне сразу стало не смешно. Быстро и окончательно.

Моргана Руперт.

Герцогиня Теневых Пределов.

Женщина, которая могла одним взглядом заставить дворянина вспомнить все свои преступления — включая те, которые он ещё только планировал.

Мы с соавтором писали её как одну из самых опасных женщин Империи. Не опасных в смысле «держит яды», хотя, возможно, и это. Опасных в смысле «видит тебя насквозь и молчит об этом, пока не решит, что тишина ей больше не выгодна».

А теперь она была моей матерью.

— Прямо сейчас? — спросила я.— После того, как тебя оденут.

Я посмотрела на себя. Ночная сорочка, распущенные волосы, лицо человека, которому только что вручили роль в спектакле без репетиций, текста и базового понимания жанра.

— А если я скажу, что не готова?— Она скажет, что это не имеет значения.— Логично.— Кени.

Я подняла взгляд.

Терренс смотрел иначе. Всё ещё холодно.

— Что бы ни случилось — не спорь с ней сегодня. Просто слушай. Отвечай коротко. Не шути.

Я нервно улыбнулась.

— То есть запретить мне всё, что я умею, и посмотреть, что останется?— Именно.— Прекрасная стратегия.

Он повернулся к двери, но остановился.

— И ещё.— Что?— Если ты действительно что-то не помнишь — скажи мне. Не ей.

Сказано сухо. Почти без интонации. Как инструкция по безопасности, а не как забота.

Но смысл был очевиден.

Он не доверял мне.

Но был готов прикрыть.

Это было, наверное, самое сложное для понимания сочетание из всех возможных. И самое — хотя он бы ни за что не согласился с этим словом — человеческое.

Я сглотнула.

— Хорошо.

Терренс кивнул и вышел.

А я осталась стоять перед зеркалом, в теле Кени Линкс Руперт, сестры человека, у которого по всем законам моего же мира сестры быть не могло.

И поняла главное.

Я не просто попала в Атэрис.

Я уже изменила канон.

Своим существованием.

До того, как успела что-либо сделать.

Это было одновременно страшно и, если совсем честно, немного лестно.

* * *

Марта вернулась через пять минут с отрядом горничных — организованным, сосредоточенным, с таким видом, будто они шли выполнять государственную задачу.

И началась первая пытка.

Платье.

Раньше я, как автор, очень любила описывать платья. С удовольствием, со вкусом, с деталями. Бархат. Шёлк. Корсеты. Вышивка серебром. Юбки, струящиеся, как вода. Образ, эстетика, красота, которую создаёшь из ничего, кроме слов.

Теперь я хочу официально, публично и со всей искренностью извиниться перед каждой своей героиней.

Корсет — это не одежда.

Это архитектурное решение с политическим подтекстом против ваших внутренних органов.

— Потерпите, миледи, — сказала Марта, затягивая шнуровку с профессиональным хладнокровием.— Я уже терплю, — сообщила я.— Ещё немного.— Марта, если ещё немного, моя печень эмигрирует в соседнее герцогство и подаст на политическое убежище.

Одна из младших горничных фыркнула. Коротко. Непроизвольно. И немедленно пожалела об этом.

Марта посмотрела на неё — тихо, без слов, одним взглядом, который сказал всё необходимое.

Фырканье умерло молодым, не оставив наследников.

— Леди Кени, — строго произнесла Марта, — благородные девушки не говорят о печени.— А она о нас говорит?— Что?— Ничего. Продолжайте, пожалуйста.

Платье выбрали тёмно-серое, с серебряной вышивкой — красивое до невозможности и неудобное до состояния, которое в прошлой жизни я бы назвала уголовно наказуемым. Волосы собрали в причёску, именуемую, по словам Марты, «полуофициальной утренней укладкой». По моим ощущениям — «черепная конструкция класса B с претензией».

Когда меня наконец поставили перед зеркалом, я выглядела прекрасно.

Чуждо.

Но прекрасно.

Что-то примерно между «парадный портрет» и «человек, который не понимает, почему все части тела сейчас находятся именно там».

— Идёмте, миледи, — сказала Марта. — Герцогиня ждёт.

Мне захотелось лечь обратно в кровать, укутаться в это возмутительно роскошное одеяло и сообщить всем, что попаданчество отменяется по техническим причинам, перенос — на неопределённый срок.

Но я пошла.

* * *

Моргана Руперт сидела в кабинете.

Точнее — не просто сидела. Она занимала пространство полностью, без переговоров, с ощущением, что любой другой вариант был бы нелогичен.

Высокая женщина с серебристыми волосами в низком узле. Лицо красивое, строгое, почти без возраста — из тех лиц, которые не стареют, потому что возраст счёл за лучшее держаться на почтительном расстоянии. Глаза — серые, как у Терренса, но иначе. У Терренса они были холодными. У неё — точными.

На столе перед ней лежали бумаги. Письма. Карты. Печати. Свидетельства активной управленческой деятельности человека, у которого нет времени на праздные беседы, но который найдёт время, если понадобится.

Когда я вошла, она не подняла голову сразу.

Сначала дописала строку. Поставила точку. Посыпала чернила песком. Дала им высохнуть. Убедилась в результате.

И только потом посмотрела на меня.

— Кени.

Я присела в реверансе.

Ну, попыталась. Колени дрогнули, корсет перераспределил мои рёбра по новой схеме, и я застыла где-то посередине между «изящный поклон» и «сейчас я упаду лицом в ковёр, и это будет не так элегантно, как хотелось бы».

Моргана наблюдала.

Терренс, стоявший у стены, тоже наблюдал.

Я выпрямилась, сделав вид, что так и задумывала.

— Матушка, — сказала я.

Слово вышло странно. Не моё. Не её. Но правильное для этой роли — как реплика в спектакле, текст которого кто-то другой написал ещё до моего рождения. Этого рождения.

Моргана указала на кресло.

— Садись.

Я села. Аккуратно. Не как имперская леди и не как человек в здравом уме, а как кто-то, кто боится, что платье взорвётся при неосторожном движении.

Моргана смотрела долго. Так, как смотрят, когда оценивают не внешность, а то, что за ней.

— Терренс говорит, ты многое не помнишь.

Медленно повернула голову к брату.

Он стоял у стены. Невозмутимый. Прямой. Ни единого признака вины на лице.

Предатель, — сообщил мой внутренний голос. Элегантный, хладнокровный предатель.

— Не всё, — сказала я вслух. — Обрывки.— Врачи считают, что это следствие истощения.— Врачи оптимисты, — сказала я.

Моргана приподняла бровь.

Терренс за её спиной закрыл глаза. Очень терпеливо.

Я осознала, что прошло меньше тридцати секунд, а инструкция «не шути» уже официально нарушена.

— Простите, — быстро добавила я. — Я хотела сказать, что надеюсь на полное восстановление.

Моргана изучала меня. Без спешки. С профессиональным вниманием, которое хуже любого допроса, — потому что допрос хотя бы объявляет о своих намерениях.

— Твой язык стал острее, — заметила она наконец.— Возможно, ударилась не тем местом.

За спиной Морганы Терренс издал звук, очень похожий на тщательно сдержанный кашель.

Моргана вдруг улыбнулась.

Едва. Краешком. На секунду — но это была улыбка, а не её имитация.

— Любопытно.

И вот тут мне стало по-настоящему неуютно.

Потому что когда опасная женщина говорит «любопытно», это никогда — никогда — не является признаком того, что всё в порядке. Это значит, что тебя уже мысленно разобрали на части, изучили, сложили обратно и решили, что ты можешь пригодиться в каком-то пока не объявленном качестве.

— Ты помнишь, зачем мы направляемся в столицу? — спросила она.

Столица. Люминар. Совет. Виверна. Веста. Бал.

Я осторожно ответила:

— Из-за расследования. И совета. И приближающегося бала дебютанток.— Верно.

Моргана отложила перо — с таким видом, будто закрыла одну главу и открыла следующую.

— Император подозревает дома в нелояльности. Руперты под особым вниманием. Терренс должен был уже быть в Эккарде, проводить расследование, но из-за твоего обморока пришлось отказать Императору. Поэтому ты поедешь со мной в Люминар. Будешь представлена при дворе.

Внутри меня всё похолодело — медленно, планомерно, как зима.

При дворе.

Рядом с Беатрис.

Рядом с Вестой.

Рядом с сюжетом, который я написала и который теперь существовал без моего редакторского контроля. Стоп. Терренс не поехал в Эккард? Как? Это же была важная точка для сюжета: там он должен был познакомиться с Вестой. Вследствие этого знакомства они должны были немного сблизиться, он — укоротить шипы и заинтересоваться Вестой, а она — разглядеть в нём союзника, который сильно поможет ей при апокалипсисе. Твою ж мать. Я буквально ощущаю, как весь сюжет пошёл по одному месту.

— Я? — переспросила я.— Да.— Но я после приступа— Именно поэтому. Твоё отсутствие вызовет вопросы. Вопросы сейчас нам не нужны.

Разумеется. Политика. Видимость. Дом Руперт не демонстрирует слабость. Даже если слабость — это попаданка, которая вчера назвала прадеда налоговым инспектором и упала в обморок от собственной дерзости.

— Понимаю, — сказала я.— Нет, — спокойно ответила Моргана. — Пока не понимаешь. Но поймёшь — и быстрее, чем тебе кажется.

Она взяла один из документов и протянула мне. Лист был исписан мелким почерком — очень мелким, убористым, с плотными строками. Родовые протоколы поведения при дворе. Кому кланяться. Кому улыбаться. Кому не смотреть в глаза. С кем никогда не оставаться наедине. Целый кодекс выживания в элегантном переплёте.

Моё внутреннее «я», которое в прошлой жизни прокручивало пользовательские соглашения не читая, тихо заплакало.

— Разумеется, — сказала я вслух.— И ещё, Кени.

Я подняла взгляд.

Моргана смотрела прямо — без украшений, без предисловий.

— Твоё существование — политический факт. Не подарок. Не слабость. Не украшение. Факт. И если этот факт начнёт вести себя непредсказуемо — его будут пытаться использовать. Все. По очереди и одновременно.

Я сглотнула.

— Я понимаю.— Нет, — повторила она третий раз — спокойно, без раздражения. — Но скоро начнёшь.

Она кивнула Терренсу.

— Проследи, чтобы сестра добралась до столицы без новых обмороков.— Слушаюсь, матушка.

Сестра.

Он сказал это ровно. Без интонации. Как факт.

Но внутри меня что-то дрогнуло.

Потому что для этого мира я уже была кем-то. Не пустым местом. Не человеком за экраном. Не автором, который придумал Атэрис в три ночи под кофе и дедлайн.

А Кени Линкс Руперт.

Сестрой Терренса.

Дочерью Морганы.

Переменной, которую никто не вводил в уравнение, но которая уже изменила его решение.

* * *

Следующие два дня прошли в тумане, который назывался «образование».

Меня не просто учили. Меня вбивали в двор — методично, системно, с той же любовью, с которой садовники вбивают колья для роз: не жестоко, но без сантиментов.

Кто такой граф Альтерин и почему ему нельзя обещать встречу. Почему герцогиня Бромт улыбается только тем, кого считает полезными, и что это означает, если она улыбнулась тебе. Почему при Кассиане нельзя произносить слово «мятеж» без немедленных последствий для своей биографии. Почему про Императрицу Беатрис нужно говорить уважительно, но не восторженно — потому что восторг она расценивает как попытку задобрить, а задабривают только те, кому есть что скрывать.

Последнее меня особенно напрягло.

Потому что я знала Беатрис. Не лично — как автор. Я знала её боль. Её ложь. Её план. Знала, зачем она устраивает бал и чем он закончится. Знала, что она не просто злодейка, — и что именно это делало её по-настоящему опасной.

Картонного злодея легко ненавидеть. Беатрис была раной, которая научилась носить платья, улыбаться нужным людям и планировать на три хода вперёд.

И теперь мне предстояло с ней встретиться.

Весте — тоже.

Рэйчел появится. Касиэль ещё в клетке. Аукцион восьмого. Бал пятнадцатого.

Я знала точки на карте.

Но не знала, как они теперь соединятся, потому что моё существование уже сломало две фундаментальные вещи. Наследование Рупертов: я была второй наследницей в мире, где должен был быть только один наследник. И Терренс не обвинил Весту ложно в заговоре.

И утром первого июля, когда родовая карета въезжала в ворота императорского дворца, я в полной мере осознала, насколько это серьёзно.

* * *

Карета управлялась теневой магией крови. Подчинялась прямому наследнику. По канону — только Терренсу.

Мы ехали молча. Терренс просматривал документы. Я пыталась не думать о том, что через несколько минут увижу дворец, где Беатрис строит планы, Кассиан параноит, Александр влюбляется, а у меня нет ни одного нормального плана, кроме «не умереть и по возможности не навредить сюжету больше, чем уже успела».

Карета замедлилась у ворот. Стража проверила документы.

Терренс коротко сказал:

— Во двор.

Карета двинулась. И тут впереди я увидела огромный мраморный фонтан — белый, нарядный, явно рассчитанный на то, чтобы производить впечатление, а не служить парковочным местом для родовых экипажей.

И я, совершенно непроизвольно, вполголоса прошептала:

— Только бы не в него.

Карета услышала.

Точнее — родовая магия услышала. Оба голоса. Оба приказа.

Терренс: «Во двор».

Я: «Не в фонтан».

Магия, видимо, восприняла наличие двух источников команд как демократическую процедуру и решила выполнить оба условия одновременно — с логической последовательностью, которая возникает, когда два взаимоисключающих требования пытаются существовать в одном пространстве.

Она въехала во двор.

И не в фонтан.

А потом осознала, что фонтан мешает второму условию, и попыталась его объехать. Справа. Слева. Через тень. Сверху — на всякий случай.

Одновременно.

Дальше всё произошло в темпе, который мог бы оценить только хороший режиссёр комедии или очень плохой архитектор.

Теневые лошади раздвоились.

Карета подпрыгнула.

Терренс впервые за всё время произнёс нечто, чего я от него определённо не ожидала, — коротко, чётко и совершенно не аристократически.

Я завизжала.

Мраморный дворец оказался неприятно близко.

Фонтан — ещё ближе.

А потом мир стал водой, холодным камнем, каменным орлом и торжественной тишиной нескольких десятков людей, которые только что стали свидетелями чего-то, для чего в протоколах не существовало подходящего раздела.

И вот теперь я сидела здесь.

Мокрая.

Официально признанная. Родовой магией Рупертов. В присутствии стражи, придворных, двух святых рыцарей, садовника в обмороке и наследного принца, который хохотал, опершись о колонну.

Где-то очень глубоко внутри меня бывшая авторша этой истории тихо и методично стучалась головой о воображаемую стену.

Потому что я наконец поняла одну очень простую вещь.

Я не просто попала в сюжет.

Я его переписывала.

Без черновика. Без редактора. Без кнопки «отменить».

И мир это уже заметил.

Статуя — тоже.

* * *

Как я докатилась до жизни такой?

Хотите узнать?

Очень жаль.

Я всё равно расскажу. Потому что человек, сидящий по пояс в императорском фонтане, имеет полное моральное право на монолог.

## Глава 2. Человек, которого нет

Выбираться из фонтана достойно — это отдельное искусство.И, конечно же, оно мне было не знакомо.

Более того, подозреваю, что в высшем свете Аэтериса этому не обучали даже в самых дорогих пансионах и академиях. Там, конечно, могли быть уроки реверанса, игры на клавесине, вышивания гербовых лилий и пассивно-агрессивной беседы за чаем, но предмета «Как покинуть императорский фонтан после публичного магического унижения» в расписании, скорее всего, не было.

А зря. Мне бы такое точно пригодилось.

Процесс выглядел следующим образом: правая рука держалась за орла, левая — за край, одна нога — туда, другая — обратно; юбка — самый главный враг всей моей жизни, и прошлой, и этой; вода — персональный противник с личными мотивами и, судя по всему, давней обидой. Несколько раз я почти вставала. Несколько раз снова плюхалась. Один раз моя юбка издала звук, который можно было бы записать как «мокрое отчаяние», — если бы кто-то занимался акустической документацией аристократических катастроф.

Судя по лицам придворных, в данный момент этим занимались все присутствующие.

На третий раз стража переглянулась, и двое двинулись вперёд с явным намерением помочь.Один был в парадном доспехе. Второй, кажется, всю жизнь мечтал совершить героический поступок, но не предполагал, что этот поступок будет включать извлечение аристократки из фонтана за локоть.

Оба остановились у края и замерли.

Потому что подать руку даме, которая сидит по пояс в воде, держится за имперского орла и смотрит на окружающих с выражением лица «если кто-нибудь сейчас скажет хоть слово, я стану легендой уже по совершенно другой причине», — задача не для слабых духом.

— Не надо, — сказал Терренс.

Голос был такой, что оба стражника остановились, как будто он произнёс не слова, а команду «замри» на магически закреплённом языке.

— Сама, — добавил он, глядя на меня.

Это было одновременно оскорблением, инструкцией и кратким изложением его отношения к моей личности за последние десять минут.

Я встала сама.Юбка потянула вниз. Я же, в свою очередь, потянула её вверх. Мы поспорили несколько секунд с переменным успехом. Юбка явно считала, что, раз уж мы попали в фонтан, то должны остаться там до конца сезона — до первого снега, до следующего правления, до смены династии. Я придерживалась иной точки зрения.

В итоге победила я. Ну, это было чисто технически.

Выбралась из фонтана абсолютно мокрая, без одной туфли, с волосами, которые сделали что-то абсолютно неописуемое в процессе контакта с водой.

Моё отражение в воде посмотрело на меня снизу вверх.Я посмотрела на него сверху вниз.

«Авторская ошибка» выглядела убедительно.

С другой стороны фонтана один из придворных попытался сделать вид, что он не смотрит.Честно сказать, получалось у него очень плохо.

Он смотрел всем лицом — включая уши.

— Стой, — скомандовал Терренс.

Я замерла.

Он подошёл и остановился рядом. Вода по-прежнему стекала с него — аккуратно, будто даже она понимала, что у Терренса Руперта должна быть хорошая осанка при любых обстоятельствах. Если с меня вода стекала как с человека, то с него она стекала как с памятника, временно оказавшегося в неприятном климате и намеренного при первой возможности этому климату высказать.

Смотрел он не на меня.На карету.На лошадей.На герб с двумя тенями.

Потом произнёс очень тихо, только для меня:

— Улыбнись.

Я моргнула.

— Что?

— Улыбнись. Сейчас. Спокойно. Как будто ты знала, что так и будет.

Я посмотрела на него с искренним изумлением.

— Ты хочешь, чтобы я улыбнулась? Стоя у фонтана? Мокрая? Без туфли?

— Да.

— Терренс, я потеряла туфлю.

— Улыбнись, Кени.

— Это не решит проблему туфли.

— Зато решит проблему зрителей.

Это был не приказ и не угроза, скорее инструкция по выживанию, упакованная в одно слово.

Я улыбнулась.

Думаю, зрители, глядя на это подобие улыбки, решили, что я только что магическим образом нашла в фонтане что-то кислое и незаметно это умяла, пытаясь при этом улыбнуться.

Терренс, приняв неизбежное как личный проект, повернулся к принцу.

— Ваше высочество. — Голос ровный. Никаких следов фонтана. Никаких следов унижения. Никаких следов того, что пять минут назад он был частью водной архитектурной композиции. — Приносим свои извинения за неожиданный характер нашего появления.

Александр, который уже почти взял себя в руки, снова потерял часть своих манер при виде нашего совместного вида.

Он кашлянул в перчатку.

— Нет-нет. Это это было — Пауза, наполненная героической борьбой с собственным лицом. — Примечательно.

— Родовая магия отреагировала на непредвиденные обстоятельства, — произнёс Терренс.

Тоном, не допускающим уточняющих вопросов о природе этих обстоятельств. Или их причинах. Или о том, кто именно сказал: «Только бы не в него».

— Это, безусловно, объясняет, — согласился Александр с серьёзностью, которая давалась ему явно титаническими усилиями и, возможно, специальными упражнениями.

— Моя сестра нуждается в комнате и смене платья.

— Конечно. — Принц взмахнул рукой, и трое слуг немедленно пришли в движение. — Ввиду особых обстоятельств прибытия — с удовольствием.

«Особые обстоятельства прибытия» — это, конечно, звучало лучше, чем «два Руперта въехали в фонтан под крики мраморного императора».

Дворцовый этикет был прекрасен тем, что мог завернуть любой кошмар в кружевную салфетку. Хоть мокрую, хоть сухую, хоть слегка покусанную каменным орлом.

Я с достоинством сняла вторую туфлю — ту, что ещё оставалась, — потому что ходить в одной туфле ещё хуже, чем в полностью мокрых чулках, и взяла её в руку.

С туфли капало.С меня капало.Государственная репутация дома Руперт, по моим ощущениям, тоже капала — тихо, методично.

Не понимаю как, но, глядя на Терренса, можно было подумать, что всё произошедшее — это тщательно продуманный дипломатический ход. Судя по всему, дипломатия в Аэтерисе требовала исключительных нервов.

— Благодарю, — сказала я принцу.

Александр посмотрел на туфлю у меня в руке. Потом на меня. Потом снова на туфлю — каталогизируя произошедшее для внутренних нужд. В его глазах что-то блеснуло.

— Леди Кени Руперт. — Он чуть склонил голову. — Ваш приезд запомнится.

— Я старалась.

Терренс тихо произнёс в мою сторону — ровно так, чтобы слышала только я:

— Я тебя убью.

— После смены платья, — попросила я. — Пожалуйста.

— Посмотрим.

Я решила считать это дипломатической победой, потому что это был не отказ.

Комнату нам выделили быстро — небольшую, явно гостевую, с видом на внутренний двор. Слуги принесли горячую воду, полотенца и что-то из запасов дворцового гардероба: тёмно-синее платье чуть не того размера, но с такими же серебряными деталями, которые, судя по всему, дворец считал универсальным решением для любых Рупертов.

Видимо, где-то в гардеробной существовал принцип: если человек из дома Тени — дайте ему что-нибудь тёмное, добавьте серебра и пусть не жалуется. И молчит. Желательно чтобы делал он это с достоинством.

Ну, я и не жаловалась.Я была слишком занята тем, чтобы не оставить лужу на ковре.

Злата, которая каким-то непостижимым образом успела добраться до дворца раньше, чем мы добрались до сухого состояния, появилась в дверях морально готовая к чему-то подобному.

— Миледи.

— Злата.

— Вы в порядке?

— Если говорить о физическом состоянии, то относительно. Ну а морально — нет. А про репутационное состояние я вообще молчу, это уже скорее философский вопрос.

Злата посмотрела на моё платье.Потом на мои волосы.Потом на туфлю в моей руке.Потом снова на платье — как будто надеялась, что ситуация изменится, если смотреть достаточно долго.

Как бы ни было прискорбно об этом говорить, но ситуация не изменилась.

— Я принесу полотенце.

— Лучше два. Одно для меня, второе — для чувства собственного достоинства. Оно тоже промокло.

— Да, миледи.

Решив взять на себя хотя бы одну вещь, поддающуюся контролю, она начала разбирать мои волосы. Судя по выражению лица, волосы организованно сопротивлялись.

Я сидела. Смотрела на своё отражение в небольшом зеркале у стены.И думала.

Точнее — не думала.

Потому что думать следовало о многом: о статуе, о карете, о двух тенях на гербе, о том, что сейчас происходит во дворе, о том, что скажет Моргана, о Беатрис, о Весте, о сюжете, который я уже основательно перепутала одним своим существованием, о том, что делать с Церковью, с проверкой, с дознавателями, которые умели задавать вопросы так, что хотелось ответить честно — включая признания, которых не совершал.

Вместо этого я делала то, чего не следовало делать.Я пыталась вспомнить.

Конкретно — как именно я писала магию Рупертов.

Статуя сказала:

«Двое наследников Тени. Закон нарушен. Род признал невозможное».

Что это значило? Почему она вообще заговорила? Что произойдёт дальше? Я написала этот мир — значит, должна была знать ответы. Значит, мне нужно было просто вспомнить главу про родовую магию дома Руперт.

Я начала вспоминать и сразу же поняла, что дело плохо.

Потому что глава про родовую магию Рупертов — если быть совсем честной с самой собой — существовала в двух экземплярах. Один — в черновике, где я её написала в три часа ночи под влиянием вдохновения и третьей кружки кофе. Другой — в моей памяти, которая имела привычку запоминать настроение текста, а не детали.

Детали — это было для вечера. Для завтра. Для «потом разберусь».

Ну и, конечно же, по всем законам жанра потом не наступило.

Я мысленно открыла нужную страницу памяти и нашла ровно одно предложение:

«Родовая магия Тени — древняя, опасная и непостижимая».

Я застыла.

Злата осторожно потянула зубец гребня.

«Родовая магия Тени — древняя, опасная и непостижимая».

Это было написано там. Я точно помнила. Это была тема первого абзаца, введения, база для всего остального по дому Руперт — предложение, которое я написала, потому что оно звучало весомо, задавало атмосферу и на тот момент казалось абсолютно достаточным, чтобы потом дописать детали.

Пу-пу-пу-пу. Детали я не дописала.Прекрасно.Восхитительно.

Я создала древний магический род на основании трёх прилагательных и личной уверенности в том, что «потом» существует как временная категория.

Потом наступило. И, ко всему прочему, оно было мокрым, холодным и стояло в императорском дворе.

— Миледи? — тихо спросила Злата. — Вам больно?

Я открыла глаза.

— Нет. Просто меня ударило литературной ответственностью.

— Чем?

— Ничем. Продолжай.

Я вспоминала дальше с упорством, которое в других обстоятельствах могло бы считаться добродетелью.

Там точно было ещё что-то. Про кровь, наверное. Про Тень — с большой буквы, я это любила, большие буквы создавали ощущение значимости без необходимости её объяснять. Что-то про наследника. Про прямую линию. Про—

«Связь между Тенью и родом неразрывна и передаётся по единственному признанному наследнику дома».

Отлично.Хорошо.

Передаётся единственному признанному наследнику. Это я знала. Но то, что я видела — карета тянулась к нам обоим, лошади смотрели на нас обоих, да и статуя сказала «двое».

Так, думай дальше.

Я мучительно тянулась к следующей строке.

Что-то про ритуалы. Нет, не ритуалы. Про обязательства. Про Архив. Про—

«Тень не терпит раскола, но в исключительных обстоятельствах признаёт двух носителей, и тогда»

И тогда что?Что?

Я с нарастающим ужасом поняла, что предложение в моей памяти обрывалось ровно на «и тогда».

Просто «и тогда» — как будто я написала завязку, поставила запятую и немедленно отвлеклась. Может быть, на чай. Может быть, на мессенджер. Может быть, на видео с котиками, которые с завидной регулярностью вмешивались в мой литературный процесс в самые ответственные моменты.

