Velmora
Клятва последнего зверя

Пролог

Пять лет назад

Монстрами не рождаются.

Ими становятся в ту секунду, когда совесть ещё кричит, но ты уже понимаешь: назад дороги не осталось.

Каэл Мор понял это в семнадцать лет.

В ночь, когда впервые убил человека — и вместе с ним, как ему тогда показалось, всё последнее светлое, что ещё оставалось в нём самом.

Над Академией Эйвар бушевала гроза. Дождь бил в каменные стены так остервенело, словно небо пыталось содрать с них память об этой ночи. Вода текла по ступеням, собиралась в чёрные лужи, и в каждой на краткий миг вспыхивали молнии — белые, резкие, беспощадные. Они выхватывали из темноты обломки, кровь, распахнутые двери и пустоту, которая приходит после непоправимого.

Каэл стоял посреди разрушенного зала испытаний, промокший насквозь, с клинком в руке. Холод должен был пробирать до костей, но он почти не чувствовал тела — только тяжесть металла в ладони и тупую, давящую пустоту под рёбрами.

Один — среди крови, расколотого камня и той тишины, которая приходит только после необратимого.

На лезвии ещё дрожала кровь, разбавленная дождём, и от этого зрелища становилось только страшнее: будто сама ночь пыталась смыть следы, а он всё равно видел их слишком ясно.

И впервые в жизни ему отчаянно, почти по-детски хотелось, чтобы кто-нибудь назвал его чудовищем.

Потому что чудовищам легче. У чудовищ нет сомнений. Нет любви, которую пришлось предать. Нет памяти о голосе, который ещё час назад звучал совсем близко. Если бы он и правда был чудовищем, всё произошедшее можно было бы объяснить чужой природой, чужой тьмой, чужой жестокостью. Но выбор сделал он сам. И именно это было невыносимо.

— Ты должен был защитить её.

Он не обернулся, когда за спиной раздался голос — древний, низкий, такой тяжёлый, будто сама тьма обрела дыхание. Каэл и без того чувствовал его присутствие кожей: воздух стал плотнее, развалины зала — теснее, а тени вокруг — глубже.

Нурэвион.

Последний древний зверь.

Тот, чьё имя шёпотом произносили даже короли.

Тот, кто когда-то выбрал его.

И тот, кто этой ночью потерял всадницу.

— Я сделал то, что должен был, — сказал Каэл тихо, но даже ему самому слова показались ложью, произнесённой слишком поздно.

В ответ раздался низкий рык.

Камень под ногами дрогнул, и по полу побежали тонкие трещины, заполненные дождевой водой.

— Ложь.

Пальцы Каэла сильнее сомкнулись на рукояти, пока побелевшие костяшки не заныли от напряжения.

— Она бы уничтожила всех.

— Ты говоришь словами Совета.

Каэл закрыл глаза.

Потому что зверь был прав.

Правда ранит тише стали. Она не рвёт плоть, не оставляет видимых шрамов — просто входит глубже, чем человек способен вынести, и остаётся там навсегда.

Перед внутренним взглядом вспыхнуло её лицо — слишком живое, слишком близкое, будто память нарочно выбирала самую жестокую форму. Влажные пряди прилипли к вискам, губы дрогнули, а в глазах не было страха. Только неверие. И вопрос, от которого у Каэла до сих пор перехватывало дыхание.

«Ты правда веришь им больше, чем мне?»

Он не ответил. А через минуту между ними осталась только та страшная тишина, которую уже ничем нельзя исправить.

— Она доверяла тебе, — произнёс Нурэвион.

Каэл усмехнулся.

Пусто.

Безрадостно.

— Больше не совершу такую ошибку.

Зверь приблизился, и пространство между ними сжалось до опасной, почти невыносимой тесноты.

Его дыхание было горячим, как пламя кузни, и пахло грозой, железом и чем-то древним, почти забытым.

— Какую ошибку, мальчик?

Каэл наконец повернулся.

— Никогда больше не защищать того, кого однажды придётся уничтожить.

Несколько секунд тишина стояла между ними, натянутая, как жила перед разрывом.

А потом Нурэвион произнёс слова, которые Каэл будет помнить дольше собственной боли:

— Ты ошибаешься.

Каэл поднял взгляд.

— В чём?

— Она была не последней.

У Каэла на миг остановилось сердце.

— Что?

Зверь отвернулся к тёмному лесу за стенами Академии — туда, где начинались земли, над которыми не властвовали ни Совет, ни короли, ни человеческий страх.

Дождь бил по его чешуе, скатывался серебристыми ручьями и исчезал в темноте.

— Родится другая.

Каэл застыл.

— Когда?

— Она уже родилась.

Казалось, воздух вокруг разом исчез, оставив только ледяную пустоту в груди.

