ЛИШНИЙ

АКТ I: ТРОН ИЗ КОСТЕЙ

Шедевр — не в том, чтобы жить

вечно.

Шедевр — в том, чтобы один раз

сделать то, ради чего стоило жить.

Из записок Тихона, летописца Эпохи Пепла

Глава первая: Пир победителей

Огонь жрал темноту.

Жрал — не ел, не лизал, не трогал робкими пальцами, как пламя свечи трогает воск, — нет, жрал, заглатывая её кусками, выхаркивая в чёрное небо рыжие плевки искр. Костры стояли на площади, как могильные столбы наоборот — не вбитые в землю, а вырывающиеся из неё, и возле каждого костра танцевали люди. Танцевали — это тоже неправильное слово. Они двигались так, как двигаются те, кто забыл, что значит радоваться, и теперь вспоминает, — неуклюже, жадно, размахивая руками, которые ещё утром держали мечи.

Кайн стоял на балконе.

Балкон — широкий каменный язык, торчащий из стены дворца, — был покрыт пылью, трещинами и засохшей кровью. Кровь Вермия или кровь тех, кого Вермий сбрасывал вниз в приступах педантичного гнева, — уже никто не разберёт. Да и какая разница. Камень не помнит, чья кровь его пропитала. Камень помнит только вес.

Вес Кайна был невелик. Двадцать три года, длинное тело, в котором кости казались ближе к коже, чем мышцы, и плащ — трофейный, снятый с генерала Мориса, которого Грач убил на рассвете у северных ворот. Плащ был велик Кайну на два размера, и от этого Кайн выглядел не как победитель, а как мальчишка, нарядившийся в отцовскую одежду.

Лира стояла рядом.

Она всегда стояла рядом — чуть левее и чуть позади, — как будто её место в мире определялось координатами относительно брата. Шрам через правую бровь — белая нитка на загорелой коже — делал её лицо несимметричным, и именно эта несимметричность превращала красоту в нечто тревожное, как музыкальная фраза с намеренно пропущенной нотой. Волосы — короткие, рваные, стриженные ножом у походного костра — топорщились над ушами.

Она молчала.

Кайн тоже молчал, но его молчание было другим — не тишиной, а паузой перед словом, которое никак не находилось. Он открывал рот, закрывал, снова открывал — как рыба, вытащенная из воды и удивлённая тем, что мир бывает таким сухим.

Внизу кто-то закричал его имя.

— Кайн! Ка-а-айн!

Крик подхватили. Он покатился по площади, как камень по склону, обрастая голосами, набирая вес и скорость, пока не стал рёвом — тысячеголосым, тысячеглоточным, таким плотным, что казалось — по нему можно ходить.

— КА-АЙН! КА-АЙН! КА-АЙН!

Кайн поднял руку. Толпа взвыла.

Он опустил руку. Толпа продолжала выть.

— Чувствуешь? — спросил он, не поворачивая головы.

— Что именно? — сказала Лира.

— Ничего. Я ничего не чувствую. Вообще ничего. Это нормально?

Лира посмотрела на него. Потом — на толпу. Потом — снова на него.

— Ты три дня не спал, — сказала она голосом, которым говорят с больными — ровным, без единого холма эмоции. — Ты убил четверых на стене. Ты видел, как Грач вскрыл Морису горло. Ты ничего не ел, кроме сухарей, и пил из фляги, в которую кто-то помочился. Нет, это ненормально. Но объяснимо.

— Я думал, будет… — Кайн запнулся, подбирая слово. — Больше. Я думал, когда мы победим, внутри будет — больше. Звон, понимаешь? Как колокол. А там — тишина. Как в погребе, где хоронили зерно.