Злата заплетала мне волосы.За стеной слышались голоса — дворцовые, деловые, озабоченные чужими делами.

А я сидела, смотрела в собственное отражение и видела в нём человека, которому только что сообщили, что страховка не покрывает этот вид происшествий.

Я написала магию Рупертов на основании трёх прилагательных.Никакой механики.Никаких последствий.Никаких правил, кроме атмосферы.

Просто древняя, опасная и непостижимая — и дальше читатель додумай сам, потому что автор в три ночи решил, что атмосферы достаточно для будущих пяти томов и кучи спин-оффов.

Я закрыла лицо рукой.

Спасибо, прошлая я.Ты мне очень помогла.

«Непостижимая» — это прекрасное слово для читателя. Читатель берёт «непостижимую» и идёт дальше, довольный. Но я — я теперь внутри этой непостижимой. Стою в её эпицентре, мокрая от последствий. И она говорит мне «и тогда» — и замолкает с чувством собственного достоинства.

— Миледи? — снова спросила Злата. — Вам точно не больно?

— Нет. Просто думаю.

— О чём, если позволите?

— О последствиях собственной безответственности, — честно ответила я.

Злата помолчала секунду.

— Это о карете?

— Это о многом.

Терренс появился через двадцать минут.

За двадцать минут он тоже успел переодеться — в запасной камзол, который, очевидно, существовал именно для подобных случаев, потому что у Рупертов предусмотрительность была встроена на уровне родовой памяти. Всё чёрное. Всё идеально. Никаких следов фонтана.

Выглядел он так, будто готов к официальному визиту, переговорам, государственному перевороту — что бы ни понадобилось.Только глаза выдавали произошедшее: они стали холоднее обычного. Градуса на три.

Если бы у Терренса был внутренний термометр раздражения, сейчас он показывал бы «вежливая катастрофа». Стрелка всё ещё держалась, но с титаническим усилием.

Злата немедленно исчезла.То есть не ушла, а именно исчезла. В одну секунду была в комнате, в следующую её уже не было. Я подозревала, что у хороших служанок дворянских домов есть тайный курс «Как растворяться в воздухе, когда господа собираются говорить о семейном позоре». Злата, очевидно, его окончила с отличием.

Я встала. Кивнула.

Терренс смотрел на меня.

— Ты помнишь, — начал он без предисловий, — что именно произошло с каретой?

Я подумала секунду. Про детали фонтана — всё понятно. Но он спрашивал про магию. Про «почему».

— Карета услышала два голоса, — сказала я осторожно. — Оба восприняла как законные.

— Да.

— Это потому, что Тень признала нас обоих наследниками. Полагаю, это было неизбежно — рано или поздно.

— Рано или поздно, — повторил он, фиксируя показания.

— Лучше бы поздно.

— Определённо.

Он подошёл к окну. Встал. Смотрел на двор внизу — там всё ещё была суета: стражники что-то обсуждали, слуги торопились, и несколько придворных стояли вблизи фонтана, явно продолжая переваривать произошедшее.

Карету уже убрали.Или, точнее, теневые лошади сами отошли к стене, когда Терренс им приказал, и стояли там теперь, готовые нести последствия с достоинством.

Одна из них повернула голову к фонтану.

Я не знала, способны ли теневые лошади испытывать стыд, но эта определённо выглядела как кто-то, кто только что испортил официальный визит и теперь переосмысливает свою роль в жизни.

— Ты слышала, что сказала статуя, — произнёс Терренс.

— Слышала.

— Что думаешь?

Я открыла рот.Потом закрыла.

Потому что то, что я думала, звучало так: «Думаю, что написала магию Рупертов без нормальной механики и теперь нахожусь внутри последствий собственной литературной небрежности».

Это был ответ, который не подходил для любого формата общения с Терренсом Руперт.

Поэтому я выбрала частичную правду.

— Думаю, что это привлечёт внимание, — сказала я.

— Уже привлекло.

— Двух святых рыцарей?

— В том числе. — Терренс повернулся от окна. — Они обязаны сообщить в Церковь. Это не их выбор — это протокол, который обязывает. Проявление родовой магии с незарегистрированным носителем, пророчество мраморной реликвии — всё это подлежит докладу.

Я медленно опустилась обратно на стул.

— Церковь.

— Да.

— Значит, будет проверка.

— Скорее всего.

Церковь Солара.Церковная структура с полномочиями, которые в Атэрисе соперничали с имперскими по степени реальной власти. Инквизиторы. Рыцари-дознаватели. Архиепископы, умевшие задавать вопросы так, что на них хотелось отвечать — честно, полностью, включая то, о чём не просили.

Это меня устраивало примерно так же, как фонтан.То есть никак.

— Как скоро?

— Зависит от формулировки донесения и от того, кто из церковных сочтёт это своим делом. Может — несколько дней. Может — неделя.

Неделя.Это звучало почти щедро.

Неделя — это много, если нужно выбрать платье. Неделя — это ничто, если нужно подготовиться к церковной проверке, объяснить несовпадение души и тела, не выдать, что ты автор этого мира, и вспомнить магическую систему, написанную на уровне «оно древнее, прошу не тревожить».

— Мать знает? — спросила я.

— Уже.

— Как отреагировала?

Терренс молчал, выбирая слова с той же тщательностью, с которой другие выбирают оружие.

— Так, как Моргана Руперт реагирует на всё, что создаёт угрозу фамилии.

— То есть?

— Методично. — Он чуть приподнял угол рта — не улыбка, но что-то в направлении неё. — Первое, что она сделала, — отправила три письма. Второе — велела переписать план нашего пребывания во дворце. Третье — спросила, почему садовник до сих пор в обмороке и никто не подобрал его ножницы.

Я почти засмеялась.

— Ножницы — это важно.

— В её понимании беспорядок опаснее скандала.

Это было так точно, так безупречно по-моргановски, что я почувствовала странную, совершенно неуместную нежность.

Я написала этого человека. Её приоритеты. Её способ управлять кризисом через детали. Её убеждение, что хаос начинается с вещей, оставленных не на месте.

А теперь она существовала.И отправляла письма. И поднимала ножницы.

— Терренс, — сказала я.

Он посмотрел.

— Я хочу, чтобы ты знал: я не специально.

Долгая пауза.

— Знаю.

— Голос просто вырвался. Я не думала, что карета—

— Кени.

Я замолчала.

— Я знаю, что не специально. — Он сказал это так же, как говорил всё остальное: ровно, без интонации, как факт. — Это не меняет последствий. Но я знаю.

Пауза.

— Это было самое странное «ты не виновата», которое я слышала.

— Я не говорил «ты не виновата». Я сказал «не специально».

— Разница важна?

— В нашей семье — всегда.

Я смотрела на него.Он смотрел на меня.

За окном продолжал суетиться дворцовый двор.

— Мать хочет нас видеть, — сказал он наконец. — Через час. К тому времени нужно быть в порядке.

Он повернулся к двери.

— И, Кени.

— Да?

— Про «только бы не в него» — больше никогда.

Я сглотнула.

— Договорились.

— И туфли больше не теряй.

— Я не теряла. Я их лишилась по независящим от меня обстоятельствам.

— Разница?

— В намерении.

— В нашей семье последствия важнее намерений.

Он вышел.

Злата вернулась через минуту после его ухода. Доделала причёску. Поправила платье. Выдала запасные туфли — чуть велики, но это было наименьшей из проблем. Не последней, но наименьшей.

Пока она застёгивала крошечные пуговицы на рукавах, я снова думала.Снова — про магию.

Церковь будет спрашивать.Дознаватели будут спрашивать.И мне надо будет что-то отвечать. Не «я не знаю, потому что написала это в три ночи», а что-то реальное, убедительное, совпадающее с тем, как эта магия вела себя на практике.

Что я знала точно:карета слушалась двух голосов. Статуя говорила о двух наследниках Тени. Тень — с большой буквы — это не просто термин. Лошади из теней. Архив из теней. Башня — Теневой Архив. Тень — везде.

Древняя, опасная и непостижимая.

Я тихо застонала.

Злата посмотрела на меня с беспокойством.

— Миледи?

— Всё хорошо. Просто осмысляю жизненные решения.

— Вашего дня или в целом?

— Одного конкретного рабочего момента из прошлого.

— Понимаю, — она явно ничего не понимала, но решила соврать из вежливости. Это тоже было своего рода искусством.

Моргану я нашла там, где и ожидала: не в выделенных нам комнатах, а в одном из малых залов для переговоров, который она за промежуток времени, пока остальные отмокали, успела занять, расставить по нему бумаги и превратить во временный штаб.

На столе лежали письма. Одно с сургучной печатью, готовое к отправке. Рядом — список имён, написанный её рукой, чётким, стремительным почерком. Напротив каждого имени — краткие пометки.

У одного: «ненадёжен, но болтлив».У другого: «верит слухам, полезен».У третьего: «не приглашать».

Я невольно посочувствовала третьему. Человек, которого Моргана Руперт решила не приглашать, вероятно, обладал редким даром раздражать даже мрамор.

Терренс стоял у стены.

Я вошла. Присела в реверансе — на этот раз заметно лучше: туфли были менее скользкие, корсет я уже изучила как противника и составила план сосуществования.

— Садитесь, — сказала Моргана.

Я села.

Она подняла взгляд. Для того чтобы оценить собственную дочь, быстро, точно, как оценивают местность перед переходом.

— Не пострадала?

— Нет, матушка.

— Хорошо.

Она взяла одно из писем, посмотрела на него, отложила.

— Церковь будет уведомлена к вечеру. Официальная проверка, которая заявится к нам, — вопрос нескольких дней. Поэтому нам нужна единая позиция.

— Позиция?

— Объяснение. То, что мы сообщаем дознавателям. — Она посмотрела сначала на Терренса, потом на меня. — Всё, что скажут Руперты, должно совпадать.

Терренс кивнул. И я последовала его примеру.

— Кени признана родовой магией, — произнесла Моргана. — Это факт, который нельзя скрыть. Значит, его нужно контролировать.

— Как?

— Не как угрозу. Как обстоятельство. — Она сложила руки. — Ты — дочь Рупертов. Ты существуешь и, судя по всему, стала сильна, как Терренс. Тень это подтвердила. Объяснений, почему это произошло именно сейчас, при свидетелях, у нас нет. Говорить об этом будет Терренс.

Он чуть наклонил голову.

— Скажу, что магия активировалась из-за возвращения наследницы в столицу. Это неточно, но неопровержимо.

— Верно. — Моргана повернулась ко мне. — Кени.

Прямой, сверлящий взгляд упёрся в меня.

— Ты молчишь. Отвечаешь коротко. Ничего не добавляешь сверх спрошенного. Церковь ищет ересь, не подробности. Не давай им подробностей.

— Поняла.

— Ещё раз.

— Молчу. Коротко. Без лишнего. Поняла, матушка.

Она изучала меня пару секунд, но и это уже было на порядок дольше обычного.

— Ты боишься? — спросила вдруг.

Я ответила честно:

— Немного.

— Хорошо, — сказала она. — Бояться правильно. Это означает, что понимаешь масштаб. — Пауза. — Плохо — когда либо не боятся, либо боятся слишком сильно. Первые глупы. Вторые очень быстро ломаются.

Уже стало привычно, что она не утешала, она констатировала и оперировала фактами, как мечами.

Я почти её любила за это. За то, что не обещала, что всё будет хорошо, а просто давала инструменты.

— Сегодня вечером — официальный приём. Нас ждут. Отказаться нельзя: это будет расценено как признание слабости после инцидента. Поэтому придёте оба. Первое появление должно говорить: Руперты в порядке. Инцидент был незначительной случайностью.

Я подумала о садовнике в обмороке. О святом рыцаре, шептавшем «Боги». О наследном принце, хохотавшем так, что второй рыцарь схватился за меч.

— Думаешь, поверят?

— Это не имеет значения, — продолжила Моргана абсолютно спокойным голосом. — Важно то, что мы так говорим. Уверенно и единым голосом.

Терренс у стены смотрел вперёд.

«Единым голосом» — это была формула этого дома. Их семейная тактика. Два человека, которые могут не любить, не понимать, не доверять друг другу полностью, — но перед внешним миром они всегда будут единым голосом.

А теперь я была частью этого голоса.Третьей.

— Поняла, — сказала я.

Моргана взяла перо. Всё необходимое было сказано — тратить время на прощания было неэффективно, поэтому именно этим жестом она провела черту.

Аудиенция закончилась.

* * *

В коридоре я остановилась.

Терренс всё это время молча шёл рядом со мной. Без видимых следов фонтана, статуи, надвигающейся проверки и сестры, свалившейся ему на голову из ниоткуда.

— Терренс.

— Что?

— Расскажи мне про Тень. Про то, как она работает.

Пауза.

Он посмотрел боковым взглядом.

— Зачем?

— Хочу понять, чего ожидать от проверки.

— Ты должна это знать.

— Ты сам сказал: приступ повлиял. — Я говорила осторожно, будто ходила по тонкому льду. — Некоторые вещи мутные. Лучше проверить, что говорим одинаково.

Он остановился и пристально смотрел на меня, как на улику, которую срочно необходимо изучить.

— Хорошо, — сказал он наконец.

И это «хорошо» стоило много. Потому что Терренс Руперт не говорил «хорошо» просто так. Сейчас это могло означать, что он принял решение мне доверять. Но не прыгайте от радости: это не навсегда, а только на сейчас.

И пошёл дальше.Я — за ним.

И пока мы шли по дворцовому коридору — мокрые в прошлом, сухие в настоящем, с церковной проверкой в будущем, — я думала об одном.

Мне нужно было всё вспомнить.Каждую страницу.Каждую ночную правку.Каждое «напишу потом».

Потому что «непостижимая» — это прекрасное слово для черновика и ужасное для реальности, в которой я больше не была автором.

Мы с Терренсом приехали в столичную резиденцию Рупертов, и меня сразу отправили в покои, где Злата уже успела навести порядок. Из-за срочности и всего произошедшего я даже не смотрела по сторонам, а только себе под ноги.

Войдя в покои, первое, что бросилось в глаза, — это то, что на кровати лежало платье для приёма.На кресле — перчатки.На туалетном столике — ленты.На полу — мои мокрые туфли.

Если быть точной, то одна туфля.Не та. Вторая.

Вторая, по всей видимости, осталась в фонтане как добровольная жертва имперской архитектуре и чужим пророчествам.

— Туфлю нашли? — спросила я.

Злата замерла.

— Которую именно, миледи?

Я задумалась.

Страшно, когда за один день появляется необходимость уточнять, какую именно из потерянных туфель ты имеешь в виду.

— Ту, что осталась в фонтане.

— Её достали.

— И?

— Она пострадала.

— От воды?

— От орла.

Я посмотрела на неё.

— От орла?

— Застряла между крылом и мраморным венком. Дворцовый слуга пытался достать её палкой.

— И туфля не выжила?

— Нет, миледи.

Мы почтили её молчанием.

Недолгим. Я была всё-таки занята более серьёзными вещами. Хотя, если честно, обувь в этом мире стоила столько, что некоторые семьи могли бы начать с этого кровную месть и морально были бы правы.

Злата открыла шкаф.

— К вечеру вам нужно будет надеть это.

Я ожидала несколько дворцовых платьев на выбор.Вместо этого увидела гардероб.Полный.

Настоящий. Не «собрали что нашли», не «временное для гостьи». А полноценный гардероб девушки, которая жила, росла, носила платья, меняла вкусы, болела, поправлялась, ненавидела какие-то цвета и, судя по количеству тёмно-синего, была обречена принадлежать к дому Руперт даже на уровне ткани.

Я медленно встала.

— Злата.

— Да, миледи?

— Это моё?

Она посмотрела на меня осторожно. Так смотрят на человека, который задаёт вопрос, ответ на который очевиден для всех, кроме него.

— Конечно, миледи.

В шкафу висели платья. На полках — перчатки, ленты, шали, нижние юбки. В ящике — маленькие гребни с серебряными вставками. На внутренней стороне одной ленты вышита буква «К».

Кени.Не дворцовая замена.Мой гардероб. Точнее — её.

Девушки, которой не было в моей книге.

— А это откуда? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ваши вещи привезли утром, миледи. Часть — из родового особняка, часть была в дорожных сундуках.

— Моих дорожных сундуках.

— Да.

Я подошла ближе. Провела пальцами по рукаву одного из платьев. Ткань — настоящая, тяжёлая, дорогая, с чуть потёртым краем у манжеты. Ношеная. Живая.

Внутри шкафа пахло лавандой, сухими травами и чем-то ещё — тонким, пыльным, почти детским.

Я выдвинула нижний ящик.

Там лежали письма. Перевязанные серебряной лентой. На верхнем — аккуратная надпись:

Кени. Не открывать до зимы.

Я застыла.

— Это тоже моё?

— Письма от госпожи Морганы, миледи. Она писала вам, когда вы были в поместье у лекарей.

Я знала официальную версию. Дочь Рупертов, которую редко показывали при дворе по причине болезни и слабого здоровья. Удобное объяснение для внезапно существующей девушки.

Но сейчас передо мной лежали не объяснения.Передо мной лежали следы жизни.

Письма. Вещи. Складки на платьях. Мелкие пятна на перчатках. Заколка с погнутым зубцом.История, которую кто-то прожил.

Или мир очень тщательно сделал вид.

Я вытащила письмо.

Злата резко вдохнула.

— Миледи, госпожа Моргана велела не утомлять вас воспоминаниями.

Фраза «не утомлять воспоминаниями» звучала как изысканная версия «не напоминайте ей, что она не знает собственной жизни».

— Я не утомлюсь, — сказала я. — Просто посмотрю.

Первое письмо было написано рукой Морганы. Чёткой. Сухой. Без лишних завитушек.

«Кени.Лекарь пишет, что ты снова отказываешься от прогулок. Это глупо. Свежий воздух не является врагом, даже если ты решила внести его в список личных противников. Терренс передал тебе книгу по истории Теневого Архива. Он утверждает, что ты просила именно её. Я сомневаюсь, что девочка твоего возраста способна находить удовольствие в описании архивных протоколов, но, если это правда, у тебя дурная наследственность.М.»

Я перечитала три раза.

Моргана писала Кени.Не мне.Не фикции.

Девочке, которая отказывалась от прогулок и просила книгу по истории Теневого Архива.

Я не знала эту девочку.И всё же у неё был характер.Упрямство. Странный вкус в чтении. И, возможно, дурная наследственность.

Я достала второе письмо.

Почерк другой. Ровный. Строгий.

Терренс.

«Кени.Ты просила объяснить разницу между наследованием Тени и управлением Тенью. Коротко: первое — право. Второе — навык. Не путай. Большинство трагедий в нашей семье начинались с людей, которые путали право с умением.Если снова попытаешься вызвать теневого ворона без надзора, я лично отберу у тебя свечи.Т.»

Я медленно опустила письмо.

— Я вызывала теневого ворона?

Злата осторожно кашлянула.

— Насколько я знаю, миледи, вы пытались.

— И?

— Он появился без головы.

Я уставилась на неё.

— Без головы?

— Но очень энергичный.

— Как ворон без головы может быть энергичным?

— Он носился по комнате.

— Чем видел?

— Этого никто так и не понял, миледи.

Я опустилась на край кровати.

Значит, моя несуществующая предшественница вызывала теневых воронов без головы. Просила книги по Теневому Архиву. Отказывалась от прогулок. И, вероятно, была именно тем ребёнком, из-за которого слуги начинали день с молитвы.

Я не знала, смеяться мне или холодеть.Получилось что-то среднее.

— Злата.

— Да, миледи?

— Я в детстве была странной?

— Вы были очень одарённой, миледи.

— Это худший возможный ответ.

— Почему?

— Потому что так вежливо называют детей, которые пугают взрослых.

Злата опустила глаза.

— Иногда вы говорили очень жуткие вещи.

— Какие вещи?

— О тенях. О снах. О людях, которых не знали.

Мне стало не смешно.

— О каких людях?

Злата сжала пальцы на ткани платья.

— Вы однажды сказали, что рыжая девочка горит и всё равно встаёт.

Воздух в комнате стал плотнее.

Веста.

По спине медленно, но планомерно прошёл холодок.

Кени видела Весту?Или она ей снилась?

Пророчество? Отголосок моей книги? Мир, заранее готовивший место для меня? Или тело, в которое я попала, было связано с историей сильнее, чем я могла представить?

— Когда это было?

— Вам было около двенадцати.

Двенадцать. Веста тогда ещё не должна была умирать. По сюжету — ещё не должна была.

Если только прежняя Кени видела не прошлое, а будущую смерть.Или начало книги.Моей книги.Которая для Весты была не книгой, а жизнью.

Я прикрыла глаза рукой.

Мало было фонтана. Теперь ещё предшественница с пророческими наклонностями. Мир явно решил не скупиться.

В голове шевельнулась неприятная мысль: а что, если я не просто заняла удобное место в сюжете? Что, если это место давно ждало меня?

— Покажи мне остальное.

— Остальное?

— Всё, что есть моё.

Следующие полчаса мы занимались тем, что любая нормальная шестнадцатилетняя аристократка назвала бы разбором вещей, а я — археологическими раскопками несуществующей биографии.

В письменном столе нашлись тетради.

Учебные: история империи, родословные великих домов, основы придворного этикета. В тетради по этикету на полях было аккуратно написано:

«Если молчать достаточно долго, взрослые начинают говорить сами».

Я невольно зауважала прежнюю Кени. Она была не лишена ума.

В другой тетради — упражнения по каллиграфии.

Строка за строкой:

«Род Руперт служит Тени, но не принадлежит ей».«Тень помнит кровь».«Два голоса — не раскол, если корень один».

Я перечитала последнее.

— Злата, кто мне это диктовал?

— Не знаю, миледи. Возможно, наставник.

— Насколько я с ними ладила?

— Один уехал через три дня.

— Почему?

— Вы сказали, что его лекции пахнут варёной репой.

Я зажмурилась.

— Я была ужасным ребёнком.

— Вы были очень одарённой, миледи.

— Злата.

— Да, миледи. Иногда ужасным.

Я почти улыбнулась. Потом открыла следующую тетрадь, и улыбка моментально исчезла с лица.

Там были рисунки.

Не детские цветочки, не птицы, не лошади.Символы.Круги.Ломаные линии.Пятна, похожие на разломы.Тени, вытягивающиеся из-под дверей.

И на одной странице — силуэт башни, а под ним фраза:

«Когда род признает невозможное, дверь откроется не там».

Пальцы стали холодными.

Не там — это где? Какая дверь? Архив? Разлом? Тело?Голова услужливо предложила десяток вариантов, и все были плохими.

— Это тоже моё?

Злата посмотрела на рисунок и побледнела.

— Я не видела эту тетрадь раньше.

Это было хуже всего.

Потому что, если Злата, знавшая мою жизнь лучше меня, не видела её, значит, прежняя Кени прятала её намеренно.

Я перевернула страницу.

Там был рисунок фонтана.Императорский фонтан.Орёл.Мраморный венок.В воде — две тени. Одна высокая, тонкая. Другая меньше, с распущенными волосами.

Я уставилась на страницу.

— Скажи мне, пожалуйста, что я часто рисовала фонтаны.

— Нет, миледи.

— Фаза фонтанов?

— Не припоминаю.

— Орлов?

— Тоже нет.

— Фаза мраморных императоров, которые орут пророчества?

Злата посмотрела на меня с ужасом.

— Что?

— Неважно.

Я аккуратно закрыла тетрадь. Сердце билось непозволительно быстро, настолько, что казалось: не выдержит этого ритма и остановится. Если бы я сейчас была в своём теле из реальности, уверена, что схлопотала бы паническую атаку, но, судя по всему, тело Кени не страдало данным расстройством. Хоть что-то хорошее.

Значит, прежняя Кени знала.Или видела.Или кто-то вложил ей в руки рисунки будущего.

Я не могла даже списать это на себя как на автора, потому что такого я не писала. И вообще это не в моём стиле, мой мозг на такое точно не способен.

А фраза «не помню» в последнее время перестала звучать как успокоение. Она звучала как угроза.

— Миледи, — осторожно сказала Злата. — Может, стоит показать это госпоже Моргане?

Моргана задаст вопросы.Терренс задаст вопросы.Церковь задаст вопросы.

А у меня на большинство вопросов имелись ответы вроде «авторский черновик был неполным» и «кажется, моя прошлая версия тоже занималась пророческим самосаботажем».

— Пока нет.

— Миледи

— Я покажу. Но сначала мне нужно понять, что это.

— А если опасно?

Я посмотрела на рисунок фонтана.

— Злата, сегодня я въехала в императорский фонтан на магической карете, которую признала древняя родовая Тень, после чего мраморная статуя объявила, что закон нарушен. Опасность уже не спрашивает разрешения.

Она помолчала, после чего опустилась передо мной на колени и нежно, по-матерински, взяла меня за руку и, заглянув в глаза, произнесла:

— Это разумно.

— Нет. Это ужасно. Но звучит хорошо, поэтому оставим.

Я спрятала тетрадь под матрас. Потом передумала. Достала. Спрятала в ящик стола. Снова передумала. Взяла в руки.

Злата наблюдала. Любой, кто бы сейчас её видел, подумал бы, что она уже ждёт не дождётся, когда покинет эти покои и ринется за успокаивающим зельем. Хотя зелье для горничной наверняка дорого, так что — за успокаивающей настойкой.

— Я ищу место, куда спрятать тайную тетрадь с пророческими рисунками так, чтобы её не нашёл дом, состоящий из людей, у которых профессия — находить тайное.

— Это будет сложно.

— Капитан Очевидность, я заметила.

В итоге тетрадь легла под матрас — настолько очевидное место, что, возможно, становилось гениальным. Или просто глупым. У меня сегодня был день, когда разница между гениальностью и глупостью зависела исключительно от осанки.

После этого Злата показала мне портреты.

Они висели в маленькой боковой комнате, почти скрытой между панелями. Внутри пахло пылью, воском и закрытыми воспоминаниями.

На стенах — несколько полотен.

Молодая Моргана. Всё такая же холодная, красивая, с глазами, в которых уже тогда было очень много расчёта.Терренс — мальчик лет десяти. Серьёзный до абсурда. Такой ребёнок, которому дарили деревянных солдатиков, а он расставлял их по уставу.

И я.То есть не я.Кени.

На первом портрете — девочка лет пяти. Русые волосы, тонкое лицо, большие глаза. Сидит на стуле слишком прямо для ребёнка. В руках держит куклу за ногу, будто не понимает, что с ней полагается делать.

На втором — лет десяти. Бледная. Слишком худая. Взгляд в сторону, не на художника. На губах выражение человека, у которого уже тогда были претензии к окружающей действительности.