— Кто она?

Но зверь молчал.

— Скажи мне имя.

Тишина.

— Нурэвион.

Огромный зверь медленно повернул голову.

И впервые за всё время, что Каэл его знал, в серебряных глазах древнего существа он увидел не ярость.

А страх.

— Почему ты боишься? — почти шёпотом спросил Каэл.

Ответ пришёл не сразу.

И эта пауза оказалась страшнее любых слов.

— Потому что она будет не такой, как первая.

Каэл нахмурился.

— Сильнее?

Нурэвион молчал слишком долго.

Словно даже ему было трудно произнести это вслух.

— Опаснее?

Ветер прошёл между ними, унося запах дыма, крови и мокрого камня.

— Нет, — наконец сказал зверь.

Каэл поднял взгляд.

— Тогда какой?

Древний зверь снова посмотрел за стены Академии — туда, где где-то жила девочка, ещё не знавшая, что её имя уже стало чужой тайной и чьим-то приговором.

Далеко. Слишком далеко, чтобы спасти. Слишком близко, чтобы не бояться.

— Такой, ради которой даже чудовища захотят снова стать людьми.

Каэл медленно сжал клинок.

— Если она будет угрожать миру, я остановлю её.

Нурэвион посмотрел на кровь на его руках — тёмную, разбавленную дождём, но всё ещё слишком заметную.

— Ты уже говорил это однажды.

Эти слова ударили сильнее любого оружия.

А потом зверь произнёс, почти тихо:

— Запомни, Каэл Мор. Иногда самые опасные существа — не те, кого мы должны уничтожить.

Пауза затянулась, как вдох перед болью.

— А те, кого мы боимся потерять.

***

Через пять лет ворота Академии Эйвар снова откроются.

Сотни учеников придут искать силу. И никто не заметит девушку, которая войдёт последней: без дара, без метки, без прошлого.

Девушку, которую древний зверь ждал слишком долго.

Лиру Вейл.

Глава 1

.

Девушка без метки

В Академию Эйвар не попадали случайно — так говорили все. Её древние стены открывались не тем, кто просто жаждал силы, а тем, кого считали достойными: наследникам великих родов, воинам, тем, чьи имена знали ещё до рождения, и тем, кого уже ждали звери.

Лира Вейл не подходила ни под одно из этих описаний. Именно поэтому, стоя перед огромными чёрными воротами Академии, она уже в десятый раз перечитывала письмо в руке — словно чернила могли сжалиться и признать ошибку.

Она почти ждала, что буквы изменятся: появится чужое имя, чужая жизнь, чужая судьба. Но чернила оставались прежними.

Лира Вейл.

Вы приняты для прохождения отбора связи.

— Невозможно, — прошептала она. За последнюю неделю это слово успело почти потерять смысл.

С того дня, как к её дому на окраине прилетела весть, которой не могло существовать, «невозможно» превратилось для Лиры в пустой звук — слишком часто повторяемый, чтобы по-настоящему защищать от страха.

Чёрная птица с серебряными глазами. Таких отправляли только будущим всадникам — тем, кому судьба уже оставила место рядом с древними зверями. Только не ей.

Лира посмотрела на свои ладони. Обычные. Без метки. Без знаков. Когда зверь выбирал человека, на коже появлялся символ будущей связи — в детстве или позже, но всегда до девятнадцати лет.

Сегодня Лире исполнилось девятнадцать. И её кожа оставалась пустой — напоминанием о том, что судьба иногда не опаздывает, а просто проходит мимо.

— Ты потерялась?

Лира обернулась. У ворот стояла девушка с серебристой меткой, поднимавшейся от запястья почти до локтя — тонкой, изящной и слишком красивой, чтобы не привлекать взгляд сразу. Красивая. Уверенная. Из тех, кому никогда не приходилось оправдывать само право стоять там, где они стоят.

Её взгляд опустился на руки Лиры, и улыбка появилась почти сразу — лёгкая, слишком знакомая тем, кто привык смотреть сверху вниз.

— Нет метки?

Лира медленно убрала руки. Поздно.

— Нет.

Девушка удивлённо подняла брови.

— Ты сопровождающая?

— Новая ученица.

На миг между ними повисла почти неверящая тишина. А потом девушка рассмеялась — не зло, а почти искренне, будто Лира сказала что-то настолько нелепое, что это невозможно было принять всерьёз.

— Ученица? Без связи?

Лира сильнее сжала письмо.

— Меня пригласили.

— Академия Эйвар не приглашает слабых.

Слова ударили сильнее, чем Лира ожидала. Наверное, потому что где-то глубоко внутри, под упрямством и злостью, жила та же самая мысль — тихая, стыдная и оттого особенно жестокая.