На третьем — почти нынешняя я. Лет пятнадцати. Та же внешность. Только глаза — тише. Глубже, печальнее.

Портретная Кени смотрела мимо меня.Будто знала, что однажды я буду стоять здесь и пытаться понять, была ли она настоящей.

— Когда написали этот?

— Прошлой осенью, миледи.

Прошлой осенью. Меньше года назад.

Художник видел её. Слуги видели её. Моргана писала ей. Терренс предупреждал её о воронах без головы. Злата укладывала ей волосы.

Эта девочка была.А теперь её не было.

На маленьком столике под портретами стояла шкатулка.

Я открыла.

Засохший цветок. Серебряная пуговица. Маленький кусочек чёрного камня. Треснувший медальон и записка, которую я аккуратно развернула.

Почерк Кени.

«Если я забуду, это не значит, что этого не было».

Я медленно опустилась на стул.

Если я забуду.

Значит, знала, что забудет? Или боялась? Или это было не о ней?

Я читала снова и снова, пока буквы не начали расплываться.

Сегодня утром я думала, что главная проблема — оказаться в книге. Потом — что главная в изменении сюжета. Потом — что в родовой магии.

А теперь выяснялось, что у тела была жизнь. И эта жизнь, похоже, готовилась к тому, что я однажды её заберу.

Я резко встала.

— Нужно идти готовиться к приёму.

— Уже?

— Если продолжу думать, упаду в обморок. Или начну искать вторую тетрадь. А я не уверена, что переживу ещё одно «дверь откроется не там».

— Миледи

— Нет. Платье. Причёска. Нужно нарисовать лицо человека, у которого всё под контролем.

— Какое именно лицо?

— Не знаю. У Морганы позаимствуем.

— У госпожи Морганы это не лицо, миледи. Это состояние души.

— Тогда у Терренса.

— У лорда Терренса тоже.

— Прекрасно. Значит, я единственная в семье с обычным лицом, и именно поэтому у нас проблемы.

Злата впервые за весь день улыбнулась.Руперты, видимо, заразили всех сдержанностью.

Платье было красивым. Оно было баснословно дорогим и, судя по всему, ненавидело меня.

Оно не садилось там, где должно было, собиралось там, где не должно, и в целом вело себя как политический противник, внедрённый в гардероб с долгосрочными целями.

— Не дышите, миледи, — сказала Злата, затягивая шнуровку.

— Это долгосрочный совет?

— На время застёжки.

— Хорошо. Потому что у меня уже были опасения насчёт дворцовой моды.

В зеркало на меня смотрела девушка шестнадцати лет.Бледная. В тёмно-синем платье с серебром. Кени Линкс Руперт.

Наследница, которой не должно было быть. Девушка, у которой были письма, портреты, тетради, странные рисунки, пророческие фразы, безголовый ворон в биографии и огромный талант создавать проблемы заблаговременно.

Я подняла подбородок и улыбнулась ей.На этот раз лучше.

В дверь постучали.

Терренс вошёл и окинул меня уже привычным оценивающим взглядом.

— Приемлемо.

— Спасибо. Я тоже рада тебя видеть.

— Я не сказал, что рад.

— Я решила услышать это между строк.

— Там этого не было.

— Ты ужасно экономишь на добрых чувствах.

— В нашей семье это называется дисциплиной.

Он подошёл ближе. Заметил письма на столе. Потом — портретную комнату. Потом — шкатулку, которую я, конечно, не закрыла до конца.

Взгляд стал чуть уже.

— Ты смотрела вещи.

— Это мои вещи.

— Да. — Пауза. — Почему ты выглядишь так, будто вскрыла государственный архив?

— Потому что нашла кое-что.

Я взяла записку и протянула ему.

Он прочитал. Лицо не изменилось. Терренс Руперт мог читать объявление о конце света с выражением лица, как если бы принесли не тот сорт чая. Но пальцы на бумаге чуть напряглись.

— Где это было?

— В шкатулке под портретами.

— Помнишь, когда написала?

— Нет.

Пауза.

— Совсем?

— Совсем.

Он сложил записку.

— Не показывай Церкви.

— Моргане?

— Пока не знаю.

— Почему?

— Потому что, если покажу ей всё, она начнёт задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

— Она всё равно начнёт.

— Знаю. Но пусть хотя бы после приёма.

Он вернул мне записку.

— Что ещё?

Я молчала.Но он и без слов понял.

— Кени.

Я закрыла глаза. Потом открыла.

— Тетрадь. Рисунки. Фонтан.

Взгляд стал холодным.

— Покажи.

— После приёма.

— Сейчас.

— Если начнём смотреть тетрадь, не пойдём на приём.

— Возможно, так будет лучше.

— Моргана сказала, что отказ — признак слабости.

— Моргана не видела тетрадь.

— Вот именно.

Мы смотрели друг на друга.

Это был не спор. Это было столкновение двух стратегий выживания. Терренс хотел информацию. Я хотела время. И платье, не дававшее нормально дышать, поддерживало мою позицию.

— После приёма, — сказал он наконец.

— После приёма.

— Без глупостей.

— Я стараюсь.

— Ты сегодня въехала в фонтан.

— Не лучший пример. Но возражение принято.

Он повернулся к двери.

Я спрятала записку в рукав, и, конечно же, Терренс заметил. Бывает ли хоть что-то, что бы он не замечал? Я вот уже прихожу к выводу, что точно нет.

— Это плохое место.

— Зато драматичное.

— Кени.

— Хорошо.

Я переложила записку за корсет.

Он закрыл глаза на одну секунду.

— Ещё хуже.

— Зато Церковь туда не полезет без серьёзного скандала.

Терренс открыл глаза. Посмотрел на меня. И — совсем чуть-чуть — угол его рта дрогнул.

И снова демоверсия улыбки. Но в этой скупой на эмоции семье я и ей рада.

— Это, к сожалению, разумно.

Я почувствовала странную гордость. Когда Терренс Руперт признаёт, что твоя глупость разумна, это почти семейная награда.

Мы вышли в коридор вместе.

Моргана ждала у лестницы.

Посмотрела на меня. На Терренса. На мою осанку. На платье. На лицо.

— Достаточно, — сказала она.

В устах Морганы это было почти «прекрасно».

Мы сели в карету, и, к моему счастью, поместье было недалеко от Императорского квартала, поэтому уже через двадцать минут нас провожали по императорскому дворцу прямо в зал приёмов.

Впереди нас ждали придворные, шёпот, улыбки, Александр — возможно, всё ещё с героически сдерживаемым смехом, — святые рыцари, которые наверняка уже мысленно составляли донесение, и весь двор, готовый наблюдать, как Руперты делают вид, что въезд в фонтан был частью маршрута.

Я шла между Морганой и Терренсом.Единым голосом.Единым фасадом.Единой семейной катастрофой в трёх лицах.

Где-то в Церкви, возможно, прямо сейчас, святой рыцарь по имени, которого я не прописывала, садился писать донесение.

«Сего дня, первого июля, при въезде кареты дома Руперт»

Я очень надеялась, что у него было медленное перо. Ведь нам очень сильно нужно было время.

А у прежней Кени его не осталось совсем. Потому что где-то в моей комнате, под матрасом, лежала тетрадь девочки, которой не должно было быть.

Девочки, которая рисовала фонтан до того, как я в него въехала.Девочки, которая писала: «Если я забуду, это не значит, что этого не было».

Я сжала пальцы.Подняла подбородок.И улыбнулась.

На этот раз почти правильно.

Потому что, если уж я была авторской ошибкой, — то хотя бы должна была выглядеть как дорогая авторская ошибка из приличной семьи.

А это, как выяснилось, в доме Руперт было почти то же самое, что план.

## Глава 3. Приём для тех, кто не утонул

Дворцовый зал приёмов был прекрасен.

Разумеется, он был прекрасен. Я сама его таким написала.

Высокие своды, уходящие вверх так уверенно, будто архитекторы лично спорили с богами о допустимой высоте потолков. Колонны из белого мрамора, перевитые золотыми прожилками. Огромные витражи, через которые вечерний свет ложился на пол цветными пятнами — синими, алыми, янтарными. На стенах — гобелены с имперскими победами, сценами охоты, коронациями, битвами с демонами и прочими уютными семейными воспоминаниями правящей династии.

Люстры горели сотнями свечей.

Не магических огней, нет. Настоящих свечей. Воск медленно стекал по золотым чашам, слуги бесшумно меняли оплывшие огарки, а воздух пах мёдом, духами, вином, дорогой тканью и тем особенным напряжением, которое возникает, когда в одном помещении собираются люди, привыкшие улыбаться тем, кого завтра с удовольствием уничтожат политически.

Красиво.

Очень красиво.

И абсолютно негостеприимно.

Если дворец снаружи был символом власти, то этот зал был её пастью. Широкой, сияющей, украшенной золотом пастью, в которую мы сейчас входили добровольно, строем и с выражением лиц людей, которые не падали в фонтан буквально несколько часов назад.

Точнее, Моргана и Терренс выглядели именно так.

Я выглядела как человек, который очень старался.

Это, конечно, не одно и то же, но при слабом освещении и хорошем воспитании свидетелей могло сойти.

Наше появление не объявили громко — всего лишь произнесли титулы у входа, но эффект вышел примерно такой, как если бы в середину музыкального вечера внесли заряженную пушку и сказали: «Не обращайте внимания, она декоративная».

— Герцогиня Моргана Руперт. Лорд Терренс Руперт. Леди Кени Линкс Руперт.

Шёпот пошёл по залу волной.

Не обычный шёпот. Не «ах, какое платье». Не «кто это с кем танцевал». Нет.

Это был шёпот людей, которые уже слышали о фонтане.

И теперь хотели сверить слухи с действительностью.

Действительность, то есть я, шла между Морганой и Терренсом и старалась не думать о том, что под платьем, за корсетом, у меня спрятана записка девочки, которой не должно было быть. Записка царапала кожу краем бумаги. Лёгко, почти незаметно. Но я чувствовала её постоянно.

«Если я забуду, это не значит, что этого не было».

Прекрасная фраза для человека, который идёт на приём, где желательно не забыть, как дышать, кланяться и не говорить ничего вроде «а у вашей императрицы кулон демонический, вы в курсе?».

Хотя последнее, к сожалению, было одной из тех мыслей, которые нельзя было просто так выгнать из головы. Они там уже обустроились, поставили мебель и, кажется, начали платить аренду тревогой.

— Спина, — негромко сказал Терренс.

— Что с ней?

— Она должна быть прямой.

— Она и так прямая.

— Нет. Сейчас она выражает желание умереть.

— Это личное дело моей спины.

— Пока ты носишь герб Рупертов, личного у твоей спины нет.

Я подавилась воздухом.

Моргана, не поворачивая головы, произнесла:

— Вы оба слышны.

Мы синхронно замолчали.

Семейное единство. Вид сбоку.

Зал внимательно наблюдал, как мы делаем первые шаги. Кто-то кланялся. Кто-то приседал в реверансе. Кто-то улыбался. Несколько людей, особо одарённых в сфере самосохранения, попытались не смотреть прямо, но всё равно смотрели — краем глаза, отражением в бокале, через чужое плечо. Один мужчина средних лет так старательно делал вид, что любуется гобеленом, что едва не врезался в лакея с подносом.

Герцогиня Бромт стояла у дальней колонны с группой дам. Высокая, сухая. Рядом с ней — молодой человек лет двадцати, вероятно, Феликс Бромт. Светлые волосы, приятное лицо, внимательный взгляд. Наследник. Полезен. Опасен. Или просто красив и потому уже подозрителен.

Граф Альтерин заметил нас и тут же сделал шаг в нашу сторону.

Моргана посмотрела на него.

Одним взглядом.

Граф Альтерин передумал жить в выбранном направлении, резко заинтересовался ближайшей дамой и повернул к ней демонстрируя всем своим видом, что именно её и искал всю жизнь.

Я мысленно записала: взгляд Морганы — стратегическое оружие массового разворота.

— Матушка, — тихо сказала я, — это было великолепно.

— Не разговаривай без необходимости.

— Я хвалила.

— Тем более.

Терренс рядом подозрительно ровно выдохнул.

То есть, вероятно, почти засмеялся.

В этой семье эмоциональный диапазон был настолько экономным, что иногда приходилось пользоваться лупой.

Мы прошли ещё несколько шагов — и зал как будто стал тише.

Не полностью. Музыка продолжала играть. Бокалы звенели. Голоса звучали. Но общий шум словно отступил на полшага, уступая место чему-то более тяжёлому.

Император.

Кассиан III Конрад стоял у возвышения возле трона — не сидел, именно стоял. И от этого казался ещё опаснее. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, щедро тронутыми серебром у висков. Лицо суровое, резкое, с усталостью не человека, который мало спал, а человека, который много лет держал на плечах империю и давно перестал удивляться её попыткам развалиться.

Его взгляд был тяжёлым.

Не злым. Не подозрительным даже.

Оценивающим.

Таким взглядом проверяют укрепления перед осадой, клинок перед дуэлью и человека перед тем, как решить, достаточно ли он опасен, чтобы уделить ему внимание.

Рядом с ним стоял наследный принц Александр.

Он увидел нас.

Его лицо дрогнуло.

На долю секунды.

И я поняла: он вспомнил фонтан.

Александр героически попытался удержать выражение лица наследника престола. Получилось почти. Очень почти. Уголок губ предательски дёрнулся, глаза блеснули, и он резко отвернулся к бокалу, как будто в нём внезапно обнаружился ответ на главный государственный вопрос.

Терренс заметил.

Разумеется, заметил.

— Ваше высочество, — произнёс он, когда мы приблизились.

Александр повернулся обратно уже почти собранный.

— Лорд Руперт. Леди Руперт. Герцогиня.

Он поклонился Моргане с должным уважением, потом посмотрел на меня.

Нет, не на меня.

На мои туфли.

Проклятый человек.

Я почти физически почувствовала, как во мне поднимается желание наступить ему на ногу — изящно, аристократично, с соблюдением всех норм дворцового этикета.

— Рад видеть вас в добром здравии, леди Кени, — сказал Александр.

Пауза вышла слишком заметной.

— В сухом тоже, надеюсь? — спросила я раньше, чем успела вспомнить, что Моргана запретила мне разговаривать без необходимости.

Терренс едва заметно напрягся.

Моргана не пошевелилась.

Александр замер.

Потом его губы дрогнули.

— Это, безусловно, радует весь двор.

— Двор легко радуется, — сказала я. — У него сегодня богатый день.

У Александра в глазах мелькнуло откровенное веселье.

— Вы необычная собеседница.

— Я пытаюсь произвести впечатление человека, который не въезжал в фонтан.

— Получается смело.

— То есть плохо?

— Я бы сказал — запоминающеся.

— Опять это слово.

— Оно сегодня напрашивается.

Терренс тихо произнёс:

— Кени.

Всё. Конец дипломатической карьеры. Она была короткой, но мокрой.

Император Кассиан, наблюдавший за нами всё это время, наконец заговорил.

— Леди Кени.

Его голос был негромким, но зал вокруг нас будто снова сделал шаг назад. Даже свечи, кажется, горели осторожнее.

Я присела в реверансе. На этот раз почти прилично. Корсет, конечно, снова попытался подать жалобу на внутренние органы, но я уже знала его тактику и держалась.

— Ваше императорское величество.

— Редко чей первый визит ко двору начинается столь выразительно.

«Выразительно» было третьим официальным эвфемизмом за день. Сначала «примечательно», потом «особые обстоятельства прибытия», теперь вот «выразительно».

Я начинала подозревать, что дворцовый этикет — это просто искусство не произносить слово «катастрофа».

— Я глубоко сожалею о неудобстве, доставленном двору, ваше величество, — сказала я.

Сама удивилась. Фраза была правильной. Почти без шуток. Где-то в глубине души Марта, вероятно, почувствовала внезапный прилив профессиональной гордости и не поняла почему.

Кассиан посмотрел внимательнее.

— Неудобство можно устранить. Нарушение родового закона — сложнее.

Вот оно.

Я сглотнула.

Моргана ответила раньше, чем я успела решить, какую часть лица лучше использовать для выражения невиновности.

— Дом Руперт уже разбирается в обстоятельствах, ваше величество.

— Не сомневаюсь, герцогиня. Вы всегда разбираетесь быстрее, чем остальные успевают понять, что произошло.

— Это экономит время.

— Иногда — головы.

Моргана чуть склонила голову.

— Именно поэтому я предпочитаю экономить время.

Вокруг стало совсем тихо.

Я стояла рядом и понимала, что наблюдаю не разговор, а фехтовальный поединок, в котором клинки заменили словами, а кровь — политическими последствиями. И, судя по лицу Терренса, это был совершенно нормальный светский обмен любезностями.

Кассиан перевёл взгляд на него.

— Лорд Терренс, вы подтверждаете признание родовой магией вашей сестры?

Терренс даже не моргнул.

— Подтверждаю, ваше величество.

— И не оспариваете?

Едва заметная пауза.

Такая короткая, что никто другой, возможно, не заметил бы.

Но я заметила.

Потому что в этой паузе было всё: единственный наследник, которого вдруг стало двое; сестра, которой по его миру, возможно, не должно было быть; карета, фонтан, статуя, Тень и закон, нарушенный прямо на глазах у императорской стражи.

— Нет, — сказал Терренс. — Не оспариваю.

Я почему-то перестала дышать на секунду.

Глупо. Он просто сказал нужную политическую фразу. Правильную. Выверенную. Безэмоциональную.

Но от неё у меня внутри что-то болезненно дрогнуло.

Кассиан задержал на нём взгляд.

— Это создаст вопросы.

— Дом Руперт готов на них ответить.

— Церковь тоже задаст свои.

— Дом Руперт готов выслушать Церковь.

Я внутренне восхитилась.

Фраза «готов выслушать» звучала вежливо. При этом не содержала обещания ответить, согласиться, покаяться, сдаться, умереть или позволить дознавателям радостно копаться в моей душе специальной церковной ложечкой.

Терренс был прекрасен.

Ужасен, конечно.

Но прекрасен.

— Надеюсь, — сказал Кассиан, — это не повлияет на ваше участие в ближайших мероприятиях.

Ближайших мероприятиях.

Совет. Бал дебютанток. Политическая мясорубка с оркестром.

Моргана ответила:

— Дом Руперт выполнит все обязательства.

Кассиан кивнул.

На этом, видимо, аудиенция была закончена. Император повернулся к кому-то из советников, Александр снова посмотрел на меня и, судя по лицу, хотел сказать что-то про фонтан. Но, к его чести, сдержался.

Почти.

— Леди Кени, — произнёс он вместо этого, — если вам понадобится сопровождение по дворцу, буду рад помочь. Некоторые архитектурные элементы здесь могут оказаться коварными.

Я улыбнулась.

— Благодарю, ваше высочество. Но после сегодняшнего я намерена держаться подальше от всех архитектурных элементов, содержащих воду, птиц или имперскую символику.

Александр закашлялся.

Терренс посмотрел на меня.

Моргана посмотрела на Терренса.

Я посмотрела в пол.

Пол, к счастью, не смотрел в ответ. Но, учитывая сегодняшний день, я не стала бы на это рассчитывать слишком уверенно.

И именно тогда я увидела её.

Императрицу Беатрис.

Она стояла чуть в стороне от императора, окружённая двумя дамами и одним пожилым сановником, который говорил что-то длинное, вежливое и, вероятно, политически бесполезное. Беатрис слушала его с идеальным вниманием. Настолько идеальным, что сразу становилось ясно: в действительности она не слушает вообще.

Высокая. Статная. Фарфорово-бледная. Иссиня-чёрные волосы убраны в сложную тугую причёску, без единой выбившейся пряди. Не причёска — крепость. Лицо безупречное и холодное, как маска, которую отлили из дорогого воска и научили улыбаться ровно в тех местах, где требуется.

Её платье было тёмно-изумрудным, почти чёрным в складках. На шее — серебряная цепочка. На груди — кулон с камнем авантарисом.

Слеза Демона.

Я знала этот артефакт.

Мы с соавтором долго спорили, насколько очевидным должен быть визуальный маркер злодейки. Она тогда сказала: «Да пусть будет кулон, но никто не поймёт, что он важный, потому что все будут думать: императрица просто любит мрачные драгоценности».

Прекрасное решение.

Если ты не стоишь напротив неё в реальности и не чувствуешь, как этот камень смотрит на тебя в ответ.

Именно так.

Не блестит.

Не сияет.

Смотрит.

От него исходило что-то едва уловимое. Не холод. Не жар. Не магия в привычном смысле. Скорее ощущение, будто в комнате внезапно появилась глубокая щель, прикрытая тонким слоем ткани, и ты знаешь: если наступишь — провалишься.

Я невольно задержала дыхание.

Камень был тёмным, почти чёрным, но в глубине шевелился золотистый отблеск. Очень слабый. Как глаз чего-то огромного, притворившегося драгоценностью.

Беатрис повернула голову.

И посмотрела прямо на меня.

Мир сжался.

Не драматично. Не с музыкой. Просто все звуки вдруг стали чуть дальше, свет — чуть резче, а воздух — плотнее.

Она улыбнулась.

И я впервые по-настоящему поняла, почему Кени-автор считала Беатрис опасной.

Не потому, что та была зла.

Зло иногда видно. Оно грубое, шумное, оставляет следы, пачкает руки.

Беатрис была другой.

Она была тишиной после крика.

Пустотой, которая научилась носить корону.

— Герцогиня Руперт, — сказала она, когда мы приблизились. Голос мягкий, ровный, безупречно воспитанный. — Как приятно видеть вас при дворе.

— Ваше императорское величество, — Моргана присела в реверансе ровно настолько, насколько требовал протокол, и ни миллиметром ниже.

Я повторила за ней.

Терренс поклонился.

— Лорд Терренс, — продолжила Беатрис. — Леди Кени. Ваше прибытие сегодня стало предметом всеобщего внимания.

Вот опять.

Предмет всеобщего внимания.

Скоро я начну составлять словарь дворцовых замен для фразы «вы опозорились на глазах у половины столицы».

— Надеюсь, не слишком утомительным для двора, ваше величество, — сказала я.

Терренс рядом едва заметно напрягся. Видимо, его внутренний список «что Кени не должна говорить» пополнился пунктом «вообще ничего».

Беатрис посмотрела на меня внимательнее.

— Напротив. Двору полезно иногда вспоминать, что даже самые древние законы способны удивлять.

Фраза была вежливая.

Очень.

Такая вежливая, что хотелось надеть перчатки потолще, прежде чем к ней прикасаться.

— Законы, — ответила Моргана, — не удивляют. Они проявляют то, что в них уже было заложено.

— Любопытная мысль.

— Родовая магия редко бывает нелюбопытной.

— Особенно когда говорит через императорские статуи.

Пауза.

Вот оно.

Тонкий укол.

Не грубый. Не обвинение. Но напоминание: всё произошло не где-нибудь, а в сердце императорского дворца. При свидетелях. Под взглядом статуй. На территории Конрадов.

Моргана улыбнулась.

Едва.

— Статуи, ваше величество, обычно говорят тогда, когда живые предпочитают молчать.

Вокруг снова стало опасно тихо.

Я в этот момент очень чётко поняла: если когда-нибудь увижу словесный поединок Морганы и Беатрис без риска для собственной жизни, нужно будет взять попкорн. Или его атэрисский аналог. Например, засахаренные орехи. Хотя, зная двор, их тоже наверняка ели с политическим подтекстом.

Беатрис не изменилась в лице.

Совсем.

Только пальцы на мгновение коснулись кулона.

Легко.

Почти случайно.

И камень внутри дрогнул.

Я почувствовала это кожей.

Будто кто-то провёл ногтем по внутренней стороне черепа.

Неприятно. Очень.

Я сделала вдох.

Слишком резкий.

Терренс заметил.

Конечно, заметил.

Его взгляд скользнул ко мне, потом к кулону Беатрис, потом снова на моё лицо. Ничего не сказал. Но я знала: он запомнил.

Беатрис тоже заметила.

Её глаза — тёмно-зелёные, глубокие, неподвижные — задержались на мне.

— Вам нехорошо, леди Кени?

Ах ты ж

— Нет, ваше величество, — сказала я. — Просто день был насыщенным.

— Водными процедурами?

Где-то рядом Александр издал звук, который попытался замаскировать кашлем.

Неудачно.

Я медленно повернула голову в его сторону.

Он сделал вид, что изучает потолок.

Беатрис продолжала смотреть на меня.

Её улыбка была мягкой.

Слишком мягкой.

— Простите, — сказала она. — Я не хотела вас смутить.

Хотела.

Ещё как хотела.

Не в смысле унизить. Нет. Она проверяла. Как давят пальцем на синяк, чтобы понять, насколько глубоко болит.

Я улыбнулась в ответ.

— Ничего страшного, ваше величество. После императорского фонтана меня сложно смутить водой.

На этот раз Александр кашлянул громче.

Кассиан, стоявший неподалёку, бросил на сына короткий взгляд. Александр тут же стал воплощением наследной серьёзности. Очень страдающей, но серьёзности.

Беатрис чуть склонила голову.

— У вас живой язык.

— Он тоже пережил сегодняшний день с потерями, но держится.

Терренс едва слышно выдохнул.

Моргана повернула голову ко мне.

Медленно.

Очень медленно.

Это был тот самый поворот головы, после которого нормальные люди вспоминают все наставления, завещания и адрес ближайшего храма.

Я улыбнулась ей взглядом.

Мол, я молчу. Почти. В масштабах моей личности — это вообще монашеская сдержанность.

Моргана ничего не сказала.

Что было хуже.

Беатрис же смотрела на меня с новым выражением. Не раздражением. Не интересом даже.

Оценкой.

Той самой, которую я уже видела у Терренса, но у Беатрис она была иной. Терренс смотрел как следователь. Моргана — как стратег. Беатрис — как человек, который решает, можно ли использовать найденный нож или лучше сразу выбросить, пока не порезался.

— Надеюсь, двор окажется к вам гостеприимен, леди Кени, — сказала она.

— Я тоже надеюсь, ваше величество.

— Столица бывает жестока к тем, кто появляется неожиданно.

— Я постараюсь появляться ожидаемо.

— После сегодняшнего это будет непросто.

— У меня есть стимул.

— Какой же?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

На секунду.

Только на секунду.

И увидела там не болотный омут, как когда-то писала соавтор. Нет. Омута было мало.

Там была закрытая дверь.

За которой что-то горело.

— Не давать людям повода слишком радоваться моим ошибкам, — сказала я.

Беатрис улыбнулась.

— Разумно.

Камень на её груди снова дрогнул.

Мне стало холодно.

Не телу. Телу было тепло — слишком тепло, благодаря свечам, людям, платью и корсету, который, кажется, решил оставить меня без полноценной системы дыхания. Холодно стало где-то глубже. Там, где воспоминания автора сталкивались с инстинктом живого человека.

Я знала Беатрис.

Я знала, что она сделает.

Я знала, что она откроет разломы, впустит хаос, поможет Архивариусу, разрушит империю.

И прямо сейчас она стояла передо мной, безупречная, красивая, вежливая.

Живая.

Не злодейка на странице.

Женщина, у которой когда-то вырезали семью по приказу человека, стоящего в нескольких шагах от неё.

Женщина, которая решила, что если мир построен на крови, то пусть захлебнётся в ней до конца.

Картонных злодеев легко ненавидеть.

С живыми было сложнее.

Особенно когда ты сама их написала.

— Герцогиня, — сказала Беатрис, переключаясь на Моргану, — надеюсь, вы останетесь после приёма на короткий разговор. У меня есть несколько вопросов касательно северных поставок.

— Разумеется, ваше величество.

«Северные поставки» звучало как обычная политика. Возможно, так и было. Возможно, нет. В Атэрисе любое сочетание двух скучных слов могло оказаться прикрытием для заговора, сделки, шантажа или обмена редкими сортами чая. Чай, кстати, тоже мог быть ядом.

Я начинала понимать, почему Терренс такой.

Если вырасти в этом мире, эмоциональная холодность — не дефект характера, а защитный панцирь заводской сборки.

Мы отошли от императорской семьи.

Я позволила себе вдохнуть чуть глубже.

Ошибка.

Корсет напомнил, что он всё ещё занимает должность внутреннего диктатора.

— Не дыши так заметно, — сказал Терренс.

— Я даже дышу неправильно?

— Сейчас — да.

— Прекрасно. Добавим к списку.

— К какому списку?

— Вещей, которые я делаю неправильно с сегодняшнего дня.

— Он будет длинным.

— Спасибо за поддержку.

— Это была оценка масштаба.

Моргана остановилась у одной из колонн. Рядом тут же образовалось пустое пространство. Не потому что люди отошли явно — нет, дворяне так не делают. Они просто внезапно вспомнили о других неотложных разговорах на безопасном расстоянии.

Я поймала несколько взглядов.

Один принадлежал девушке лет двадцати двух с русыми волосами и острым, умным лицом. Принцесса Роза. Она стояла рядом с худощавым юношей, который больше смотрел не на людей, а на магические светильники под потолком. Дэмиан. Взгляд у него был рассеянный, внимательный и немного болезненный.

Чуть дальше, почти скрываясь за складками платья гувернантки, стояла маленькая девочка.

Марианна.

Девять лет. Бледная, тонкая, с большими глазами, в которых уже поселилось чувство вины за преступление, которого она не совершала. Я знала её. Знала, что она винит себя в смерти матери, потому что Элиана умерла при родах. Знала, что Кассиан любит её, но забывает. Знала, что Александр пытается заменить ей половину мира, а Беатрис смотрит на неё как на напоминание о чужой невинности.

Марианна заметила мой взгляд и тут же опустила глаза.

У меня странно сжалось сердце.

Стоп.

Нет.

Не сейчас.

Я не могу спасти всех одновременно. Особенно если пока не умею даже стоять на приёме без риска сказать императрице что-нибудь самоубийственное.

Но мысль уже прилипла.

Марианна должна выжить.

В прошлой версии сюжета я не помнила точно, что с ней было. Мы с соавтором спорили. Один вариант был жестокий. Другой — ещё хуже. Третий мы отложили «на потом».

Проклятое потом.

Оно в этом мире, кажется, бегало за мной с ножом.

— Ты опять побледнела, — сказал Терренс.

— Это мой естественный цвет.

— Нет. Сейчас ты стала цветом плохих новостей.

— У нас есть палитра?

— В нашей семье — да.

Моргана, не глядя на нас, произнесла:

— Если вы оба продолжите обмениваться репликами, я велю вам танцевать друг с другом весь вечер.

Я замерла.

Терренс тоже.

Угроза была чудовищной.

Во-первых, я не умела танцевать.

Во-вторых, Терренс, вероятно, умел идеально.

В-третьих, если мы станцуем вместе, половина двора решит, что Руперты действительно проводят тайные семейные ритуалы после фонтана.

— Мы молчим, матушка, — сказал Терренс.

— Полностью, — добавила я.

Моргана посмотрела на меня.

Я закрыла рот.

В этот момент к нам приблизился мужчина в светло-серых церковных одеждах, поверх которых был надет короткий плащ святого рыцаря. Не тот, кто падал в обморок внутренне у фонтана, а второй. Тот, который схватился за меч, когда Александр засмеялся.

Высокий, сухой, лет тридцати. Светлые волосы собраны у затылка. Лицо строгое. На груди — серебряный знак Солара. На поясе — меч.

Он поклонился Моргане.

— Ваша светлость.

— Сэр Аурелиан, — сказала Моргана.

Значит, его звали Аурелиан.

Я этого персонажа не писала.

Прекрасно. Ещё один самозванец реальности.

— Лорд Руперт. Леди Руперт.

Он посмотрел на меня.

Не как придворные — с любопытством.

Не как Александр — с весельем.

Не как Беатрис — с расчётом.

Он смотрел так, будто мысленно уже положил меня в отчёт, подписал, запечатал и отправил по церковной линии.

Мне это не понравилось.

Совсем.

— Надеюсь, после происшествия у фонтана вы чувствуете себя хорошо, леди Кени, — сказал он.

— Благодарю, сэр Аурелиан. Да.

Кратко. Вежливо. Без шуток.

Моргана могла бы гордиться.

Терренс, наверное, мысленно поставил галочку.

— Родовые проявления такого уровня часто сопровождаются слабостью, головокружением, нарушением памяти, эмоциональными всплесками, — продолжил рыцарь.

Вот это было уже не заботой.

Это был список симптомов.

— Мне оказали помощь, — ответила я.

— Ваша магия проявлялась подобным образом прежде?

Терренс ответил раньше меня.

— Все сведения о магии дома Руперт будут предоставлены Церкви официально, если поступит соответствующий запрос.

Сэр Аурелиан перевёл взгляд на него.

— Разумеется, лорд Руперт. Но первичные наблюдения иногда помогают избежать недопонимания.

— Недопонимания лучше всего избегать с помощью письменных формулировок.

— Не всегда.

— В доме Руперт — всегда.

Пауза.

Я стояла рядом, очень стараясь быть мебелью.

Дорогой, бледной, аристократичной мебелью с тревожным внутренним монологом.

Сэр Аурелиан снова посмотрел на меня.

— Вы слышали голос статуи, леди Кени?

Вот тут внутри всё напряглось.

— Все слышали, — сказала я.

— Но обращался он к вам.

— И к моему брату.

— Вы почувствовали что-либо в этот момент?

«Панику, мокрые чулки, мраморного орла и желание срочно эмигрировать из собственной книги».

— Удивление, — сказала я.

Терренс едва заметно повернул голову.

Моргана не шелохнулась.

Сэр Аурелиан ждал продолжения.

Я молчала.

Коротко. Без лишнего. Молчу.

Моргана, пожалуйста, мысленно поставьте мне звёздочку.

— Только удивление? — уточнил он.

— Ситуация была располагающая.

Терренс закрыл глаза.

На долю секунды.

Провал. Маленький, но всё же.

Сэр Аурелиан не улыбнулся.

Люди без чувства юмора в такие моменты особенно опасны. Они не отвлекаются.

— Церковь будет заинтересована в выяснении природы произошедшего, — сказал он.

— Дом Руперт не возражает против законных процедур, — ответила Моргана.

Вот именно законных прозвучало так, будто незаконные процедуры будут найдены в ближайшей канаве без документов и с переломанными ногами.

Сэр Аурелиан поклонился.

— Разумеется, ваша светлость. Я передам отчёт настоятелю.

— Передайте аккуратно, — сказала Моргана. — Слухи имеют привычку портить почерк.

Рыцарь снова поклонился и отошёл.

Я проводила его взглядом.

— Он мне не нравится, — прошептала я.

— Удивительно, — сказал Терренс. — А он, кажется, был так обаятелен.

— Ты умеешь язвить.

— Я экономлю.

— На мне?

— На всех.

Моргана посмотрела на нас.

Мы снова замолчали.

Музыка сменилась. Начался танец. Пары медленно выстроились в центре зала, и я с ужасом поняла, что люди здесь действительно танцуют не просто так, а с каким-то внутренним пониманием геометрии, ритма, политики и собственной конечности. Я бы в таком танце умерла на третьем шаге. Или кого-нибудь убила юбкой.

Александр пригласил какую-то даму. Роза беседовала с пожилым советником. Дэмиан исчез в направлении группы магов. Марианна всё ещё стояла у стены и держала в руках маленький веер так крепко, словно это был щит.

Беатрис двигалась по залу.

Неторопливо.

Совершенно без усилий.

Люди расступались перед ней, как вода перед лезвием. Она улыбалась. Говорила. Кивала. Иногда касалась чьей-то руки — ровно настолько, чтобы это считалось милостью, но не теплом. И везде, где она проходила, разговоры становились тише, лица — осторожнее, а спины — прямее.

Идеальная императрица.

Идеальная маска.

Я смотрела на неё и пыталась совместить две картинки.

Вот она — женщина в изумрудном платье, чья улыбка способна остановить сплетню.

И вот она — та, кто в будущем откроет разломы.

Сколько нужно боли, чтобы стать такой?

И сколько нужно ненависти, чтобы боль перестала быть оправданием?

— Не смотри так долго, — сказал Терренс тихо.

Я вздрогнула.

— Как?

— Как будто знаешь о ней что-то, чего не должна.

Кровь стала холоднее.

Медленно.

— Я просто она пугает.

— Это разумная реакция.

— Тебя тоже?

— Меня пугают люди, которые слишком хорошо играют свои роли.

Я посмотрела на него.

— И много таких?

— Здесь? Все.

— А ты?

— Особенно я.

Он сказал это спокойно.

Без горечи.

И от этого стало почему-то хуже.

Я хотела ответить. Что-нибудь умное. Или тёплое. Или хотя бы не совсем глупое.

Но не успела.

Потому что Беатрис остановилась у противоположной стороны зала и повернулась к зеркальной стене. Огромные зеркала отражали свет, людей, свечи, танцующие пары.

И её.

На секунду всё было нормально.

А потом я увидела тень.

Тень Беатрис на полированном полу должна была падать вправо — как у всех, от света ближайшей люстры.

Но она лежала влево.

Нет.

Не лежала.

Она медленно, почти незаметно отстала от хозяйки на полшага.

Как живая.

Я перестала дышать.

Беатрис в зеркале улыбалась какому-то придворному.

А её тень на полу повернула голову.

И посмотрела прямо на меня.

## Глава 4. Если есть что скрывать

Я не закричала.

Хочу, чтобы это было официально зафиксировано в летописях дома Руперт, дворцовых протоколах и, желательно, где-нибудь на мраморной табличке рядом с фонтаном: я не закричала.

Хотя имела на это полное право.

Потому что когда тень императрицы, которая по всем законам света, пола, люстр и здравого смысла должна была лежать в одну сторону, вдруг отстаёт от хозяйки на полшага, поворачивает голову и смотрит прямо на тебя, — это, знаете ли, весомый повод издать звук.

Не обязательно благородный и не обязательно приличный.

Просто звук, но я не издала.

Точнее, издала, но внутри. Там, где у нормальных людей находится душевное равновесие, а у меня теперь, кажется, склад чужих пророчеств, авторских ошибок и мокрых туфель.

Снаружи я только застыла.

На секунду, ве или три.

Тень Беатрис смотрела на меня.

Не глазами — глаз у тени, к счастью, не было. Если бы были, я бы, наверное, всё-таки закричала, и никакая мраморная табличка меня бы не спасла.

Но она смотрела.

Это ощущалось так же отчётливо, как взгляд живого человека в затылок. Только хуже. Потому что живой человек хотя бы ограничен телом, приличиями и, если повезёт, страхом уголовной ответственности. У тени, судя по всему, таких ограничений не было.

Беатрис продолжала улыбаться какому-то придворному.

Её губы двигались. Она что-то говорила. Спокойно, идеально, безупречно.

А тень на полу смотрела на меня.

Потом медленно, очень медленно, словно вспоминая, как положено вести себя приличной тени приличной императрицы, легла обратно.

Вправо.

Куда и должна была.

Я выдохнула и это было ошибкой.

Корсет немедленно напомнил, что глубокие вдохи и выдохи в его политической системе не предусмотрены.

— Кени.

Голос Терренса прозвучал рядом очень тихо.

И именно поэтому страшно.

Я повернула голову. Всем своим видом показывая, что ничего не видела, ничего не поняла и вообще просто наслаждаюсь приёмом, потому что приёмы — это, конечно, мечта всей жизни, особенно после фонтана.

Терренс смотрел на меня.

Не на Беатрис.

Не на тень.

На меня.

То есть, разумеется, всё заметил.

Иногда мне казалось, что у Терренса вместо глаз стояли два родовых артефакта наблюдения, настроенных специально на мои плохие решения.

— Что?

Голос вышел почти нормальным.

— Позже, — как всегда, холдоно ответил.

Одно слово.

Но я услышала в нём всё, что полагалось услышать: «Я видел», «Ты видела», «Не здесь», «Не сейчас», «Если ты попробуешь сделать вид, что ничего не произошло, я лично превращу твою жизнь в допрос» и, возможно, «не смей падать в обморок на втором официальном появлении за день».

Последнее было особенно обидно.

Потому что я и не собиралась.

Пока не собиралась.

Моргана стояла рядом и беседовала с герцогиней Бромт. То есть, если смотреть со стороны, две благородные дамы обменивались любезностями. Если смотреть внимательнее — два хищника решали, кто первым моргнёт. Герцогиня Бромт улыбалась. Моргана не улыбалась. По моим наблюдениям, это означало, что Моргана выигрывает.

Я попыталась снова взглянуть на Беатрис.

Терренс незаметно шагнул так, что закрыл мне обзор.

— Не смотри, — сказал он едва слышно.

— Почему?

— Потому что ты смотришь как человек, который уже знает приговор.

Я замолчала.

Иногда он говорил подозрительно точно.

Это начинало раздражать.

Приём продолжался ещё час.

По крайней мере, мне сказали, что час. По ощущениям прошло три жизни, один небольшой ледниковый период и половина судебного процесса. Я улыбалась. Кланялась. Отвечала на вопросы. Молчала, когда Моргана считала молчание лучшей политикой. Что происходило часто. Вообще, если бы дворцовая жизнь состояла только из молчания, Моргана Руперт была бы её абсолютной чемпионкой.

А я — участницей, случайно попавшей на соревнование без подготовки и в неудобной обуви.

Меня представляли людям.

Люди представлялись мне.

Я немедленно забывала половину имён и пыталась угадать, какие из них уже были в моём черновике, а какие мир придумал сам, чтобы мне было сложнее. Мир, надо признать, имел богатую фантазию и отвратительное чувство меры.

Графиня Валентайн с глазами цвета сухого вина.

Маркиз Северан, который говорил только после того, как улыбался, и уже этим вызывал подозрения.

Дама в лиловом, чьё имя я не расслышала, потому что в этот момент Александр снова проходил мимо, увидел меня, посмотрел на мои туфли и едва не проиграл очередную битву со смехом.

Я тихо решила, что однажды наступлю ему на ногу.

Не сегодня.

Сегодня я была дипломатически сдержанна.

В масштабах моей личности — святая.

Сэр Аурелиан, церковный рыцарь, тоже не исчез. Он держался у противоположной стены и время от времени смотрел на меня так, будто мысленно рисовал схему: «Леди Руперт. Фонтан. Две тени. Возможная ересь. Проверить».

Мне хотелось подойти и сказать: «Сэр, я понимаю, что ситуация подозрительная, но уверяю вас, я сама себе кажусь гораздо подозрительнее, чем вам».

К счастью, я не подошла.

Наверное, взросление — это когда ты всё ещё хочешь сказать глупость, но уже иногда не говоришь.

Иногда.

Ближе к концу приёма Моргана всё-таки ушла на обещанный разговор с Беатрис.

Я смотрела, как они удаляются в сторону малого зала, и чувствовала, как внутри меня что-то напряжённо скребётся.

Беатрис шла плавно. Моргана — спокойно. Между ними была вежливая дистанция. И всё равно казалось, что сейчас столкнутся две хорошо заточенные вещи.

— Она справится, — сказал Терренс.

— Я знаю.

— Тогда почему выглядишь так, будто собираешься бежать за ней с подсвечником?

Я посмотрела на него.

— Подсвечник — это оружие?

— В умелых руках всё оружие.

— Даже веер?

— Особенно веер. Если им пользуется Моргана.

Я представила Моргану, уничтожающую политического противника веером, и поняла: да. Верю. Безоговорочно.

Когда приём наконец закончился, я была выжата морально, физически и социально. Если бы в Атэрисе существовало понятие «низкий заряд батареи», надо мной уже мигал бы красный значок.

Домой — в столичную резиденцию Рупертов — мы возвращались в карете.

Обычной.

Не родовой.

Не теневой.

Не той, которая имела собственное мнение о фонтанах.

Моргана осталась во дворце ещё на полчаса. Терренс велел подать нам отдельный экипаж. Я села внутрь чувствуя себя так, будто наконец-то покидаю поле боя.

Карета тронулась.

Я сидела напротив Терренса.

Он молчал.

Я тоже молчала.

Это было бы почти уютно, если бы не ощущение, что молчание Терренса — не пауза, а инструмент допроса.

За окном Люминар мерцал огнями. Столица была красива в сумерках: белые фасады, золотые крыши, мосты через тёмные каналы, фонари, отражающиеся в воде. Я сама описывала её как «город, который притворяется светлым, потому что знает, сколько теней прячет под мостами».

Тоже моя фраза.

Боже, как много пафоса я писала.

И как неприятно, когда пафос оказывается правдой.

— Ты видела тень, — сказал Терренс.

Это не было вопросом, скорее фактом.

Я медленно повернула голову от окна.

— Какую именно? Сегодня у меня богатая коллекция теней.

— Кени.

— Да, видела.

— Что именно?

Я закусила губу.

— Тень Беатрис двигалась неправильно.

Он молчал.

— И посмотрела на меня, — добавила я. — То есть не глазами. У неё не было глаз. Но она посмотрела. Я знаю, как это звучит.

— Это звучит хуже, если учитывать, что ты говоришь правду.

Я моргнула.

— Ты мне веришь?

— Я видел твоё лицо.

— Моё лицо — сомнительный источник.

— Обычно да. В этот раз — нет.

Он откинулся на спинку сиденья. Тени от проезжающих фонарей скользили по его лицу, делая его то почти живым, то почти мраморным.

— Императрица носит артефакт, — сказал он.

Я похолодела.

— Ты заметил?

— Я не слеп.

— Это не обычный артефакт.

— Ты знаешь, что это?

Он спросил слишком быстро.

И я слишком быстро напряглась.

Мы оба это заметили.

Карета мягко катилась по мостовой. За стенками звучали далёкие голоса, стук копыт, скрип колёс. Нормальные городские звуки. Очень неуместные, когда внутри кареты мир снова начинал трескаться.

— Я не уверена, — сказала я.

Терренс смотрел на меня долго, изучающе.

— Завтра утром, — произнёс он наконец, — мы поговорим.

— Мы уже говорим.

— Нет. Сейчас ты уворачиваешься. Завтра я не позволю.

— Это звучит угрожающе.

— Это предупреждение.

— В нашей семье есть разница?

— Иногда есть.

Я вздохнула.

— Прекрасно.

— И ещё.

— Сегодня богатый день на «и ещё».

— Церковь ответила быстрее, чем ожидалось.

Вот тут все мои жалобы на корсет, туфли, приём и императорские тени немедленно выстроились в очередь и молча уступили место главной панике.

— Насколько быстрее?

— Архиепископ Валериус Сумрачный прибудет через два дня.

Я несколько секунд молчала.

Потом сказала:

— Сумрачный?

— Да.

— Это фамилия или предупреждение?

— И то, и другое.

Я прикрыла глаза.

Валериус Сумрачный.

Я уже знала это имя.

Не так хорошо, как Терренса или Весту. Валериус в нашем черновике появлялся позже — как архиепископ из Умбрахейма, бывший охотник на монстров, человек, которого боялись даже те, кто ничего не нарушал, просто на всякий случай. Я помнила шрамы. Седые волосы. Серые глаза. Тихий голос. То, что он не повышает тон, потому что ему этого не нужно.

И то, что он умел отличать ложь от страха.

Очень плохое сочетание для человека в моём положении.

— Насколько он опасен? — спросила я.

— Для врагов? Очень.

— Для меня?

Терренс не сразу ответил.

Мне это не понравилось.

— Терренс.

— Если тебе нечего скрывать — он может стать союзником.

Я рассмеялась. Коротко. Нервно. Без веселья.

— Это был плохой ответ.

— Да.

— А если есть что скрывать?

— Тогда он это, точно заметит.

Карета остановилась у ворот резиденции.

Разговор тоже остановился.

Но не закончился.

Он просто перешёл в состояние ожидания, как нож, оставленный на столе лезвием вверх.

* * *

Ночь прошла плохо.

Хотя «прошла» — громко сказано. Ночь не прошла. Она протащилась по мне, как мокрое платье по мраморной плитке.

Я лежала на кровати в чужой роскошной спальне и смотрела в балдахин.

Снова балдахин.

В этом мире балдахины, кажется, были основным способом сообщить человеку: «Да, у тебя проблемы, но зато с хорошей отделкой».

Записка лежала под подушкой.

Тетрадь — под матрасом.

Я переложила её туда снова после возвращения, потому что гениальность очевидных тайников продолжала казаться мне лучшим из плохих решений. А ещё потому, что если бы я начала искать место надёжнее, то обнаружила бы ещё десять тайных отделений, три пророческие записки и, возможно, скелет предыдущего наставника, который пах варёной репой.

Так что матрас.

Просто, глупо, почти честно.

Спать я не могла.

Закрывала глаза — видела тень Беатрис.

Открывала — видела балдахин.

Из двух зол балдахин был менее демоническим, но более навязчивым.

Где-то после полуночи я всё-таки провалилась в сон.

И мне снился фонтан.

Только в воде отражались не я и Терренс.

А девочка с моим лицом.

Она стояла по другую сторону поверхности, словно вода была зеркалом, а зеркало — дверью. Глаза у неё были мои. И не мои. Левый синий. Правый наполовину синий, наполовину карий. Но взгляд — пустой. Тихий. Усталый.

Она подняла руку и коснулась воды изнутри.

Я хотела спросить, кто она.

Хотела сказать, что мне жаль.

Хотела сказать, что я не знала.

Но она только прошептала:

— Не забудь снова.

И вода стала чёрной.

Я резско проснулась, с сухим горлом и ощущением, что кто-то положил мне на грудь камень.

Комната была тёмной.

Я села, схватилась за подушку и долго просто дышала.

Плохо. Неровно.

Но сама.

Злата утром сказала, что я выгляжу «немного утомлённой».

В переводе с языка хороших служанок это, вероятно, означало: «Миледи, у вас лицо как будто, вас всю ночь преследовали умершие сюжетные линии».

Я не стала уточнять.

После завтрака — точнее, после того, как я героически пережила церемонию употребления пищи, не нарушив больше трёх правил этикета за раз, — пришёл Терренс.

Без предупреждения.

Вошёл в гостиную моих покоев так, будто дверь существовала исключительно как рекомендация.

На нём был чёрный камзол без единой складки. Волосы убраны назад. Лицо спокойное. Глаза такие, что я сразу поняла: разговор будет не из тех, где можно выжить с помощью шуток.

Жаль.

Шутки были моим основным защитным механизмом. Вторым шёл сарказм. Третьим — желание спрятаться под одеяло.

— Злата, — сказал Терренс.

Злата, уже наученная жизнью в доме Руперт и лично мной за последние сутки, исчезла без вопросов.

Я проводила её взглядом.

Предательница.

Хотя нет. Умная женщина.

Терренс подождал, пока дверь закроется.

Потом сказал:

— Садись.

— Доброе утро и тебе.

— Садись, Кени.

Я села.

Он остался стоять.

Это было нечестно. Люди, которые стоят во время тяжёлых разговоров, получают преимущество по высоте, осанке и психологическому давлению. Надо будет когда-нибудь написать об этом трактат. Если выживу.

— Архиепископ прибудет послезавтра, — сказал Терренс.

— Ты уже говорил.

— Он не дознаватель низкого ранга. Не придворный священник. Не человек, которого можно отвлечь красивой формулировкой или родовым титулом.

— Отлично. Я как раз переживала, что ситуация недостаточно плохая.

— Он бывший охотник на монстров.

Я замолчала.

— Валериус Сумрачный, — продолжил Терренс, — закрыл больше разломов, чем большинство живых рыцарей видели на картах. Он знает одержимость, демонический след, подмену души, проклятия, теневую порчу и около двухсот способов понять, что человек лжёт.

— Двести? — спросила я слабо.

— Я не считал.

— Очень утешительно.

— Если есть хоть что-то, что касается твоей магии, твоей памяти, твоего приступа, Тени, тетради или того, как ты смотришь на императрицу, — он сделал шаг ближе, — он заметит.

Я сжала пальцы на ткани платья.

Сердце билось непозволительно быстро.

— Терренс

— Нет. Сначала дослушай.

Я закрыла рот.

Он говорил спокойно.

Не повышал голос.

Не давил громкостью.

Но каждое слово ложилось на стол между нами как холодный металлический предмет.

— Если есть то, что может убить тебя, дом Руперт или всех нас, я должен знать это раньше него.

Пауза.

— Не Моргана. Не Церковь. Не архиепископ. Я.

Я смотрела на него.

И вдруг поняла, что больше не могу.

Не потому, что он слишком давил.

А потому, что он был прав.

Вот что особенно неприятно в Терренсе Руперте: он мог быть холодным, язвительным, подозрительным, эмоционально скупым до преступления против семейной теплоты — и всё равно прав.

Я устала.

За эти дни я устала так, как не уставала даже в прошлой жизни после дедлайнов, бессонных ночей и попыток убедить себя, что кофе — это полноценная группа продуктов.

Тогда я хотя бы знала, кто я.

Плохой автор. Уставшая женщина. Человек с ноутбуком, музыкой, лишним весом и черновиками.

А теперь?

Теперь я была Кени Линкс Руперт.

Дочерью Морганы.

Сестрой Терренса.

Наследницей Тени.

Девушкой, которая не существовала в моей книге, но оставила после себя письма, портреты, тетради и записку, от которой хотелось выть.

Я открыла рот.

Закрыла.

Попыталась пошутить.

Не получилось.

Это было самое страшное.

Когда даже сарказм не приходит на помощь, значит, ситуация уже перешла в разряд бедствий государственного масштаба.

— Я не знаю, с чего начать, — сказала я.

Голос вышел тихим.

Не моим.

Терренс чуть изменился в лице.

Совсем немного.

— С правды.

Я засмеялась.

Коротко. Сломанно.

— Отличная идея. Правда у нас сегодня такая, что её лучше подавать маленькими порциями, с врачом рядом и завещанием в соседней комнате.

— Кени.

И вот почему-то от того, как он сказал моё имя, всё треснуло.

Внутри что-то перестало держаться.

Я закрыла лицо руками.

И заплакала.

Сначала беззвучно. Тупо, упрямо, пытаясь удержать хоть какие-то остатки достоинства, потому что, видимо, даже в истерике часть меня всё ещё хотела соответствовать дому Руперт.

Потом хуже.

Дыхание сорвалось. Плечи затряслись. Слёзы пошли так внезапно и обильно, будто всё тело только и ждало официального разрешения на катастрофу.

Терренс замер.

Вот прямо замер.

Человек, который умел реагировать на политические угрозы, родовые аномалии, церковные проверки и фонтаны, оказался абсолютно не готов к плачущей сестре.

И знаете что?

Это было почти смешно.

Почти.

Если бы я не рыдала.

— Кени, — сказал он.

В голосе впервые за всё время появилась неуверенность.

Настоящая.

Живая.

Я убрала руки от лица, попыталась вдохнуть, не смогла, всхлипнула и выдала первое, что рвалось наружу:

— Я не отсюда.

Терренс не двинулся.

— Объясни.

— Я не из Атэриса. То есть нет, я теперь из Атэриса, наверное, потому что это тело, и кровь, и Тень, и всё это безумие, но я выросла в другом мире. В мире без магии. Без герцогов. Без родовых карет, которые слушают лишние фразы и въезжают в фонтаны из-за грамматического недоразумения.

Он молчал.

Я говорила быстрее.

Потому что если остановлюсь, то, возможно, уже не смогу продолжить.

— Я была старше. Мне было двадцать девять. Меня звали ну, тоже Кени. Кени Линкс — это был мой псевдоним. Я писала. Музыку. Истории. И одну историю эту историю. Атэрис. Империю. Тебя. Моргану. Весту. Беатрис. Кассиана. Александра. Эккардов. Рупертов. Теневой Архив. Разломы. Короля демонов. Всё.

С каждым словом лицо Терренса становилось всё неподвижнее.

Это было плохо.

Очень плохо.

Чем спокойнее выглядел Терренс, тем больше вероятность, что внутри него что-то быстро, холодно и смертельно пересчитывает реальность.

— Мы с соавтором придумали этот мир, — продолжила я. — Не весь, как оказалось. Потому что вас тут гораздо больше, чем я писала. И деталей больше. И людей. И — Я всхлипнула. — И это не должно было быть настоящим.

Терренс наконец сел.

Медленно.

Напротив меня.

— Ты утверждаешь, что написала наш мир.

— Да.

— Как книгу.

— Да.

— И в этой книге меня не было?

— Ты был.

— Моргана?

— Была.

— Императрица?

— Была.

— Эккард?

— Были. Главная героиня от туда, наверное. Или одна из.

— А ты?

Вот тут я сломалась.

Потому что он задал главный вопрос.

Тихо.

Ровно.

Без обвинения.

Но главный.

Я прижала ладони к лицу.

— Меня не было.

Тишина.

— Кени Линкс Руперт не было, — сказала я сквозь пальцы. — У тебя не было сестры. Ты был единственным наследником. Единственным, Терренс. Я это сама написала. Три раза. В разных главах. С уточнениями. Потому что это было важно для твоей линии, для магии, для одиночества, для твоего характера, для

Я не смогла договорить.

Слова захлебнулись.

Терренс продолжал смотреть на меня.

Я видела это сквозь слёзы.

— А потом я проснулась здесь. В её теле. В этом теле. В комнате. С Мартой. С вещами. С письмами. С портретами. С тетрадями. С запиской. С жизнью, которую я не писала.

Голос сорвался.

— И теперь я не понимаю, что я такое.

Терренс молчал.

Я ненавидела это молчание.

И нуждалась в нём одновременно.

Потому что если бы он перебил, я бы не выдержала.

— Сначала я думала, что мир просто добавил меня. Как ошибку. Как вставку. Как персонажа, которого не было. Но потом я нашла её вещи. Письма Морганы. Твои письма. Портреты. Тетрадь. Рисунок фонтана. Записку. Она была, Терренс. Она была живая. У неё были привычки, странности, мысли. Она просила книги. Вызывала безголовых воронов. Писала на полях. Рисовала то, что должно было случиться.

Я подняла на него глаза.

Слёзы мешали видеть, но я всё равно смотрела.

— А потом появилась я.

Он не шевелился.

Я сказала почти шёпотом:

— Я убила твою сестру, Терренс.

Слова повисли между нами.

Тяжёлые.

Неправильные.

Невыносимые.

— Я просто проснулась — и её больше нет.

После этого я уже не могла говорить.

Плакала.

Тихо, отчаянно, по-настоящему некрасиво.

В прошлой жизни я ненавидела плакать при людях. Это всегда казалось слабостью, выставленной на витрину без разрешения. А теперь передо мной сидел Терренс Руперт — человек, которому я, возможно, только что призналась в невозможном преступлении, — и я не могла остановиться.

Он долго ничего не делал.

Действительно долго.

Настолько долго, что я успела подумать: всё. Сейчас он встанет. Позовёт Моргану. Позовёт Церковь. Скажет, что в его сестре чужая сущность. Что дом Руперт должен быть защищён от меня.

И, возможно, будет прав.

Потом Терренс медленно протянул руку.

Я вздрогнула.

Он на полпути остановился.

Потом всё-таки взял со стола платок и молча протянул мне.

Я посмотрела на платок.

На него.

И почему-то от этого маленького жеста стало ещё хуже.

— Спасибо, — прошептала я.

Взяла платок. Уткнулась в него носом с полным отсутствием аристократического достоинства.

Терренс, к его чести, не прокомментировал.

Хотя, учитывая наш уровень общения, это можно было назвать проявлением любви.

Он сидел напротив. Руки сложены. Спина прямая. Лицо спокойное.

Но глаза

Глаза были не такими холодными.

Не тёплыми.

Нет.

Не будем преувеличивать. Терренс Руперт не превращался в доброго старшего брата по щелчку сюжета. Это был не тот жанр и не та семья.

Но что-то в нём дрогнуло.

— Я понял, что ты не она, — сказал он наконец.

Я замерла.

Платок остался прижатым к лицу.

— Что?

— В тот день. Когда вошёл в твои покои.

Я медленно опустила платок.

— Ты понял?

— Да.

Голос ровный, но не сухой.

— Как?

Он посмотрел в сторону окна.

Солнечный свет лежал на полу тонкими полосами. За стеклом шевелились ветви тёмных деревьев в саду. Всё выглядело слишком спокойно для разговора, в котором только что признались в переписывании реальности.

— По взгляду, — сказал Терренс.

— По взгляду?

— У Кени не было такого взгляда.

Я не дышала.

— Какого?

Он долго молчал.

Не потому, что не знал ответа. Потому что выбирал слова. Очень осторожно. И это было страшнее любой жестокости.

— Живого.

Я почувствовала, как что-то внутри болезненно сжалось.

— Терренс

— Ты хочешь знать правду?

Я кивнула.

Не уверена, что действительно хотела.

Но отступать было поздно.

Он сцепил пальцы.

— Кени с рождения была странной даже по меркам Рупертов.

— Это звучит впечатляюще.

— Это не комплимент.

— Поняла.

— Она почти не плакала младенцем. Не смеялась. Не тянулась к людям. Не пугалась того, чего боятся дети. Не радовалась тому, чему радуются дети. Врачи говорили о слабости здоровья. Наставники — об одарённости. Слуги — о дурном глазе, когда думали, что их никто не слышит.

Он говорил спокойно.

Но каждое слово резало.

— Она была холодной. Отстранённой. Очень умной, когда хотела. Пугающе наблюдательной. Но в ней будто не хватало — Он замолчал.

— Чего?

— Тепла.

Я сжала платок.

— Ты её любил?

Вопрос вырвался сам.

Глупый и жестокий, но такой нужный.

Терренс посмотрел на меня.

— Я не знал как.

Это было хуже, чем «нет».

И честнее.

— Она была моей сестрой по крови, — продолжил он. — Фактом. Обязанностью. Уязвимостью дома. Иногда проблемой. Иногда загадкой. Но не человеком, которого можно было понять.

Я молчала.

Слёзы снова набрались в глазах, но уже другие.

Не паника.

Горе.

Странное, чужое, но настоящее.

По девочке, которой я не знала.

По девочке, которой, возможно, была я.

— Она ни к кому не привязывалась, — сказал Терренс. — Ни к Марте. Ни к Злате. Ни к матери. Ни ко мне. Не просила ласки. Не искала защиты. Если болела, терпела молча. Если боялась — никто этого не видел. Если радовалась — тоже.

— Жила на малом огне, — прошептала я.

Терренс посмотрел на меня.

— Да.

Пауза.

— Именно так.

Я закрыла глаза.

Малый огонь.

Не погасший, но недостаточный, чтобы согреть.

— А за последний месяц, — продолжил он, — всё изменилось.

Я открыла глаза.

— Как?

— Сначала мелочи. Она стала отвечать иначе. Не как раньше. Раньше её ответы были точными, но пустыми. Как правильно заполненный документ. А потом в них появилось раздражение. Ирония. Иногда злость.

— Злость?

— Да.

— Это хорошо?

— Для неё — было признаком жизни.

Я всхлипнула, но уже тише.

— Она начала говорить странные вещи, — сказал Терренс. — Про людей, которых не знала. Про события, которых не было. Про Весту Эккард.

Я напряглась.

— Что именно?

— «Рыжая девочка горит и всё равно встаёт».

— Злата это говорила.

— Ещё она сказала, что «императрица носит ночь на цепочке». Тогда мы решили, что это очередной приступ.

Мне стало холодно.

Слеза Демона.

Авантарис.

Ночь на цепочке.

— Что ещё?

— Она рисовала. Прятала тетради. Один раз исчезла на три часа и нашлась в Теневом Архиве у закрытой двери, к которой у неё не должно было быть доступа. На вопрос, как она туда попала, сказала: «Дверь ошиблась временем».

Я медленно опустила платок на колени.

— Боже.

— Какого именно? — автоматически спросил Терренс.

Я посмотрела на него.

Он на меня.

И в другой ситуации я бы рассмеялась.

Но сейчас только выдохнула.

— Она знала, — сказала я. — Или чувствовала.

— Возможно.

— Почему ты ничего не сказал раньше?

— Кому?

Я замолчала.

— Матери?

Он поднял бровь.

— Мать знала достаточно, чтобы усилить охрану и убрать лишних наставников. Церкви? Чтобы они забрали её на проверку? Врачам? Чтобы они снова прописали покой, прогулки и отвары? Мне не хватало фактов.

— А теперь хватает?

— Нет.

— Тогда почему ты слушаешь меня?

Он посмотрел прямо.

— Потому что ты плачешь о ней.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— Если бы ты была чужой сущностью, занявшей тело моей сестры, ты бы боялась разоблачения. Возможно, врала бы. Возможно, пыталась бы убедить меня, что ничего не произошло. Но ты сидишь здесь и считаешь себя виновной в её смерти.

Он помолчал.

— Это не похоже на убийцу.

Слёзы опять потекли.

Ну прекрасно.

Я уже превратилась в неиссякаемый фонтан. Видимо, императорский задал тенденцию.

— А на кого похоже? — спросила я.

Терренс долго смотрел подбирая слова.

Потом сказал:

— На человека, который вернулся не целиком понимая, откуда.

Эта фраза ударила так точно, что я не смогла ответить.

Он встал.

Я напряглась.

Но он не ушёл.

Подошёл ближе.

Остановился рядом с креслом.

Некоторое время смотрел на мою макушку так, будто перед ним была сложная тактическая задача без очевидного решения.

Потом неловко положил руку мне на плечо.

Очень осторожно.

Почти формально.

Я застыла.

Он тоже.

Мы оба явно не знали, что делать дальше.

Это было самое нелепое утешение в истории семейных отношений.

И, возможно, самое настоящее.

— Я не знаю, что ты такое, — сказал Терренс.

— Утешительно.

— Я не закончил.

— Прости.

— Я не знаю, что произошло с Кени. Не знаю, кто или что привело тебя сюда. Не знаю, почему Тень признала вас тебя — Он сделал паузу. — Нас обоих.

Я подняла взгляд.

Он смотрел вперёд, не на меня.

Но руку не убрал.

— Но я знаю две вещи.

— Какие?

— Первое. Церковь не должна узнать это от тебя в неподготовленном виде.

Я нервно хмыкнула.

— Согласна.

— Второе. Если ты действительно знаешь то, что говоришь, о Беатрис, Весте, разломах и будущем, — ты больше не можешь действовать одна.

— Я и не очень успешно действовала одна.

— Ты въехала в фонтан.

— Это станет твоим аргументом на всю жизнь?

— Да.

— Ладно, справедливо.

Он наконец убрал руку.

Мне стало почему-то холоднее.

— С этого момента, — сказал Терренс, — ты говоришь мне всё, что помнишь. Всё, что видела. Всё, что написала. Даже если считаешь это нелепым, незавершённым или плодом третьей кружки кофе.

Я вскинула голову.

— Ты запомнил про кофе?

— Я запоминаю важное.

— Кофе не существует в Атэрисе.

— Тогда особенно важно.

Я почти улыбнулась сквозь слёзы.

Он вернулся на своё место напротив.

— Тетрадь.

Я вздохнула.

— Под матрасом.

Терренс закрыл глаза.

— Конечно.

— Это было настолько очевидно, что почти гениально.

— Нет.

— Ладно. Просто очевидно.

— Принеси.

Я встала.

Ноги дрожали.

Но уже не от страха. Вернее, не только от него.

От облегчения тоже.

Очень странное чувство — облегчение, когда ты только что призналась брату, что он персонаж из твоей книги, а ты, возможно, заняла тело его сестры. Но, как выяснилось, в моей жизни шкала нормальности давно сломалась и теперь просто вращалась по кругу.

Я достала тетрадь из-под матраса.

Пока возвращалась, Терренс сказал:

— И, Кени.

— Да?

— Больше не прячь важные пророческие документы под матрасом.

— А где прятать?

— У меня.

Я остановилась.

Тетрадь в руках вдруг стала тяжелее.

— У тебя?

— Да.

— Ты мне доверяешь?

Он посмотрел на меня.

Потом произнёс:

— Нет.

Я моргнула.

— А.

— Но я выбираю быть на твоей стороне.

И вот это почему-то казалось лучше доверия.

Доверие — вещь хрупкая. Его можно сломать. Потерять. Не оправдать.

А выбор

Выбор Терренса Руперта звучал как договор, подписанный кровью, холодом и фамильной упрямостью.

Я села напротив и положила тетрадь на стол.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда начнём с самого плохого?

— С Беатрис?

— Нет.

Он чуть нахмурился.

— Есть хуже?

Я открыла тетрадь на странице с фонтаном.

Пальцы дрожали.

— Есть имя, которое нельзя произносить.

Терренс стал очень неподвижным.

— Какое имя?

Я посмотрела на него.

И впервые с момента попадания в этот мир почувствовала не только ужас.

Ещё и странную, злую решимость.

Потому что теперь я была не одна.

Не автор.

Не ошибка.

Не человек, спрятавший записку за корсет, потому что это казалось разумным.

Я была частью дома Руперт.

А Руперты, как выяснилось, могли не уметь утешать, но умели стоять рядом, когда мир начинал разваливаться.

— Пока не скажу, — ответила я.

Терренс прищурился.

— Кени.

— Не потому что скрываю. Потому что если я права, нам понадобится не разговор, а план. И, возможно, кто-то, кто умеет отличать демоническое вмешательство от моей авторской безответственности.

— Архиепископ.

— Да.

Я вытерла лицо его платком, окончательно уничтожая остатки собственного достоинства.

— Значит, послезавтра, — сказала я, — нас ждёт Валериус Сумрачный.

— Да.

— Человек, который всё заметит.

— Да.

— Прекрасно.

Я закрыла тетрадь.

— Тогда у нас два дня, чтобы придумать, как не умереть от правды.

Терренс посмотрел на меня.

На этот раз в его взгляде не было подозрения.

Не совсем.

Там была усталость. Тревога. Расчёт.

И что-то ещё.

Очень сдержанное.

Почти братское.

— Начнём сейчас, — сказал он.

Я кивнула.

И впервые с момента, как проснулась под чужим балдахином в чужом теле, мне показалось, что у меня появился не план — нет, до плана было ещё далеко, план лежал где-то за горизонтом, смеялся и не собирался подходить.

Но у меня появился союзник.

А в доме Руперт это, кажется, было почти то же самое, что надежда.


## Глава 5. Род Руперт служит Тени

Начать «сейчас» оказалось сложнее, чем звучало.

Во-первых, потому что я всё ещё была в состоянии человека, только что вывалившего на стол чужую реальность, собственную вину, недописанный апокалипсис и тайную тетрадь прежней версии себя.

Во-вторых, потому что Терренс Руперт, как выяснилось, умел принимать невероятное гораздо лучше, чем я умела его рассказывать.

Это раздражало.

Человек, которому только что сообщили: «Здравствуй, ты персонаж из книги, которую я писала в другом мире», — по всем законам жанра должен был как минимум побледнеть, как максимум — начать спорить с устройством мироздания. Терренс же просто сел напротив, открыл тетрадь и выглядел так, будто мы обсуждали налоговый отчёт.

С другой стороны, учитывая его семейную историю, возможно, налоговый отчёт Рупертов был страшнее того, что происходит.

Я сидела, прижимая к себе чашку с травяным отваром, который Злата оставила до своего стратегического исчезновения. Отвар пах сухой мятой, чем-то горьким и лечебной безысходностью.

Кофе в Атэрисе не существовало.

Это всё ещё было одним из самых жестоких элементов местного мироустройства.

Демоны — ладно.

Разломы — неприятно, но жанрово оправданно.

Отсутствие кофе — личное оскорбление.

Терренс перелистнул тетрадь.

— Это всё? — спросил он.

— Из тайных пророческих тетрадей, найденных за последние сутки? Да. Пока.

Он поднял взгляд.

— «Пока»?

— Терренс, я в этом теле третий день. Учитывая темпы, к концу недели я найду фамильную карту ада, личную переписку Тени и инструкцию по сборке апокалипсиса.

— Не шути.

— Я не шучу. Я прогнозирую.

Он посмотрел на меня.

Я сделала глоток отвара.

Горечь немедленно заняла весь рот и начала переговоры о постоянном проживании.

— Боги, это мерзко.

— Полезно.

— Это не взаимоисключающие понятия, но почему-то в этом мире они всегда идут вместе.

Терренс ничего не ответил. Снова опустил взгляд к тетради.

На столе между нами лежали несколько вещей: тайная тетрадь, записка «Если я забуду», письма Морганы и Терренса, которые я притащила как доказательство того, что прежняя Кени не была декорацией, и лист чистой бумаги, на котором Терренс уже начал делать пометки.

Ровным, сухим, безупречным почерком.

— Рисунок фонтана, — сказал он.

— Да.

— Сделан раньше сегодняшнего дня.

— Злата сказала, что не видела эту тетрадь. Но по бумаге, чернилам и общему ощущению «это лежало тут давно и ждало, пока я морально развалюсь» — да, раньше.

— Кени.

— Хорошо. Да. Раньше.

Он коснулся страницы пальцами, не задевая рисунка.

Императорский фонтан был нарисован удивительно точно. Орёл, мраморный венок, край чаши, даже статуя первого императора — всё узнавалось. В воде — две тени. Одна высокая, тонкая. Другая меньше, с распущенными волосами.

Мы с Терренсом молча смотрели на рисунок.

Некоторое время.

Потом я не выдержала.

— Меня особенно радует, что даже в пророческом рисунке я мокрая.

— Тебя там не видно.

— Зато концептуально понятно.

— Это не главное.

— Согласна. Но всё равно больно.

Он перевернул страницу.

«Когда род признает невозможное, дверь откроется не там».

Эта фраза выглядела хуже рисунка.

Рисунок хотя бы изображал уже случившуюся катастрофу. Фраза обещала следующую.

Я уже начинала понимать, что прежняя Кени обладала отвратительным литературным вкусом к клиффхэнгерам. Видимо, это у нас общее.

— Что значит «дверь»? — спросила я.

— В доме Руперт это редко значит просто дверь.

— Конечно. Зачем древнему роду использовать слова в прямом смысле. Это было бы слишком просто и, не дай бог, удобно.

Терренс взял чистый лист и написал:

ДВЕРЬ.

Потом ниже:

Архив. Родовой договор. Переход. Память. Разлом.

Я посмотрела на список.

— Потрясающе. Все варианты ужасные.

— Да.

— Ты мог бы иногда выбирать более оптимистичные версии?

— Оптимистичные версии редко спасают жизнь.

— Зато помогают психике.

— Психика Рупертов не является приоритетом рода.

— Заметно.

Он снова посмотрел на меня. Не строго. Скорее с усталой терпимостью.

Почти семейно.

И вот это было опасно.

Потому что стоило ему хоть немного перестать быть ледяным следователем, как у меня внутри начинало что-то глупо теплеть. А я не была готова теплеть. Я вообще сегодня была рассчитана максимум на лежать лицом в подушку и издавать звуки побеждённого автора.

Но вместо этого сидела за столом с братом, изучала пророческую тетрадь прежней себя и планировала, как пережить архиепископа по фамилии Сумрачный.

Жизнь стала насыщенной.

Я не просила настолько.

— Расскажи мне про Тень, — сказала я. — Не так, как для Церкви. Не официальную версию. Настоящую.

Терренс замолчал.

Сразу стало понятно: я попросила не просто объяснение.

Я попросила семейную тайну.

В доме Руперт семейные тайны, вероятно, не рассказывались. Они выдавались под расписку, запечатывались кровью и хранились в подвале рядом с тем, кто слишком много спрашивал.

— Насколько настоящую? — спросил он наконец.

— Настолько, чтобы я не умерла из-за незнания.

— Это широкий запрос.

— У меня широкие проблемы.

Он откинулся на спинку кресла.

Не расслабленно. Терренс, кажется, в принципе не умел расслабляться. Максимум — менять степень собранности с «сейчас убьёт» на «может убить, если понадобится».

— Что ты помнишь из того, что писала? — спросил он.

Я поморщилась.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь.

— Мои воспоминания о магии Рупертов состоят из фраз «древняя, опасная и непостижимая», «Тень помнит кровь» и «и тогда». Последняя особенно полезна. Универсальная. Можно применять к любой катастрофе.

— «И тогда»?

— Да. Я явно начала писать важное предложение и не закончила.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Ты создала систему родовой магии на незавершённом предложении?

— В мою защиту: я не знала, что буду жить внутри последствий.

— Это плохая защита.

— Знаю.

Он закрыл глаза.

На секунду.

— Хорошо.

— Это «хорошо» звучит как «я пересматриваю отношение к мирозданию».

— Так и есть.

Я сжалась.

— Прости.

Он открыл глаза.

— Сейчас не время для вины.

— А когда будет?

— Если выживем — выделишь расписание.

Я нервно фыркнула.

Но уже не сквозь слёзы.

Терренс положил ладонь на тетрадь. Не на рисунок. Рядом.

— Тень, — сказал он, — не стихия.

Я замерла.

Вот оно.

— То есть?

— Огонь можно вызвать. Воду — направить. Ветер — связать. Камень — поднять. Это силы, которые маг берёт, преобразует, подчиняет формуле или воле. Тень не такая.

— А какая?

— Древняя.

Я посмотрела на него.

— Если ты сейчас скажешь «опасная и непостижимая», я брошусь в окно.

— Мы на втором этаже.

— Из принципа получу травму средней тяжести.

Угол его рта едва дрогнул.

— Тень — договор.

Я перестала думать об окне.

— Договор?

— Да.

Он говорил медленно. Не потому, что не знал, как объяснить, а потому что каждое слово приходилось выбирать осторожно, как шаги по тонкому льду.

— Очень старый. Старше Империи. Старше династии Конрадов. Возможно, старше нынешних границ мира. Первые Руперты не получили Тень как дар и не подчинили её как силу. Они заключили договор с тем, что живёт между светом и отсутствием света.

— Звучит безопасно.

— Нет.

— Это сарказм.

— В обмен на служение род получил право обращаться к Тени, входить туда, куда не входят другие, хранить то, что нельзя оставлять на свету, и закрывать то, что не должно быть открыто.

Я медленно опустила чашку на стол.

— Закрывать?

Терренс посмотрел на меня.

— Двери.

Воздух в комнате стал плотнее.

Снова это слово.

Дверь.

Дверь откроется не там.

— Какие двери? — спросила я.

— Разные.

— Терренс.

— Между залами. Между местами. Между слоями Архива. Иногда — между состояниями.

— Это ужасно расплывчато.

— Это родовая магия.

— Она вся такая?

— Более или менее.

— Отлично. Значит, моя авторская безответственность прекрасно совпала с вашей семейной традицией туманных формулировок.

— Не обольщайся. Наши туманные формулировки обычно имеют последствия.

— Мои теперь тоже.

Мы помолчали.

Я смотрела на слово ДВЕРЬ, написанное его рукой.

— Значит, Теневой Архив — это не просто башня с книгами.

Терренс посмотрел на меня так, будто я сказала «вода мокрая».

— Нет.

— Я писала его как хранилище родовой памяти.

— Это верно.

— Но не полностью.

— Совсем не полностью.

Я тихо застонала и уткнулась лбом в ладонь.

— Конечно. Разумеется. Почему бы башне не быть ещё и межпространственным тёмным сейфом с дверями между состояниями? Это же очевидное архитектурное решение.

— Не между пространствами.

Я подняла голову.

— Что?

— Не совсем. Пространство — область Хормита Блаженного и подобных ему магов. Руперты работают не с пространством. Мы работаем с тем, что пространство отбрасывает.

— С тенью.

— Да.

— Это должно было прозвучать понятнее?

— Нет.

— Тогда отлично получилось.

Он взял другой лист.

Нарисовал линию.

Потом рядом — вторую.

Между ними заштриховал тонкую полоску.

— Мир, — сказал он, указывая на одну линию. — То, что за пределом, — другая. Демоны, разломы, места, куда лучше не смотреть слишком долго. Между ними есть прослойки. Память. Отражения. Отпечатки. Следы того, что было, могло быть или не должно было случиться.

Я смотрела на заштрихованную полоску.

— Тень.

— Иногда.

— Иногда?

— Тень — не место. Не вещество. Не существо в человеческом смысле. Это договорённость между светом и отсутствием света.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Да.

— И не испытываешь потребности извиниться?

— Нет.

Я провела рукой по лицу.

— Ладно. Дальше.

— Руперты служат Тени. Не владеют ею.

— Это я видела в тетради. «Род Руперт служит Тени, но не принадлежит ей».

Терренс кивнул.

— Хорошая формулировка.

— Спасибо. Не моя.

— Возможно, твоя.

Я замерла.

Он не стал развивать мысль.

Пока.

И это «пока» повисло между нами почти осязаемо.

— Что значит «служит»? — спросила я.

— Значит, у нас есть обязанности. Архив должен быть цел. Договор — непрерывен. Опасные знания — заперты. Некоторые двери — закрыты. Некоторые имена — не произнесены.

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Имена?

— Да.

— Например?

Терренс посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты сказала, что знаешь одно.

Я сглотнула.

— Знаю.

— Не произноси.

Голос был таким, что я послушалась бы даже без знания канона.

— Сейчас?

— Никогда без необходимости.

— А необходимость кто определяет?

— Тот, кто готов умереть от последствий.

Я замолчала.

Отличный критерий.

Всё в стиле: «Если не уверены — не умирайте».

— Ладно, — сказала я тише. — Тогда про наследников.

Терренс снова взял перо.

— Наследник Рупертов — не просто следующий герцог.

— Я уже поняла. У вас вообще ничего не просто.

— Наследник — сосуд договора.

Я посмотрела на него.

— Сосуд.

— Да.

— Прекрасное слово. Очень обнадёживающее. Обычно после него люди либо трескаются, либо в них кто-то селится.

— В нашем случае — первое случается чаще.

— Терренс.

— Это была не шутка.

— Вот именно.

Он сделал пометку.

Наследник = носитель договора.

— Тень признаёт носителя не по титулу. По крови, воле и совместимости. Титул можно передать. Договор — нет. Он либо принимает, либо нет.

— А если нет?

— Род слабнет. Архив закрывается. Защитные печати начинают разрушаться. Тень забирает своё.

— Что значит «забирает своё»?

— Лучше тебе пока не знать.

— Я ненавижу эту фразу.

— Она часто спасает жизнь.

— Нет, она часто откладывает панику.

— Это тоже бывает полезно.

Я сжала пальцы вокруг чашки.

Отвар уже почти остыл. На вкус это никак не повлияло. Он был мерзким в любой температурной категории.

— Терренс, если наследник — сосуд договора, а Тень признала нас обоих

— Значит, договор разделился.

— Это плохо?

Он молчал.

Вот это было ответом.

— Насколько плохо?

— Два наследника возможны.

— Статуя сказала «закон нарушен».

— Потому что это не нормальное состояние рода.

— Но возможно.

— В исключительных обстоятельствах.

— Катастрофических? — уточнила я.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Прекрасно.

Я медленно поставила чашку окончательно.

— То есть родовая магия такая: «О, впереди катастрофа, давайте добавим ещё одного наследника, чтобы всем было тревожнее».

— Тень не заботится о нашем спокойствии.

— Я начинаю это подозревать.

— Два носителя появляются, когда один не может удержать весь договор.

Фраза ударила тише, чем должна была.

И, наверное, поэтому сильнее.

Я посмотрела на него.

— Ты не мог удержать?

— Возможно.

— Из-за чего?

— Из-за того, что грядёт. Из-за разломов. Из-за Архива. Из-за имени, которое ты не произносишь. Или из-за тебя.

— Из-за меня?

— Если ты часть договора.

Я хотела возразить.

Автоматически.

Сказать, что я не часть договора. Что я вообще здесь случайно. Что меня в каноне не было. Что я попала в чужую жизнь, в чужой дом, в чужую магию и пока только порчу мебель реальности своим присутствием.

Но слова не вышли.

Потому что на столе лежала тетрадь.

И в ней чужим почерком было написано:

«Два голоса — не раскол, если корень один».

Я медленно взяла эту страницу и повернула к Терренсу.

— Вот.

Он прочитал.

И впервые за весь разговор его лицо заметно изменилось.

Пальцы на пере сжались.

— Где это было?

— В тетради по каллиграфии. Злата сказала, возможно, наставник диктовал.

— Это не учебная фраза.

— Я тоже так подумала.

— Это формула договора.

У меня во рту пересохло.

— Что?

Он взял лист ближе.

— «Два голоса — не раскол, если корень один». Так говорят, когда родовой договор признаёт дополнительный голос без разрушения основной линии. Это очень старая формула. Я видел её один раз. В закрытом своде Архива.

— Ты видел её один раз, — повторила я. — А я писала её в каллиграфической тетради.

— Похоже на то.

— В детстве.

— Да.

— Прекрасно. Маленькая Кени занималась запрещённой родовой метафизикой вместо нормального чистописания.

— Это многое объясняет.

— Нет, Терренс, это ничего не объясняет. Это делает всё хуже, но с красивым почерком.

Он снова взял тайную тетрадь.

Перелистнул.

Страница за страницей.

Символы.

Двери.

Тени.

Башня.

Круги, похожие на разломы.

Какие-то ломаные знаки, от которых у меня начинала болеть голова, хотя я не знала почему.

— Она не просто видела, — сказал Терренс.

Очень тихо.

— Что?

— Прежняя Кени. Она не просто видела будущее или отголоски. Она работала с этим.

— В шестнадцать лет?

— Раньше.

— В двенадцать?

— Возможно, раньше.

Я откинулась на спинку кресла.

— Отлично. Значит, ребёнок, которого все считали странным и болезненным, втайне исследовал древний договор Тени и рисовал будущие катастрофы. Это совершенно нормальная семейная биография.

— Для Рупертов — почти нормальная.

— Терренс.

— Я сказал «почти».

Я закрыла глаза.

В голове шевелилось слишком много мыслей.

Прежняя Кени была не пустой оболочкой. Не просто «тело до меня». Не отсутствие. Не недописанный персонаж, которого мир создал для удобства моего попадания.

Она была.

И не просто была.

Она что-то знала.

Что-то делала.

Готовилась?

К чему?

К моему появлению?

К собственному исчезновению?

К тому, чтобы не исчезнуть совсем?

«Если я забуду, это не значит, что этого не было».

Не забудь снова.

Я открыла глаза.

— Терренс.

— Да?

— Если Тень признала нас обоих, потому что корень один что это значит для меня?

Он не ответил сразу.

Снова это раздражающее, страшное, честное молчание.

— Что ты не просто чужая душа в теле Кени, — сказал он наконец.

Я почувствовала, как внутри всё остановилось.

— Но я же рассказала тебе

— Я слышал.

— Я из другого мира.

— Да.

— Я прожила там двадцать девять лет.

— Да.

— Я написала этот мир.

— Возможно.

— Возможно?

— Кени, я сейчас готов допустить многое. Но прошу понять: утверждение «моя сестра написала реальность» всё ещё требует проверки.

— Справедливо.

— Однако родовая магия не признала бы полностью чужую душу носителем договора.

Я уставилась на него.

— Почему?

— Потому что договор завязан на кровь и корень. Он может ошибаться в форме. Не в корне.

Сердце болезненно стукнуло.

— То есть

— То есть либо Тень сошла с ума, что маловероятно, но после фонтана я не исключаю ничего, либо ты связана с Кени глубже, чем думаешь.

Я не могла говорить.

Слишком страшно было надеяться.

Страшнее, чем бояться.

Бояться я уже привыкла.

Надежда была новой, неловкой, опасной вещью, которую хотелось потрогать и одновременно спрятать подальше, чтобы никто не отнял.

— Но она исчезла, — прошептала я.

— Мы этого не знаем.

— Терренс

— Мы знаем, что ты проснулась с её телом, её кровью, её магией и её признанием Тени. Мы знаем, что она заранее писала о забывании. Мы знаем, что за месяц до твоего появления стала меняться. Мы знаем, что Тень назвала вас не расколом, если верить этой фразе. Этого недостаточно для вывода.

— Ты говоришь как следователь.

— Я и есть следователь.

— Не утешает.

— Зато не врёт.

Я сжала платок. Его платок. Тот самый, который всё ещё был у меня и уже, скорее всего, официально погиб как предмет благородного гардероба.

— Если она не исчезла, — сказала я, — тогда где она?

Терренс посмотрел на тетрадь.

— Возможно, здесь.

Я тоже посмотрела.

— В тетради?

— В следах. В памяти. В Тени. В тебе.

Я проглотила образовавшийся ком в горле.

— Я не чувствую её.

— Ты уверена?

Я хотела сказать «да».

Но вспомнила сон.

Девочку за водой.

Не забудь снова.

Вспомнила, как тело знало реверанс лучше, чем я. Как пальцы иногда сами выбирали правильный жест. Как имя «Кени» отзывалось странно — не как чужое, но и не совсем как моё. Как Тень от кареты услышала меня не как пришлую самозванку, а как законный голос.

— Нет, — сказала я честно. — Не уверена.

Терренс кивнул.

— Тогда пока считаем, что прежняя Кени не мертва.

Я закрыла глаза.

Слёзы снова подступили.

Но на этот раз я удержала их.

— Ты не должен говорить это только чтобы мне стало легче.

— Я не говорю вещи только для этого.

— Знаю. В тебе погиб великий утешитель.

— Он не родился.

Я хрипло рассмеялась.

И это было таким облегчением, что я едва снова не расплакалась.

Терренс аккуратно сложил найденные листы в одну стопку.

— Нам нужно проверить связь с Архивом.

— Сейчас?

— Нет.

— Слава всем богам.

— Сегодня ночью.

— Что?

— Днём нас увидят слуги, гости, церковные наблюдатели. Ночью легче пройти к закрытому крылу.

Я посмотрела на него.

— Подожди. Ты предлагаешь мне, человеку, которого послезавтра будет проверять архиепископ, ночью тайно идти в Теневой Архив к двери, которая, возможно, открывается «не там»?

— Да.

— Это звучит как начало плохой главы.

— Вероятно так и есть.

— Терренс.

— Нам нужны ответы до приезда Валериуса.

— А если дверь откроется?

— Узнаем, куда.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

Я смотрела на него несколько секунд.

Потом медленно сказала:

— В тебе есть пугающее сходство с людьми, которые в фильмах ужасов первыми говорят: «Давайте спустимся в подвал».

— Я не знаю, что такое фильм.

— Повезло. Ты бы там умер от собственной уверенности.

— Сомневаюсь.

— Все так говорят перед подвалом.

Он поднял бровь.

— Ты пойдёшь?

Я хотела сказать «нет».

Очень хотела.

Моё тело, моя психика и мой здравый смысл образовали временную коалицию и единогласно проголосовали за вариант «лечь, укрыться одеялом и притвориться декоративной подушкой до приезда архиепископа».

Но на столе лежала тетрадь.

И рисунок фонтана.

И фраза про дверь.

И где-то в глубине сна стояла девочка с моими глазами и просила не забывать снова.

— Пойду, — сказала я.

— Хорошо.

— Нет, не хорошо. Ужасно. Но пойду.

— Это почти одно и то же.

— В доме Руперт?

— Да.

Я выдохнула.

Потом вспомнила важное.

— А Моргана?

— Ей пока не скажем.

Я моргнула.

— Ты предлагаешь скрыть ночную прогулку в Теневой Архив от Морганы Руперт?

— Да.

— Ты точно хочешь жить?

— Это временная мера.

— От Морганы не бывает временных мер. Бывают меры, после которых тебя временно ищут.

— Я беру ответственность на себя.

Я посмотрела на него внимательнее.

Он говорил спокойно.

Но я вдруг поняла: это не просто так.

Он не скрывал от Морганы из подросткового упрямства. Не пытался играть в самостоятельность. Не недооценивал её.

Он защищал меня.

От вопросов, на которые я не готова отвечать.

От материнского взгляда, который разберёт всё на части быстрее, чем я успею подобрать приличную ложь.

От дома.

От Церкви.

От всех.

На время.

Ровно настолько, насколько мог.

И это было гораздо больше, чем я ожидала.

— Терренс, — сказала я тихо.

— Что?

— Спасибо.

Он замер.

Всего на мгновение.

Потом сухо сказал:

— Не благодари заранее. Ночная вылазка может закончиться плохо.

— Это тоже у вас семейная форма принятия благодарности?

— Да.

— Ужасная семья.

— Ты уже в ней.

— Я заметила.

Он собрал тетрадь, письма и записку.

Записку задержал в руках.

Прочитал ещё раз.

«Если я забуду, это не значит, что этого не было».

Потом аккуратно положил её поверх тетради.

— Это останется у меня до ночи.

Я открыла рот.

Хотела возразить.

Хотела сказать, что это моё. Её. Наше. Что мне нужно держать это рядом, потому что иначе вдруг всё снова станет не настоящим.

Но Терренс посмотрел на меня — не холодно, не жёстко.

— У меня надёжнее.

Я кивнула.

— Хорошо.

Он поднялся.

— Отдохни.

— Это приказ?

— Совет.

— В твоём исполнении разница неочевидна.

— Тогда приказ.

— Вот так звучит честнее.

Он направился к двери.

Потом остановился.

— Кени.

— Да?

— То, что ты сказала про книгу.

Я напряглась.

— Да?

Он помолчал.

— Если я действительно был написан одиночкой, это многое объясняет.

Я не сразу поняла.

А когда поняла — у меня болезненно сжалось сердце.

— Терренс

— Но теперь это неточно.

Он повернулся.

Лицо спокойное.

Глаза серые.

Усталые.

— Теперь у меня есть сестра.

И вышел.

Просто так.

Оставив меня сидеть посреди гостиной с остывшим мерзким отваром, пустыми руками и ощущением, что кто-то очень осторожно, почти неумело, положил рядом со мной крошечный кусочек тепла.

Конечно, в доме Руперт тепло подавалось без предупреждения, без объяснений и в такой форме, что сначала хотелось проверить, не отравлено ли оно.

Но всё равно.

Тепло.

Я просидела так несколько минут.

Потом уткнулась лицом в ладони.

И тихо сказала:

— Ну всё. Теперь точно нельзя умирать.

Потому что это было бы очень невежливо.

А я, как дорогая авторская ошибка из приличной семьи, всё-таки должна была иногда соблюдать этикет.

## Глава 6. Человек, который видит насквозь

Ночная вылазка в Теневой Архив не состоялась.

Разумеется.

Потому что если у вас появляется хоть какой-то план — пусть даже плохой, ночной, связанный с закрытой дверью, древним договором и потенциальным самоубийством в декорациях родовой башни, — мир немедленно вспоминает, что у него тоже есть мнение.

А если мир временно занят, мнение появляется у Морганы Руперт.

Что, честно говоря, было хуже.

Терренс пришёл за мной ближе к полуночи. В чёрном, без свечи, бесшумно. Я, одетая в самое простое тёмное платье, которое удалось найти без помощи Златы, выглядела куда менее внушительно.

— Готова? — спросил Терренс.

— Нет.

— Идём.

— Я ценю, что моё мнение учитывается.

— Учитывается, но не влияет.

Мы уже дошли до конца коридора, когда из тени у стены выступил человек.

Не демон.

Не призрак.

Не оживший прадед с лицом налогового инспектора.

Хуже.

Дворецкий.

Выглядел он так, будто родился уже старым, строгим и с правом осуждать чужие ночные прогулки.

Он поклонился.

— Лорд Терренс. Леди Кени. Госпожа герцогиня просила передать, что западное крыло на эту ночь закрыто.

Терренс остановился.

Я тоже.

Некоторое время мы все трое стояли в коридоре, где тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать к ужину с соусом из неловкости.

— По какой причине? — спросил Терренс.

— По причине того, что госпожа герцогиня так решила.

Это был не ответ.

Это был приговор.

Я медленно повернула голову к брату.

— Она знает?

— Нет, — сказал он.

Дворецкий молчал.

Но его молчание было очень красноречивым. Примерно как: «Госпожа герцогиня знает всё. Иногда даже раньше, чем это происходит. Не задавайте глупых вопросов, молодые господа, это портит осанку».

Терренс несколько секунд смотрел на дворецкого.

Дворецкий — на Терренса.

Я — на обоих.

Потом Терренс сказал:

— Передайте госпоже герцогине, что распоряжение принято.

— Слушаюсь, милорд.

Дворецкий снова поклонился и исчез.

Да, именно исчез. Уверена, что у него были ноги, просто пользовался он ими так, будто это мелкая бытовая подробность.

Мы пошли обратно.

— Ну, — сказала я тихо, — зато мы не умерли в Архиве.

— Не сейчас.

— Ты умеешь испортить даже хорошую новость.

— Это не хорошая новость.

— Терренс, я начинаю подозревать, что в нашей семье хорошими новостями считаются только те, после которых никто не умер, но все остались недовольны.

— Почти.

В итоге ночь прошла без Архива.

Не без тревоги, конечно. Просто тревога, вместо того чтобы гулять по тёмной башне, устроилась у меня в груди, поставила там кресло, заварила себе чай и начала читать вслух список возможных катастроф.

Я почти не спала.

Снова.

Если так пойдёт дальше, я стану полноценной аристократкой Атэриса: бледной, с трагическим взглядом и хронической усталостью в комплекте.

* * *

Утро встретило меня серым небом, холодным чаем и новостью, что Валериус Сумрачный прибыл раньше срока.

На день.

Потому что, видимо, архиепископы-охотники на монстров не признают такие слабости, как расписание, расстояния и нервная система шестнадцатилетних попаданок.

— Раньше? — переспросила я у Златы.

— Да, миледи.

— Насколько раньше?

— Его высокопреосвященство уже у ворот.

Я замерла с чашкой в руке.

— То есть не «скоро прибудет», не «ожидается к полудню», не «на горизонте показалась зловещая церковная фигура»?

— Уже у ворот, миледи.

— Прекрасно.

Я поставила чашку очень аккуратно.

Потому что если бы поставила неаккуратно, она бы, возможно, треснула. Или я. Мы с чашкой в этот момент были в похожем состоянии.

— Злата.

— Да, миледи?

— Скажи честно. Я выгляжу как леди, которой можно задавать церковные вопросы?

Злата посмотрела на меня.

Пауза была слишком длинной.

— У вас лицо леди, которой лучше сначала дать ещё чаю.

— Это был плохой ответ.

— Простите, миледи.

— Нет. Честный.

* * *

Валериуса принимали в малом приёмном зале столичной резиденции Рупертов.

Не в большом.

Большой зал был для придворных визитов, торжественных объявлений и случаев, когда семье нужно было демонстрировать величие так активно, чтобы гости почувствовали себя бедными, виноватыми и желательно политически зависимыми.

Малый зал был другим.

Тёмное дерево. Узкие окна. Серебряные светильники. На стенах — старые гобелены с волками, тенями и людьми, которые явно принимали сомнительные жизненные решения задолго до моего появления.

Зал не был гостеприимным.

Он был функциональным.

То есть идеально рупертовским.

Когда я вошла, Моргана уже стояла у камина.

Не сидела.

Стояла.

Это само по себе было важным знаком. Моргана Руперт не вставала навстречу людям, если только не собиралась показать уважение, контроль или готовность лично похоронить последствия разговора.

Терренс стоял рядом с окном.

Тоже в чёрном, тоже неподвижно.

Вид у него был такой, будто он уже морально разложил предстоящую встречу на десять сценариев, в восьми из которых кто-то умирает, а в двух Моргана пишет письма.

— Матушка, — сказала я, приседая в реверансе.

На этот раз почти уверенно.

Прогресс.

Ещё немного, и я смогу кланяться без внутреннего комментария о состоянии коленей. Возможно. Если доживу.

Моргана посмотрела на меня.

— Говоришь только тогда, когда спрашивают.

— Поняла.

— Коротко.

— Поняла.

— Без шуток.

Я открыла рот.

Закрыла.

Посмотрела на Терренса.

Он даже не моргнул.

Предатель.

— Постараюсь, — сказала я.

Моргана чуть приподняла бровь.

— Это не ответ, который внушает уверенность.

— Тогда молчу.

— Лучше.

В этот момент двери открылись.

И в зал вошёл Валериус Сумрачный.

Нет.

Не так.

В зал вошёл не человек.

В зал вошла тень из Мрачного бора, которой по ошибке выдали архиепископский сан, серебряное кольцо и право задавать вопросы живым.

Высокий.

Очень высокий.

Не просто «выше среднего», а из тех людей, рядом с которыми дверные проёмы начинают казаться архитектурно неуверенными. Худой, жилистый, без единого лишнего движения. Не сутулый, не парадно выпрямленный, а собранный — как хищник.

На нём были церковные одежды.

Формально.

Серебристо-серый плащ архиепископа поверх тёмного дорожного камзола. На груди знак Солара. На руке серебряное кольцо с аметистом.

Но всё это выглядело не как облачение.

Скорее как временная попытка цивилизации накинуть ткань на человека, слишком долго ходившего по местам, где цивилизация обычно заканчивается, извиняется и остаётся ждать у дороги.

Его волосы были серебряно-седыми, собраны в тугой хвост. Несколько прядей выбились и легли вдоль лица. Лицо — измождённое, резкое, будто высеченное из серого камня. Высокие скулы. Впалые щёки. Тонкие губы. И шрамы.

Боги, шрамы.

Три параллельные полосы через левую щёку — от виска к челюсти. Рваный след через правую бровь, делящий её надвое. Шрам от левого уха уходил под воротник, по шее, туда, где нормальные люди предпочитают не иметь воспоминаний о чужих ножах, когтях или зубах.

Шрамы не уродовали его.

Нет.

Они делали его похожим на карту мест, куда здравомыслящие люди не ходят.

И глаза.

Серо-стальные.

Глубоко посаженные.

Холодные.

Не как у Терренса. У Терренса взгляд был лезвием — тонким, точным, аристократически воспитанным. У Валериуса взгляд был охотничьим капканом. Он не просто смотрел. Он фиксировал. Вес. Рост. Дыхание. Пульс. Угол плеч. Слабое место. Возможность побега.

Вот это я понимаю — человек, которому точно не нужно говорить «выглядите устрашающе».

Он и так знает.

И, кажется, считает это рабочей характеристикой.

Рядом с ним вошли двое церковных сопровождающих.

Молодой священник и рыцарь.

Они выглядели декоративными.

Не потому, что были слабыми. Нет, рыцарь был крепкий, священник серьёзный, оба явно умели держаться. Просто рядом с Валериусом любой человек превращался в предмет интерьера.

Полезный, возможно, но интерьер.

Моргана сделала шаг вперёд.

Ровно один.

— Ваше высокопреосвященство.

В её голосе не было ни тепла, ни неприязни.

Зато было уважение.

Настоящее.

Сдержанное.

И от этого мне стало совсем не по себе.

Если Моргана Руперт относится к человеку серьёзно, значит, этот человек либо очень опасен, либо уже пережил то, от чего остальные предпочли бы умереть заранее.

Валериус поклонился.

Достаточно глубоко, что бы проявить уважение, но не слабость.

— Ваша светлость.

Голос у него был тихий.

Хриплый.

С придыханием, будто когда-то ему повредили горло, и он решил: раз уж голос не может быть прежним, пусть хотя бы заставляет людей замолкать.

И знаете что?

Работало.

Зал замолчал.

Даже камин трещал осторожнее.

— Лорд Руперт, — сказал Валериус.

— Ваше высокопреосвященство.

Терренс поклонился.

Они обменялись взглядами.

Очень коротко.

И я поняла, что эти двое друг друга знали.

Не близко.

Но достаточно, чтобы в воздухе между ними появилось что-то вроде молчаливого списка: «вы опасны», «вы тоже», «хорошо, что мы пока на одной стороне», «пока — ключевое слово».

Потом Валериус посмотрел на меня.

И вот тут мне очень захотелось оказаться где-нибудь ещё.

Например, в фонтане.

Фонтан хотя бы был честен в своих намерениях: мокро, холодно, унизительно.

Валериус же смотрел так, будто сейчас аккуратно снимет с меня кожу личности, посмотрит, что под ней, и только потом решит, достаточно ли это ересь.

Я присела в реверансе.

— Ваше высокопреосвященство.

Не упала.

Не запуталась.

Не сказала ничего про шрамы, демонов, охотников или декоративных священников.

Где-то в глубине души Марта снова могла бы мной гордиться.

Валериус задержал на мне взгляд.

Дольше, чем требовал этикет.

— Леди Кени Линкс Руперт.

— Да.

— Второй признанный наследник Тени.

Мне сразу не понравилось слово «второй».

Не потому, что оно было неправдой.

А потому что в его исполнении звучало как диагноз.

— Судя по последним событиям, да, — сказала я.

Моргана едва заметно повернула голову.

Терренс тоже.

Я внутренне застонала.

— События не судят. Они происходят.

— В моём случае они ещё и падают в фонтан.

Пауза.

Очень плохая пауза.

Моргана посмотрела на меня так, что я мысленно начала составлять завещание. Короткое. «Терренсу — платок, он всё равно уже погиб. Злате — благодарность. Александру — туфлю, если найдётся вторая, чтобы было чем по нему попасть».

Валериус не улыбнулся.

Даже не дрогнул.

То есть вообще.

Я впервые в жизни встретила человека, у которого чувство юмора, возможно, было вырезано вместе с каким-нибудь демоническим когтем и больше не восстановилось.

— Вы часто отвечаете шуткой на прямой вопрос? — спросил он.

— Только когда вопрос неприятный.

— Почему?

— Потому что если отвечать на неприятные вопросы серьёзно, они начинают думать, что победили.

Терренс очень медленно опустил взгляд.

Моргана закрыла глаза на долю секунды.

Это был плохой знак. Когда Моргана закрывает глаза, мир должен начинать исправляться самостоятельно, пока не поздно.

Валериус же смотрел на меня неподвижно, редко моргая.

И в этот момент я поняла, что мои шутки на него действительно не действуют как на остальных.

Александр смеялся.

Терренс раздражался, но слышал.

Моргана классифицировала.

Беатрис оценивала.

Валериус, как будто спотыкался об них.

Не внешне. Нет. Внешне он был каменной плитой с церковной печатью. Но я почувствовала: каждая шутка сбивала ему расчёт. Не потому, что была смешной, а потому, что мешала читать.

Как шум в линии.

Как помеха.

Как я сама, собственно.

— Леди Кени, — произнесла Моргана.

Одно имя.

Вся семейная система наказаний в одном имени.

Я замолчала.

Валериус перевёл взгляд на герцогиню.

— Я хотел бы сначала услышать обстоятельства происшествия от вас.

— Разумеется.

Моргана указала на стол.

Мы сели.

Точнее, Моргана села во главе. Валериус — напротив. Терренс — справа от меня. Я — там, где, видимо, полагалось сидеть предмету расследования с хорошим происхождением.

Церковный рыцарь остался у двери.

Священник достал письменные принадлежности.

Перо скрипнуло по бумаге.

Этот звук мне не понравился.

Вообще за последние дни у меня развилась аллергия на официальные записи. Всё, что попадало на бумагу в Атэрисе, имело неприятную привычку становиться доказательством, приказом или пророчеством.

Иногда сразу всем.

Моргана говорила первой.

Коротко.

Точно.

Без единой лишней подробности.

— Первого июля, при въезде кареты дома Руперт во двор императорского дворца, родовой экипаж отреагировал на два голоса. Лорда Терренса и леди Кени. Произошёл сбой управления, повлёкший незначительный инцидент с дворцовым фонтаном.

Незначительный.

Инцидент.

С фонтаном.

Я почти восхитилась.

Если бы Моргана описывала конец света, он, вероятно, звучал бы как «нежелательное изменение климатических и демографических обстоятельств».

— После этого, — продолжила она, — реликвия дворцового фонтана произнесла фразу, которую слышали присутствующие свидетели: «Двое наследников Тени. Закон нарушен. Род признал невозможное».

Перо священника остановилось на слове «невозможное».

Скрип.

Пауза.

Скрип дальше.

Валериус слушал, не перебивая.

Абсолютно неподвижно.

Я вдруг поняла, что он умеет сидеть как засадный зверь. Не отдыхая. Не расслабляясь. Ожидая.

— Сведения о признании леди Кени родовой магией ранее не регистрировались? — спросил он.

— Нет, — сказала Моргана.

— Проявления?

— Слабые, нестабильные. В рамках наследственной чувствительности к Тени.

— Документы?

— Будут предоставлены.

— Врачи?

— Наблюдали нервное истощение, нарушения сна, приступы потери сознания.

— Память?

Моргана посмотрела на меня.

Терренс — тоже.

Вот оно.

Мой любимый раздел: «почему объект расследования помнит не то, что должен, и слишком много того, чего не должен».

— Частично нарушена, — сказала Моргана. — После последнего приступа.

Валериус повернулся ко мне.

— Леди Кени.

Я внутренне собралась.

Получилось плохо, но попытка была засчитана.

— Да?

— Что вы помните о происшествии у фонтана?

— Почти всё.

— «Почти»?

— Некоторые моменты были… динамичными.

— Опишите.

Я осторожно описала.

Без «демократического энтузиазма родовой магии».

Без «карета решила выполнить взаимоисключающие требования одновременно».

Без «мраморный император чихнул с достоинством».

То есть рассказ получился сухим, правильным и скучным.

Мне само

й хотелось себя прервать.

Валериус слушал.

Потом спросил:

— Вы произнесли команду карете?

— Нет.

— Свидетели утверждают, что вы сказали: «Только бы не в него».

Я медленно повернула голову к Терренсу.

Он смотрел в стол.

Конечно.

Конечно, это внесли в отчёт.

Моя самая позорная фраза уже имела церковную фиксацию. Где-то в архивах Солара через сто лет какой-нибудь послушник откроет дело о двух наследниках Тени и прочитает: «Только бы не в него». И, возможно, поймёт, что история часто рушится не от злого умысла, а от плохой формулировки.

— Я не считала это командой, — сказала я.

— Но карета сочла.

— Да.

— Почему?

— Видимо, у кареты были собственные взгляды на логику.

Пауза.

Валериус смотрел на меня.

Я смотрела в ответ.

— Почему карета признала ваш голос? — спросил Валериус.

— Потому что Тень признала меня.

— До этого дня?

— Я не знаю.

— Вы не знаете?

— У меня нарушена память.

— Это очень удобно.

Вот тут я подняла глаза.

— Нет, ваше высокопреосвященство. Удобно — это когда человек помнит, кто он, что делал последние шестнадцать лет и почему его тайные тетради выглядят как иллюстрация к концу света. То, что у меня, — неудобно. Просто юридически полезно.

Тишина.

Очень насыщенная.

Даже камин перестал трещать. Возможно, решил не участвовать.

Терренс посмотрел на меня боковым взглядом.

Я не могла понять, собирается он меня убить или одобрить.

В этой семье, как выяснилось, грань была тонкой.

Валериус медленно сцепил пальцы.

Я заметила его руки.

Длинные. Тонкие. Жилистые. В шрамах. На правой руке — архиепископское кольцо с аметистом. И ещё одно — простое железное кольцо на среднем пальце.

Странное.

Не церковное.

Слишком личное.

Он заметил, что я заметила.

— Вы наблюдательны, — сказал он.

— Это семейное. У нас тут, кажется, все видят лишнее и потом молчат об этом с разной степенью угрозы.

— Вы нервничаете.

— Я в принципе существую нервно, ваше высокопреосвященство. Это часть образа.

И вот тут я впервые увидела раздражение.

Не яркое.

Не человеческое в обычном смысле.

Просто его взгляд стал чуть холоднее, губы — чуть тоньше, а пальцы на столе замерли.

Попала.

Шутки ему мешали.

Не потому, что он был скучным. Хотя это тоже пока не исключалось.

А потому что он действительно читал людей. По дыханию. По паузам. По тому, как зрачки реагируют на вопрос, как плечи напрягаются на слове «память», как рука тянется к месту, где спрятана вина.

И мои шутки были дымом.

Плохим, кривым, нервным, но дымом.

Ему это не нравилось.

Мне, к сожалению, стало чуть легче.

Если человек раздражается, значит, он не всесилен.

Валериус наклонил голову.

— Вы используете остроумие как защиту.

— А вы используете взгляд как хирургический инструмент. У каждого свои методы.

Священник, записывавший протокол, на секунду завис.

Перо остановилось над бумагой.

Я почти услышала его внутренний вопрос: «Это записывать?»

Бедный человек.

— Леди Кени, — сказал Валериус тихо.

Голос стал ещё ниже.

Хриплый шёпот, от которого хотелось сесть ровнее, признаться во всех грехах и парочке чужих — для надёжности.

— Я задам вам несколько вопросов. Вы ответите прямо. Без украшений.

— Постараюсь.

— Нет.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

Серо-стальной взгляд.

Зимнее небо перед снегопадом.

— Вы ответите.

Вот почему-то именно в этот момент мне стало страшно.

Не раньше, когда он вошёл как охотничья тень.

Не при шрамах.

Не при слове «удобно».

А сейчас.

Потому что я вдруг поняла: если Валериус Сумрачный решит, что я угроза, он не будет кричать. Не будет драматично обвинять. Не будет размахивать святой печатью и требовать костра.

Он просто сделает то, что считает необходимым.

Тихо.

Профессионально.

Без удовольствия.

— Хорошо, — сказала я.

Терренс чуть изменился в лице.

Видимо, услышал, что мой голос наконец стал серьёзным.

Валериус начал.

— После приступа вы помнили своё имя?

— Да.

— Род?

— Да.

— Мать?

Пауза.

— Обрывками.

— Брата?

Я посмотрела на Терренса.

— Да.

— Дом?

— Да.

— Тень?

Я сглотнула.

— Частично.

— Что значит «частично»?

— Я знала, что она важна. Не знала, как работает.

— Но вчера вы дали карете команду, и она подчинилась.

— Я не давала команду сознательно.

— Но родовая магия реагирует не только на слова.

Вот это было новое.

Я насторожилась.

— А на что ещё?

Валериус не ответил.

Вместо этого сам задал вопрос:

— Когда статуя произнесла фразу, вы почувствовали боль?

— Нет.

— Холод?

— В фонтане? Да.

— Не физический.

Я замолчала.

Вспомнила.

Мраморный голос.

Чёрная пыль.

Две тени.

И что-то в груди — будто кто-то повернул ключ в замке, который я не знала, что носила внутри.

— Давление, — сказала я. — Здесь.

Я коснулась груди.

Чуть ниже ключиц.

Там, где тогда будто что-то откликнулось.

Валериус внимательно следил за моей рукой.

— Слева или по центру?

— По центру.

— Жжение?

— Нет.

— Звон?

Я замерла.

Потому что звон был.

Едва заметный.

Не звук даже. Ощущение. Как тонкая стеклянная нить, дрогнувшая где-то внутри черепа.

Я не говорила об этом Терренсу.

Потому что сама почти забыла.

Или не хотела помнить.

— Был, — сказала я.

Терренс повернул голову.

Валериус это заметил.

— Вы скрыли это от семьи?

— Я не поняла, что это важно.

— Вы часто решаете за других, что важно?

— Я автор, — едва не сказала я.

Чудом удержалась.

Просто чудом.

Где-то в небесной канцелярии здравого смысла, видимо, один усталый ангел всё-таки успел ударить меня по внутренней руке.

— Иногда, — сказала я вместо этого.

— Плохая привычка.

— У меня богатая коллекция плохих привычек.

Он проигнорировал мой комментарий.

Снова.

Удивительно стойкий человек.

— После происшествия были сны?

Вот тут тело меня предало.

Я не успела ответить.

Просто пальцы дрогнули.

Едва, совсем немного.

Но Валериус увидел.

Терренс тоже.

Моргана — тем более.

Прекрасно.

В доме Руперт можно было не говорить вообще. Твоё тело всё равно сдаст тебя семейному следственному комитету.

— Были, — сказала я.

— Какие?

Я молчала.

Сон с фонтаном.

Девочка за водой.

Не забудь снова.

Чёрная вода.

Если я скажу — Моргана услышит. Церковь запишет. Валериус начнёт копать.

Если не скажу — он поймёт, что я скрываю.

Выбор был между плохим, очень плохим и вариантом «может, снова в фонтан?».

— Вода, — сказала я осторожно. — Фонтан. Отражение.

— Чьё?

Я посмотрела на Терренса.

Он не помог.

Не потому что не хотел.

Потому что помочь было нельзя.

— Моё, — сказала я. — И не моё.

Валериус стал совершенно неподвижным.

Вот прямо так, что воздух вокруг него будто перестал двигаться.

— Повторите.

— Во сне я видела девочку с моим лицом. Но она была… другой.

— Другой как?

— Пустой. Усталой. Тихой.

Слова давались тяжело.

Каждое.

— Она сказала: «Не забудь снова».

Перо священника скрипнуло.

Потом остановилось.

Моргана впервые за всё время изменилась в лице.

Терренс смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но сдерживался.

Валериус медленно откинулся назад.

— Снова, — повторил он.

Я почувствовала, что сердце начинает биться быстрее.

— Это просто сон.

— Нет.

— Вы даже не спросили подробности.

— Мне этого достаточно.

— Прекрасно. Обожаю, когда мои кошмары признают доказательствами без моего согласия.

Валериус посмотрел на меня.

И в этот раз раздражение было заметнее.

— Леди Кени, если вы хотите выжить, вам придётся прекратить прятаться за словами.

— А если слова — единственное, что у меня есть?

Он замолчал.

Вот теперь — попала уже не шуткой.

А правдой.

Она вышла раньше, чем я успела её прикрыть.

Я увидела, как его взгляд изменился.

Совсем немного.

Валериус Сумрачный не был человеком, у которого взгляд смягчается от чужой уязвимости. Скорее он просто отметил: «боль настоящая». И положил это в нужную папку.

— Не единственное, — сказал Терренс тихо.

Все посмотрели на него.

Он сидел с ровной спиной.

Лицо спокойное.

— У неё есть дом Руперт.

Моргана ничего не сказала.

Но и не поправила.

И от этого в груди снова стало тесно.

Валериус перевёл взгляд с Терренса на Моргану.

— Значит, дом Руперт принимает на себя ответственность за её состояние?

— Дом Руперт принимает ответственность за своих наследников, — сказала Моргана.

Наследников.

Во множественном числе.

Я резко захотела плакать.

И, что характерно, не стала.

Прогресс.

Валериус кивнул.

— Тогда мне понадобятся записи лекарей, сведения о первых проявлениях магии, доступ к родовым свидетельствам и возможность побеседовать с леди Кени без посторонних.

— Нет, — сказал Терренс.

Мгновенно.

Даже слишком.

Валериус посмотрел на него.

— Нет?

— Без представителя семьи — нет.

— Вы сомневаетесь в церковной процедуре?

— Я знаю церковную процедуру.

— Тогда знаете, что при подозрении на подмену души беседа проводится без влияния рода.

Воздух в зале стал холоднее.

Подмена души.

Вот оно.

Сказали.

Не «нарушение памяти».

Не «родовое проявление».

Не «странное состояние леди Кени».

Подмена души.

Слово упало на стол, как нож.

И никто не сделал вид, что не услышал.

Моргана сложила руки.

— Подозрение не является доказательством.

— Поэтому я здесь.

— И поэтому вы не получите мою дочь одну в комнате до тех пор, пока не предъявите основание сильнее слухов и мокрого фонтана.

Мокрого фонтана.

У Морганы это прозвучало так, будто фонтан сам виноват и в ближайшее время получит письменное взыскание.

Валериус не моргнул.

— Основание уже есть.

Я похолодела.

— Какое? — спросил Терренс.

Валериус посмотрел на меня.

На мои глаза.

— Она отвечает не как человек с провалами памяти.

Я сглотнула.

— А как кто?

— Как человек, который помнит слишком много, но не знает, какие воспоминания должны быть его.

Тишина.

Вот теперь уже никто не шевелился.

Даже я.

Особенно я.

Он не знал правду.

Не мог знать.

Но стоял от неё на расстоянии вытянутой руки.

И, кажется, уже тянулся.

— Вы быстро делаете выводы, — сказал Терренс.

— Я делаю выводы вовремя.

— Ошибочные выводы тоже можно сделать вовремя.

— Можно.

— И что тогда?

Валериус посмотрел на него.

— Тогда погибают люди.

Пауза.

— Поэтому я проверяю дважды.

Я обхватила пальцами край кресла.

Кажется, если отпущу, руки начнут дрожать.

А дрожащие руки в присутствии человека, который читает людей как медицинский отчёт, — плохая идея.

Очень плохая.

Валериус снова обратился ко мне:

— Леди Кени.

— Да?

— Вы знаете, что такое разделённая душа?

Сердце ударило.

Раз.

Сильно.

Терренс стал неподвижным.

Моргана медленно подняла взгляд.

А я…

Я вдруг вспомнила девочку за водой.

Пустой взгляд.

Малый огонь.

Не забудь снова.

И поняла, что вопрос был не просто вопросом.

Это была дверь, та самая, только открывалась она не в Архив.

Не в башне.

Не в тени.

А прямо подо мной.

— Нет, — сказала я.

Голос вышел тихим.

Почти честным.

Валериус смотрел пристально на меня.

Потом произнёс:

— Тогда, возможно, нам стоит начать именно с этого.

## Глава 7. Проверка

Я очень хотела сказать что-нибудь умное.

Правда.

Например: «Разделённая душа? Как интересно, а можно брошюру?»Или: «Если речь о душе, я предпочла бы консультацию с предварительной записью».Или хотя бы: «Нет, спасибо, у меня уже есть одна, и та работает с перебоями».

Но почему-то не сказала ничего.

Видимо, где-то внутри всё-таки существовал предел, после которого даже мой сарказм снимал шляпу, желал удачи и уходил в отпуск.

Разделённая душа.

Слова Валериуса не звучали как обвинение. Они звучали гораздо хуже.

Обвинение можно отрицать. На обвинение можно злиться. Можно требовать доказательств, свидетелей, адвоката, драматичной паузы и стакан воды.

А это было не обвинение.

Это был диагноз, прозвучавший из уст человека, видевшего слишком часто, как люди умирают от похожих диагнозов.

Терренс с Морганой молча стояли.

Священник у стола, кажется, перестал дышать вместе со мной и теперь очень надеялся, что это не войдёт в церковный протокол как личная слабость.

— Что вы подразумеваете под разделённой душой? — спросила Моргана. Спокойным, ровным голосом.

Валериус повернул к ней голову.

— Редкий случай. Не одержимость. Не подселение. Не обмен. Душа не заменяется другой сущностью, а разделяется на части. Иногда насильственно. Иногда вследствие проклятия. Иногда — из-за разлома. Одна часть остаётся в теле, другая уходит… — он сделал короткую паузу, — туда, куда не должна.

Мне стало холодно, внутри стало так, будто кто-то открыл дверь.

Ту самую.

И из-за неё потянуло сквозняком.

— И что происходит с телом? — спросил Терренс.

Не со мной.

С телом.

Наверное, я даже не обиделась.

Потому что если бы он спросил «что происходит с человеком», ответ мог оказаться слишком страшным.

Валериус посмотрел на него.

— Зависит от того, какая часть остаётся. Иногда человек становится пустым. Иногда живёт почти нормально, но с нарушениями памяти, чувств, воли. Иногда тело умирает. Иногда оставшаяся часть души растёт отдельно.

— Как растение в неправильном горшке, — сказала я тихо.

Все посмотрели на меня.

Я сама не поняла, откуда взялась эта фраза.

Валериус смотрел особенно внимательно.

— Близкое сравнение, — сказал он.

— Прекрасно. Я метафорически одарена даже в ужасе.

— Кени, — произнесла Моргана.

— Молчу.

— Уже нет.

— Исправляюсь.

Я закрыла рот.

Валериус сцепил пальцы.

— Чтобы подтвердить или опровергнуть это предположение, потребуется проверка.

Вот оно.

Проверка.

Слово, которое в последние дни преследовало меня с той же настойчивостью, с какой в прошлой жизни приложения доставки присылали уведомления «мы скучаем». Только приложения хотя бы предлагали еду, а не церковный ритуал исследования души.

— Какая именно проверка? — спросила Моргана.

— Стандартная для подозрения на вмешательство в душевную структуру.

Мне не понравилось выражение «душевная структура».

Оно звучало так, будто у души есть несущие стены, а у меня, возможно, незаконная перепланировка.

— Она проводится без посторонних, — продолжил Валериус.

Терренс сказал:

— Нет.

Сделал он это снова мгновенно.

Даже быстрее, чем в прошлый раз.

Валериус медленно повернул к нему голову.

— Лорд Руперт.

— Нет, — повторил Терренс.

— Вы не знаете требований процедуры?

— Знаю.

— Тогда знаете, что присутствие родственников может исказить результат. Особенно в случаях родовой магии.

— А вы знаете, что леди Кени шестнадцать лет.

Валериус молчал.

— Молодая девушка, — продолжил Терренс, и голос его стал холоднее. Не громче. Просто холоднее. — Наследница герцогского дома. После приступа. С нарушениями памяти. Под подозрением Церкви. И вы предлагаете оставить её одну с взрослым мужчиной, вооружённым церковными артефактами и полномочиями дознавателя.

Пауза.

Священник опустил глаза в протокол.

Даже церковный рыцарь у двери чуть заметно напрягся.

Я медленно повернула голову к Терренсу.

Он смотрел на Валериуса.

Ровно и неподвижно.

И в этот момент я поняла: он не просто упрямился. Не просто защищал семейный контроль. Не просто спорил с Церковью из принципа.

Он выставил передо мной себя.

Как щит.

Очень рупертовский щит, конечно: холодный, острый, с юридически выверенными краями. Но щит.

— Процедура не предполагает вреда, — сказал Валериус.

— Тогда ей не повредит свидетель.

— Свидетель из дома Руперт.

— Да.

— Это может быть расценено как попытка влияния.

— Это будет расценено как защита наследницы.

— Церковь не обязана принимать условия рода при подозрении на подмену души.

Моргана заговорила раньше Терренса.

— Церковь не обязана. Но может, если хочет сотрудничества, а не конфликта.

Валериус перевёл взгляд на неё.

Моргана сидела всё так же спокойно.

Я уже начинала понимать, что спокойствие Морганы — это не отсутствие угрозы. Это её упаковка.

— Ваше высокопреосвященство, — сказала она, — дом Руперт не препятствует проверке. Мы предоставим записи лекарей, родовые свидетельства, сведения о проявлениях магии. Мы допускаем церковный ритуал в нашей резиденции. Но моя дочь не останется одна.

Моя дочь.

Снова.

Я сжала пальцы на ткани платья.

— Ваша светлость, — сказал Валериус тихо, — если она опасна…

— Тогда тем более рядом должен быть тот, кто способен остановить последствия.

— Вы считаете, лорд Терренс способен?

Моргана посмотрела на сына.

— Да.

Без особого пафоса и сомнений.

Терренс даже не изменился в лице.

А я почему-то почувствовала, как у меня снова где-то под рёбрами становится тесно.

У Рупертов, кажется, вся нежность выдавалась в форме боевых характеристик.

«Ты способен остановить катастрофу» — семейный аналог «я в тебя верю».

Валериус долго молчал.

Потом сказал:

— Один свидетель.

— Терренс, — сказала Моргана.

— Да, — подтвердил он.

— Без вмешательства, — добавил Валериус. — Без подсказок. Без родовых жестов, команд, знаков, слов и любых попыток направлять её ответы.

— Если процедура не будет причинять вреда, — сказал Терренс.

— Она может быть неприятной.

— Это не ответ.

Валериус посмотрел на меня.

— Леди Кени может почувствовать давление, холод, звон, кратковременную потерю ориентации. Возможно — вспышки памяти. Возможно — боль, если разрыв существует и затронут глубоко.

— Какое чудесное описание, — сказала я. — Очень успокаивающее. Почти захотелось лечь в круг добровольно.

Терренс не посмотрел на меня. А вот Моргана одарила таким взглядом, что я снова закрыла рот.

Валериус поднялся.

— Мне понадобится подготовить зал.

— Этот? — спросила Моргана.

— Нет нужен камень. Открытый пол. Без зеркал. Без родовых реликвий поблизости.

Моргана кивнула.

— Нижняя галерея.

Терренс чуть повернул голову.

— Матушка…

— Не Архив, — сказала она. — Галерея. Достаточно нейтральная. Достаточно защищённая.

Я не знала, что такое нижняя галерея.

И уже ненавидела её.

Потому что всё, что в доме Руперт называлось «достаточно защищённым», наверняка выглядело как место, где когда-то кого-то судили, хоронили или превращали в предупреждение для потомков.

Валериус кивнул.

— Подойдёт.

Священник быстро собрал бумаги. Церковный рыцарь открыл двери.

Моргана поднялась.

Терренс тоже.

Я осталась сидеть ещё секунду.

Всего секунду.

Просто потому, что тело вдруг решило, что вставать на проверку души — это слишком конкретный жест согласия.

— Кени, — сказал Терренс.

Не торопя.

Не приказывая.

Просто напоминая, что он рядом.

Я встала.

Если доживу до старости, смогу профессионально вставать навстречу катастрофам.

* * *

Нижняя галерея оказалась именно такой, как я и ожидала.

То есть ужасной.

Не в смысле «грязной темницы с крысами». Нет. Руперты не стали бы держать грязную темницу рядом с жилой частью резиденции. Это было бы неэстетично. Уверена, если у них где-то и есть темница, там крысы ходят по расписанию, цепи начищены, а пыль лежит с разрешения Морганы.

Нижняя галерея была длинной каменной комнатой без окон.

Пол — серый камень. Стены — серый камень. Потолок — тоже камень, потому что, видимо, архитектор решил, что если уж делать помещение для тревожных семейных ритуалов, то надо идти до конца.

По стенам горели узкие серебряные светильники.

Свет был странный.

Не жёлтый, как от огня. Не белый, как от магии. Бледный, тусклый, чуть холодный.

— Здесь проводили допросы? — спросила я.

— Нет, — ответил Терренс.

— Казни?

— Нет.

— Семейные ужины?

Он посмотрел на меня.

— Кени.

— Просто уточняю степень угрозы помещения.

— Здесь приносили клятвы.

— Конечно. Самый уютный вариант.

Валериус уже стоял в центре галереи. Его сопровождающие разложили на полу тонкие металлические штифты, мотки серебряной нити, маленькую чашу, несколько свечей из бледного воска и круглый артефакт размером с ладонь — золотой диск с символом Солара.

Символ был простым: солнце с восемью лучами.

Но почему-то смотреть на него было неприятно.

Не больно. Просто как на очень яркую лампу после бессонной ночи. Глаза терпят, душа возмущается.

— Встаньте сюда, — сказал Валериус.

Он указал на центр.

На полу уже начали появляться линии.

Священник проводил серебряной нитью круг, закрепляя её штифтами в камне. Нить ложилась ровно, послушно, с тихим звоном. Внутри круга Валериус чертил мелом знаки — не те, что в тетради Кени. Эти были церковные. Солнечные. Чёткие, геометрические, почти жестокие в своей правильности.

Я смотрела на них и думала, что магия Солара похожа на протокол.

Каждая линия на месте.

Каждый символ подчинён правилу.

Никаких «древняя, опасная и непостижимая». Никакого авторского «потом допишу». Всё выверено. Всё проверено. Всё готово вскрывать тебя до основания.

Ненавижу компетентных людей.

Они пугают сильнее хаоса.

— Обувь снять, — сказал Валериус.

— Что?

— Для контакта с кругом. Обувь нужно снять.

Я посмотрела на Терренса.

— Это какой-то знак? Мир снова хочет забрать мои туфли?

— Сними, — сказал он.

— Я начинаю видеть закономерность.

— Кени.

Я сняла туфли.

На этот раз добровольно.

Это не считалось проигрышем. Наверное.

Камень под ногами был холодный. Очень. Я вздрогнула, но встала в центр круга.

Серебряная нить замкнулась вокруг меня.

Тихий звук.

Почти звон.

И что-то внутри груди ответило.

Очень слабо.

Будто издалека.

Я резко подняла голову.

Валериус это заметил.

— Уже чувствуете?

— Нить.

— Где?

— В груди. И немного… в голове.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Это у нас теперь хорошее?

— Это значит, что есть отклик.

— Вы плохо продаёте свои ритуалы, ваше высокопреосвященство.

— Я не продаю.

— Это заметно.

Терренс стоял за пределами круга, справа от меня.

Близко, но не на столько, что бы вызвать опасения Валериуса.

Как обещанный свидетель.

Моргана осталась у стены.

Да, Валериус согласился на одного свидетеля. Но Моргана Руперт, судя по всему, не считала себя свидетелем. Она считала себя обстоятельством помещения. Как стена. Или камень. Или неизбежность.

И никто почему-то не решился ей возразить.

Очень разумно.

Валериус взял золотой диск Солара и положил его на ладонь.

— Леди Кени, сейчас я задам вам несколько вопросов. Круг будет реагировать не на слова, а на расхождение между душой, телом и памятью. Если вы солжёте сознательно, это проявится. Если вы не знаете ответа, говорите «не знаю». Это не ложь.

— А если я знаю ответ, но он звучит безумно?

— Говорите правду.

— Вы просите слишком много.

— Да.

Он протянул руку.

— Мне нужна капля крови.

Конечно.

Разумеется.

Как же ритуалу проверки души без крови. Что это вообще за дилетантство — проверять метафизическую целостность без прокола пальца.

— Это обязательно? — спросила я.

— Да.

— В этом мире всё серьёзное требует крови?

Терренс сухо сказал:

— Не всё.

— Прекрасно. Хоть налоги нет.

Пауза.

— Кени, — сказал Терренс, — налоги тоже.

Я повернула к нему голову.

— Ты шутишь?

Он молчал.

— Терренс.

— Не сейчас.

— Нет, теперь я обязана выжить хотя бы чтобы разобраться с этой системой.

Валериус впервые выглядел так, будто его терпение не просто испытывают, а бьют по нему ложкой.

Он достал тонкую серебряную иглу.

Я не сразу протянула руку.

Рука, кстати, тоже не хотела участвовать. Но, в отличие от меня, была воспитаннее и подчинялась.

Игла коснулась пальца.

Короткая боль.

На подушечке выступила капля крови.

Тёмная.

Почти чёрная в холодном свете галереи.

Валериус подставил маленькую чашу.

Капля упала.

И серебряная нить вокруг круга вспыхнула.

Я резко вдохнула.

В груди снова стало тесно.

— Дышите ровно, — сказал Валериус.

— Обожаю советы, которые невозможно выполнить.

— Леди Кени.

— Да дышу я.

Священник начал читать молитву.

Тихо.

На языке Солара.

Я знала этот язык.

Точнее, авторская часть меня знала, что он существовал, звучал красиво, использовался в церковных ритуалах и был «древним, светлым и строгим».

Да.

Кажется, у меня была проблема с тройками прилагательных.

Но сейчас язык звучал не как декоративная деталь мира.

Он звучал как ключи.

Один за другим.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Слова ложились на круг, на серебряные нити, на мою кровь в чаше, на кожу, на воздух.

Золотой диск в руке Валериуса начал светиться.

Свет был тёплым.

И от этого почему-то становилось страшнее.

Я ожидала боли, холода, церковного давления, ощущения, что меня сейчас будут взвешивать на весах моральной правоты.

А вместо этого свет был тёплым.

Почти ласковым.

И именно из-за этого хотелось отступить.

Потому что если что-то страшное подходит к тебе мягко, значит, оно умеет ждать, пока ты сама перестанешь сопротивляться.

— Назовите имя, — сказал Валериус.

— Кени Линкс Руперт.

Круг не изменился.

— Возраст.

— Шестнадцать.

Свет дрогнул.

Я замерла.

— Биологический возраст тела, — уточнил Валериус.

— Шестнадцать.

Свет стабилизировался.

— Возраст памяти.

Вот тут я почувствовала, как Терренс стал неподвижным.

Не просто замер.

Стал тенью рядом с кругом.

Я сглотнула.

— Двадцать девять.

Священник сбился.

Всего на полслога.

Но сбился.

Моргана у стены не шелохнулась.

Валериус смотрел только на круг.

Серебряная нить вспыхнула ярче.

Не красным.

Не золотым.

Серебром и тёмным одновременно.

Я не знала, как свет может быть тёмным.

Но он был.

— Это ложь? — спросила я.

— Нет, — сказал Валериус.

Тихо.

Слишком тихо.

— Продолжаем. Вы помните жизнь вне Атэриса?

Пальцы сами сжались.

— Да.

Круг дрогнул.

— Вы считаете себя чужой сущностью в теле леди Кени?

Я закрыла глаза.

Вот он.

Вопрос, которого я боялась больше всего.

Потому что раньше ответ был простым.

Да.

Я чужая. Я пришлая. Я заняла. Я украла. Я проснулась там, где должна была проснуться она.

Но теперь…

Тень признала меня.

Терренс рассказал про один корень.

Сон сказал: не забудь снова.

Записка сказала: если я забуду, это не значит, что этого не было.

Я открыла глаза.

— Я не знаю.

Круг сильно вспыхнул.

Серебряные нити натянулись, как струны.

Звон ударил в голову.

Я пошатнулась.

— Кени, — резко сказал Терренс.

— Не вмешиваться, — бросил Валериус.

— Она падает.

— Она стоит.

И правда.

Я стояла.

Плохо.

Но стояла.

Колени дрожали, но пока не сдали семейную честь окончательно.

Валериус поднял золотой диск выше.

— Повторите.

— Я не знаю, — сказала я. — Я думала, что чужая. Теперь не уверена.

Свет внутри круга изменился.

Стал глубже.

Тень под моими ногами — моя собственная тень — вдруг вытянулась.

Не наружу.

Внутрь круга.

Как будто под каменным полом была вода.

Чёрная.

Глубокая.

И моя тень отражалась в ней вниз.

Я задышала чаще.

— Что это? — спросил Терренс.

Валериус не ответил.

Он смотрел на пол.

Впервые за всё время на его лице появилось что-то, похожее не на раздражение и не на холодный интерес.

А на тревогу.

Очень сдержанную.

Очень профессиональную.

Но тревогу.

Потрясающе.

Если даже человек-карта-монстров тревожится, значит, день удался окончательно.

— Леди Кени, — сказал он. — Сосредоточьтесь на голосе.

— На вашем?

— Да.

— Не лучший вариант, но выбора мало.

— Вы помните первое пробуждение в этом теле?

— Да.

— Опишите ощущение.

Я закрыла глаза.

Балдахин.

Боль в висках.

Чужая рука.

Красивые пальцы.

Голос Марты.

Имя.

Кени Линкс.

— Чужое, — сказала я. — Всё было чужое. Комната. Тело. Рука. Голос. Но имя… имя было моё. И не моё. Как одежда, которую я сама когда-то придумала, а потом кто-то носил без меня.

Круг не дрогнул.

Валериус слушал.

— До этого пробуждения последнее, что вы помните?

Я замерла.

Последнее.

Прошлый мир.

Квартира.

Экран ноутбука.

Недописанный файл.

Музыка в наушниках.

Чай, который остыл.

Сообщение от соавтора, на которое я не ответила сразу.

Усталость.

Слишком много усталости.

И странное ощущение, что кто-то зовёт издалека.

Я нахмурилась.

Подождите.

Кто-то звал?

Я раньше не вспоминала.

Или не хотела?

— Я… — голос стал тише. — Я была дома. В своём мире. Писала. Или пыталась писать. Было поздно. Ночь. Я помню экран. Помню файл. Помню, что не могла закончить сцену.

— Какую сцену?

Я открыла глаза.

Все взгляды были сосредоточены на мне.

— Про Теневой Архив, — сказала я.

Тишина.

— Продолжайте, — сказал Валериус.

— Я не могла придумать, как открыть дверь.

Серебряные нити зазвенели.

Очень тихо.

Но все услышали.

Даже священник поднял голову.

Мне стало плохо.

— Я сидела и писала: «дверь откроется…» — Я сглотнула. — Не там.

Круг вспыхнул так ярко, что я зажмурилась.

В голове ударил звон.

Не как звук.

Как трещина.

Я увидела воду.

Чёрную.

Фонтанную.

Зеркальную.

И девочку.

Она стояла по другую сторону.

С моим лицом.

С моими глазами.

Но теперь она была не пустой.

Нет.

Она смотрела на меня.

Устало.

Зло.

Живо.

— Ты долго, — сказала она.

Я не знала, сказала ли она это в голове, в памяти, в душе или где-то под полом нижней галереи.

Но услышала.

Я вздрогнула.

— Кто? — спросил Валериус.

Я не поняла, что сказала это вслух.

— Она.

— Что она сказала?

— Что я долго.

Терренс сделал шаг.

Серебряная нить резко вспыхнула у его сапога.

Он с большим трудом остановился.

Валериус поднял свободную руку.

— Не входить в круг.

— Если ей станет хуже…

— Если вы войдёте сейчас, станет хуже.

Терренс остался на месте.

Но лицо у него было такое, что серебряная нить, будь она разумной, сама бы извинилась.

Валериус снова обратился ко мне:

— Леди Кени. Слушайте меня. Вы видите отражение?

— Да.

— Это не демон?

— Нет.

Ответ вырвался мгновенно.

Без сомнений.

Круг не дрогнул.

Валериус заметил.

— Не чужая сущность?

— Нет.

— Кто она?

Я смотрела в чёрную воду, которой не было под моими ногами и которая, тем не менее, была.

Девочка подняла руку.

На её пальцах были чернильные пятна.

Не кровь.

Чернила.

Как у ребёнка, который слишком много пишет.

Как у меня.

— Я, — сказала я.

И круг разорвался светом.

Не физически.

Нити не лопнули.

Пол не треснул.

Свечи не погасли.

Но внутри меня что-то рвануло так, будто долго натянутая струна наконец выдержала невозможное — и запела.

Я вскрикнула.

Не громко.

К сожалению, всё же вскрикнула.

Прошу не ставить мраморную табличку.

Тело согнулось, ладони сами легли на грудь, туда, где было давление после фонтана.

Звон стал невыносимым.

Вода поднялась.

Девочка шагнула ближе.

И я вдруг увидела куски.

Не воспоминания даже.

Осколки.

Маленькая Кени сидит в огромном кресле, ноги не достают до пола, кукла лежит рядом вверх ногами, а Моргана читает письмо. Девочка смотрит не на мать, а на тень под столом.

Терренс, ещё мальчик, стоит в дверях и говорит: «Если снова уйдёшь в западное крыло одна, я скажу матери». Кени отвечает: «Двери не любят ябед».

Злата заплетает волосы двенадцатилетней Кени. Кени шепчет: «Рыжая девочка горит». Злата роняет гребень.

Моргана пишет письмо: «Свежий воздух не является врагом». И на секунду задерживает перо, будто хочет добавить что-то другое. Не добавляет.

Терренс кладёт на стол книгу об Архиве. Говорит: «Не вызывай воронов». Кени смотрит на него и думает не словами, а ощущением: он останется, если я сделаю что-нибудь неправильное.

Ох.

Я не выдержала.

Сразу хлынули слёзы..

Но не так, как утром с Терренсом.

Не от вины.

От возвращения.

Как будто кто-то открыл сундук, в котором лежала не моя жизнь, и вдруг оказалось, что ключ от него всегда был у меня под кожей.

— Хватит, — сказал Терренс.

Голос уже не был холодным.

Совсем.

— Валериус.

— Ещё мгновение.

— Хватит.

Моргана шагнула от стены.

Один шаг.

И почему-то этого хватило, чтобы весь зал понял: сейчас церковная процедура может столкнуться с герцогиней Руперт. И процедура, при всём уважении к Солару, не факт что победит.

Валериус опустил золотой диск.

Свет начал спадать.

Священник быстро произнёс заключительные слова молитвы.

Серебряные нити потускнели.

Звон ушёл не сразу.

Сначала стал тише.

Потом тоньше.

Потом спрятался где-то в затылке, оставив после себя головную боль, сухое горло и ощущение, что меня выжали через сито для душ.

Круг погас.

Я пошатнулась. Терренс мгновенно оказался рядом.

Не знаю, как он успел, если нити только что не пускали его внутрь.

Наверное, Руперты не входили в круги.

Они просто появлялись там, где считали нужным.

Он поймал меня за плечи.

Очень аккуратно.

— Стоишь? — спросил он.

— Философски — нет, — прошептала я. — Физически — благодаря тебе.

— Сядь.

— С радостью.

Он помог мне опуститься на стул, который кто-то — возможно, священник, возможно, сама галерея из жалости — подвинул ближе.

Моргана подошла.

Посмотрела на меня.

Потом на Валериуса.

— Результат.

И снова не вопрос, а конкретный приказ.

Валериус стоял в центре погасшего круга, держа золотой диск Солара. Лицо у него было неподвижное, но теперь эта неподвижность выглядела иначе.

Не как охота.

Как осторожность перед чем-то, что даже он не ожидал увидеть.

— Одержимости нет, — сказал он.

Я закрыла глаза.

Просто на секунду.

Одержимости нет.

Это уже было многое.

Не костёр.

Не изгнание.

Не «в теле вашей дочери чужая тварь, сожалеем, но процедура предполагает острые предметы».

Прогресс.

— Подмены души в классическом смысле нет, — продолжил Валериус.

Терренс, стоявший рядом, чуть выдохнул.

Очень тихо.

Но мы с Морганой услышали.

— Есть разрыв, — сказал Валериус. — Глубокий. Старый. Не свежий.

— Насколько старый? — спросила Моргана.

— С рождения. Или до рождения.

Пауза.

Даже я подняла голову.

— До рождения? — переспросила я.

Голос звучал хрипло.

Не как у Валериуса, конечно. До уровня «пережил монстра и получил церковную должность» мне было далеко. Но вполне достойно человека, которого только что проверили на душевную целостность и нашли производственный дефект.

— Душа леди Кени не была заменена, — сказал Валериус. — Она была разделена.

Терренс стал неподвижным.

— На две части?

— Да.

— Одна осталась здесь, — сказала Моргана.

— Малая часть, — подтвердил Валериус. — Достаточная для жизни тела. Для памяти. Для базовой воли. Для магического отклика крови. Но недостаточная для полной эмоциональной связи с миром.

Малый огонь.

Я зажмурилась.

Не потому что больно.

Хотя больно было.

Просто всё стало слишком ясно.

Прежняя Кени не была пустой.

Она горела, но слишком тихо.

Так тихо, что никто не мог согреться рядом.

И никто не знал, как добавить ей огня.

— Поэтому она была… такой, — сказал Терренс.

Очень тихо.

Валериус посмотрел на него.

— Вероятно.

Терренс не моргал.

Я видела, как он складывает в голове годы. Детство. Странность. Холодность. Отстранённость. Безголового ворона. Закрытую дверь. Письма. Неумение любить её так, как, возможно, следовало.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я знала это лицо.

Не по книге.

Уже по жизни.

Он сейчас собирался обвинить себя так же методично, как всё остальное.

— Не смей, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Не смей сейчас делать это лицо.

— Какое лицо?

— Лицо человека, который нашёл новый способ считать себя виноватым.

Терренс молчал.

Моргана повернула голову к нему.

Валериус наблюдал с таким выражением, будто перед ним редкая семейная патология, которую стоит описать, но лучше не вслух.

— Ты не знал, — сказала я. — Никто не знал.

— Я должен был заметить больше.

— Ты был ребёнком.

— Потом уже нет.

— А она всё равно была разделённой душой, а не задачей по логике, которую ты плохо решил.

Он смотрел на меня.

И я вдруг поняла, что только что спорю с Терренсом Рупертом после церковного ритуала, босиком, с распущенными волосами, красными глазами и душевным диагнозом.

Жизнь действительно стала насыщенной.

— Леди Кени права, — сказал Валериус.

Мы оба посмотрели на него.

Я даже забыла, что собиралась дальше эмоционально добивать брата.

— Это не состояние, которое можно было бы распознать обычным наблюдением, — продолжил он. — Особенно если разделение произошло до формирования личности. Оставшаяся часть развивалась как могла. Не как пустая оболочка. Как неполная структура.

— Спасибо, — сказала я. — Никогда ещё меня так вежливо не называли неполной структурой.

Валериус посмотрел на меня.

— Сейчас я проявляю такт.

— О. Тогда продолжайте. У вас почти получается.

Терренс закрыл глаза.

Моргана, кажется, решила временно не убивать меня только потому, что я была после ритуала.

Валериус же впервые за всё время почти — почти — выглядел так, будто понял, почему люди иногда улыбаются.

Но нет.

Не улыбнулся.

Жаль.

Я бы внесла это в протокол как чудо Солара.

— Вторая часть, — сказала Моргана. — Где была она?

Валериус стал серьёзнее.

— В ином мире.

Слова упали спокойно.

А меня будто ударили.

Иной мир.

Не сон.

Не бред.

Не «я сошла с ума и придумала себе метафору».

Мой мир существовал.

И я действительно жила там.

— Это возможно? — спросил Терренс.

— Теоретически. Через разлом. Через древний договор. Через ошибку двери. Через вмешательство силы, которая не принадлежит ни Солару, ни демонам.

— Тень, — сказала я.

Валериус посмотрел на меня.

— Возможно.

— Дверь ошиблась временем, — прошептала я.

Терренс резко повернул голову.

Конечно, он помнил.

Слова прежней Кени.

У закрытой двери Архива.

Валериус тоже услышал.

— Что?

Моргана ответила:

— Моя дочь однажды была найдена в Теневом Архиве у закрытой двери. На вопрос, как она туда попала, сказала: «Дверь ошиблась временем».

Валериус очень медленно выдохнул.

Не устало.

Скорее так, как человек выдыхает, когда очередная деталь наконец встаёт на место, но картина от этого становится не лучше, а гораздо опаснее.

— Тогда разделение могло быть связано с Архивом, — сказал он.

— Или с договором, — добавил Терренс.

— Или с тем, что я не дописала сцену про дверь, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я подняла руки.

— Простите. Нервное.

— Позже, — сказал Терренс.

— Да. Конечно. Обсудим мою литературную вину по расписанию.

Моргана смотрела на Валериуса.

— Вы сказали: малая часть осталась здесь. Большая — ушла.

— Да.

— А теперь?

Валериус перевёл взгляд на меня.

На мои глаза.

Не как капкан.

Не как хирургический инструмент.

Сейчас он смотрел так, будто видел не меня, а слои — тело, кровь, память, Тень, разрыв, швы.

— Теперь части соединились, — сказал он.

Я перестала дышать.

— Полностью? — спросил Терренс.

— Нет.

Конечно.

Разумеется.

Почему бы не добавить «нет» в момент, когда я уже почти позволила себе облегчение.

— Соединение началось, — уточнил Валериус. — Вероятно, в момент пробуждения. Проявление у фонтана усилило связь. Сон с отражением — признак внутреннего слияния. Но разрыв старый. Душа росла в двух мирах неравномерно. Её нельзя просто сложить обратно, как две половины разбитой печати.

— Что будет, если соединение не завершится? — спросила Моргана.

— Нестабильность памяти. Магические всплески. Сны. Провалы. Возможное разрушение договора с Тенью, если родовая магия сочтёт структуру неподходящей.

— И если завершится? — спросила я.

Валериус посмотрел на меня.

— Тогда вы станете целой.

Простые слова.

Я вдруг почувствовала, что сейчас снова заплачу.

Нет.

Не сейчас.

Я уже достаточно участвовала в водных явлениях.

— Целой, — повторила я.

Слово было странным. Непривычным.

Как платье, которое пока не сидит, но, возможно, когда-нибудь станет твоим.

— Значит, она не умерла, — сказал Терренс.

Валериус посмотрел на него.

И ответил:

— Нет.

Пауза.

— Она вернулась.

Вот тут я всё-таки заплакала.

Не сильно.

Не истерично.

Просто слёзы сами выступили и покатились по щекам, как будто тело решило, что раз уж мы сегодня занимаемся соединением частей души, то эмоциональная дисциплина может подождать в коридоре.

Я не убила Кени.

Я не заняла её место.

Не украла тело у девочки с малым огнём.

Я и была этой девочкой.

И не была.

Я была её большей частью, выросшей в другом мире, прожившей другую жизнь, написавшей этот мир в попытке вспомнить дом, который сама не знала, что потеряла.

Боже.

Какого именно — неважно.

Любой бы подошёл.

Я закрыла лицо ладонями.

— Это ужасно, — сказала я сквозь слёзы.

Терренс сел рядом.

— Это лучше, чем альтернатива.

— Да. Но всё равно ужасно.

— Согласен.

— Ты мог бы сказать что-нибудь утешительное.

— Я сказал.

— В каком месте?

— «Лучше, чем альтернатива».

Совершенно неаристократично. Хрипло и некрасиво, сквозь слёзы, я рассмеялась.

— В тебе действительно погиб великий утешитель.

— Он не родился, — сказал Терренс.

— Это я уже знаю.

И почему-то от этого стало легче.

Моргана подошла ближе.

Я опустила руки.

Она смотрела, очень долго смотрела мне в глаза.

Так, как смотрела в кабинете в первый день. Только теперь за взглядом было что-то другое. Не мягкость. Моргана Руперт, кажется, считала мягкость личной уступкой хаосу.

Но там было признание.

Тяжёлое.

Тихое.

Настоящее.

— Кени, — сказала она.

— Да, матушка?

Слово вышло уже иначе.

Не ролью.

Не репликой.

Не осторожным этикетным жестом.

Оно вышло больно.

И правильно.

Моргана на мгновение прикрыла глаза.

Совсем на мгновение.

Потом сказала:

— После этого разговора ты ляжешь. Врача позовут. Злата принесёт чай. Терренс отдаст мне тетрадь.

— Что? — одновременно сказали мы с Терренсом.

Моргана посмотрела на нас обоих.

— Вы оба действительно думали, что я не знаю о тетради?

Тишина.

Вот она.

Настоящая семейная тишина.

Не неловкая.

Не тревожная.

А та, в которой двое взрослых, один архиепископ, священник, рыцарь и одна частично собранная душа одновременно осознают простую истину:

Моргана Руперт всегда знает.

Иногда до того, как это случается.

— Я… — начала я.

— Под матрасом, Кени? — спросила Моргана.

Голос был безжалостно спокойным.

Я медленно повернулась к Терренсу.

Он смотрел куда-то в сторону.

Предатель.

Хотя нет.

Он тоже выглядел слегка оскорблённым.

— Это было очевидное место, — сказала я.

— Именно.

— Я думала, это сделает его почти гениальным.

— Нет.

— Терренс сказал то же самое.

— В редких случаях твой брат бывает прав.

— Матушка, — сказал Терренс.

— Не сейчас.

Он замолчал.

Я почти улыбнулась.

Валериус, который всё это время молча наблюдал, вдруг сказал:

— Тетрадь понадобится и мне.

Моргана повернулась к нему.

— Нет.

— Ваша светлость…

— Вы получите копии необходимых страниц после того, как дом Руперт изучит их.

— Это церковное расследование.

— Это родовой архив.

— Если в записях есть сведения о разломах или запрещённых именах…

— Тем более вы не получите оригинал.

Валериус молчал.

Моргана тоже.

Я сидела между ними и вдруг подумала, что нижняя галерея, возможно, всё-таки использовалась для боёв.

Просто не мечами.

— Я должен зафиксировать результат проверки, — сказал Валериус.

— Зафиксируйте: одержимости нет. Подмены души нет. Есть разделение, связанное с родовой магией дома Руперт, требующее дальнейшего наблюдения под ответственностью семьи.

— Это неполная формулировка.

— Зато безопасная.

— Безопасность не всегда равна истине.

Моргана чуть наклонила голову.

— В политике — почти всегда.

Валериус посмотрел на неё.

Потом, к моему удивлению, не стал спорить.

— Я составлю предварительное заключение, — сказал он. — Но проверка не завершена.

Я похолодела.

— В каком смысле?

Он посмотрел на меня.

— Ваша душа не повреждена демоном. Это хорошая новость.

— У нас сегодня хорошая новость? Неожиданно.

— Но разделение такого рода не происходит без причины. И соединение не началось бы без причины тоже. Что-то вернуло вас.

— Тень? — спросил Терренс.

— Возможно.

— Архив? — спросила Моргана.

— Возможно.

— Дверь, которая ошиблась временем? — сказала я.

Валериус задержал на мне взгляд.

— Возможно.

Потрясающе.

Мы достигли стадии расследования, где архиепископ, герцогиня, наследник Тени и попаданка коллективно говорили «возможно» и старались не паниковать.

— И есть ещё одно, — сказал Валериус.

Разумеется.

Всегда есть ещё одно.

Я уже начинала подозревать, что вся жизнь в Атэрисе построена на принципе «и ещё одно», причём каждое следующее хуже предыдущего.

— Что? — спросил Терренс.

Валериус посмотрел на погасший круг.

На серебряные нити.

На чашу с моей кровью.

— В момент соединения я увидел след.

— Какой след? — спросила Моргана.

— Не церковный. Не демонический. Не родовой в чистом виде.

Он поднял взгляд.

Серо-стальной.

Очень серьёзный.

— На разрыве души есть печать.

Я почувствовала, как всё внутри снова сжалось.

— Чья? — спросила я.

Валериус молчал слишком долго.

Потом сказал:

— Я не знаю.

Вот это было хуже любого ответа.

Потому что если Валериус Сумрачный — человек, который видел одержимость, проклятия, разломы, монстров и около двухсот способов понять, что ты лжёшь, — говорит «я не знаю», значит, мир приготовил для нас что-то действительно неприятное.

— Но, — добавил он, — печать похожа на замок.

Я медленно подняла глаза.

Терренс посмотрел на меня.

Моргана — тоже.

Дверь.

Опять дверь.

Валериус произнёс:

— Кто-то не просто разделил душу. Кто-то запер разделение так, чтобы оно сохранилось.

— До чего? — спросила я.

— До момента возвращения.

Тишина стала такой плотной, что я почти услышала, как внутри неё щёлкнул замок.

— Значит, — сказала я медленно, — кто-то хотел, чтобы я ушла.

Никто не ответил.

— И кто-то хотел, чтобы я вернулась.

Валериус смотрел на меня.

Терренс рядом стал совсем неподвижным.

Моргана сказала:

— Или это был один и тот же человек.

Вот тут мне снова захотелось в фонтан.

Фонтан был проще.

Фонтан был понятен.

Фонтан не обсуждал метафизические замки на моей душе и неизвестные силы, которые, возможно, отправили большую часть меня в другой мир, чтобы потом вернуть прямо перед апокалипсисом.

— Прекрасно, — сказала я спокойным голосом, что странно после всего услышанного.

— Значит, я не убила Кени. Я и есть Кени. Просто не вся.

Я выдохнула.

— И кто-то, возможно, разобрал меня на части как семейный артефакт с долгосрочным планом.

Терренс посмотрел на меня.

— Мы выясним кто.

Очень рупертовское обещание.

Холодное.

Упрямое.

Почти утешительное.

Валериус медленно убрал золотой диск Солара в футляр.

— И лучше сделать это быстро.

— Почему? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Потому что печать начала трескаться.

Пауза.

— А когда трескается замок, леди Кени, дверь обычно открывается.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Разумеется.

Дверь.

Снова дверь.

Я устало прислонилась к спинке стула.

— Кто-нибудь, — сказала я тихо, — может ради разнообразия открыть мне дверь в комнату с кроватью, чаем и отсутствием древних метафизических угроз?

Терренс ответил:

— Это можно устроить.

— Правда?

— На час.

— Щедро.

— Потом будем думать.

Я посмотрела на него.

На Моргану.

На Валериуса.

На погасший круг.

На серебряные нити, которые ещё недавно держали меня в центре вопроса, на который я всю жизнь не знала ответа.

Кто я?

Теперь ответ был.

Я — Кени Линкс Руперт.

Та, что осталась.

Та, что ушла.

Та, что вернулась.

Просто не вся.

Пока.

Я медленно встала.

Терренс подал руку.

И это тоже было ответом.

Семейным.

А в доме Руперт, как выяснилось, семейные ответы редко бывают мягкими.

Зато держат крепко.