# Васнецов

Владислав Анатольевич Бахревский

Он родился в глухом вятском селе в семье священника. А умер первым художником Российской империи, которого отпевали в том же храме, который он сам расписывал. Между этими точками – жизнь, достойная былины.

Виктор Васнецов мог стать священником. Стал художником. Мог писать модные портреты и зарабатывать состояния. Предпочел нищего «Витязя на распутье» и непонимание критиков. Мог эмигрировать, как многие его коллеги. Остался и создал новый русский стиль, который до него не существовал.

Эта книга серии «Самая полная биография» покажет вам портрет человека, который нарисовал наше детство. С его победами, поражениями, любовью и болью.

Дизайн обложки Екатерины Ферез.


© В. Бахревский, 2026

© ООО Издательство АСТ, 2026


## Высказывания Виктора Васнецова


«Красота составляет основу всех форм мироздания. От величайших светил, наполняющих мировые пространства, до самой маленькой букашки и незаметного цветка – все полно красоты, все проникнуто красотой»


«Человек своим бытием неизбежно и могущественно влиял, влияет и будет влиять на жизнь всего земного шара и в добрую, и в злую сторону… Если в животном мире борьба неизбежна, то в мире человеческом должно ее избежать»


«Если на поля и хлеба напал жучок, саранча, следует ли защищаться от них? Если на людей нападают волки, медведи, тигры, следует ли их убивать? Если на человека нападает человек и будет угрожать жизни его – как поступить? Следует ли защищаться до последнего, т. е. не щадить жизни и нападающего? А народ на народ? Полагать нужно, что защищать свое племя и народ следует до последнего…»


«Во время самого ярого увлечения жанром, в академические времена, меня не покидали неясные исторические и сказочные грезы… Противоположения жанра и истории в душе моей не было, а стало быть, и перелома или переходной борьбы во мне не происходило. Я всегда был убежден, что в жанровых и исторических картинах, в сказках, песне, былине, драме и проч. сказывается весь цельный облик народа. Внутренний и внешний – с прошлым и настоящим, а может быть, и будущим. Только больной и плохой человек не помнит, не ценит и не любит своей истории…»


«Каждый художник до Академии – самоучка…»


«Все мы тогда считали себя реалистами, искали только правды в искусстве. Положим, правда эта представлялась нам довольно суженной. Подчеркивалась более только “правда” жизни обличительная и поучительная в известном гражданском смысле, что, впрочем, нисколько не мешало нам жить полной художественной жизнью, стремиться по мере сил к совершенству и любить, по-своему, красоту»


«Решительный и сознательный переход из жанра совершился в Москве Златоглавой, конечно. Когда я приехал в Москву, то почувствовал, что приехал домой и больше ехать уже некуда – Кремль, Василий Блаженный заставляли чуть не плакать, до такой степени все это веяло на душу родным, незабвенным»


«…я крепко верю в силу идей своего дела, я верю, что нет на Руси для русского художника святее и плодотворнее дела – как украшение храма – это уже поистине и дело народное, и дело высочайшего искусства. Пусть мое исполнение будет несовершенно, даже плохо, но я знаю, что я прилагал все свои силы к делу плодотворному. <…> Нужно заметить, что если человечество до сих пор сделало что-либо высокое в области искусства, то только на почве религиозных представлений»


«И как бы человек не маскировался, а суть его видна насквозь, и видишь, по каким шаблонам скроен человек… А в свою душу поглубже заглянешь, так и того меньше утешения. А любить людей все-таки нужно и непременно нужно. Слава Богу, нам дано для любви и утешения Искусство. Только тогда и живешь во всю полноту…»


«Как поражают в старинных художниках глубина, непосредственность и искренность изображений их… Великие и малые находили тогда дело по душе и по сердцу, с какой любовной страстью строили они свои храмы, писали свои живописные поэмы, рубили целые миры из камня! И вся толпа волновалась… Вот эта горячая связь между художниками и современниками передавалась из поколения в поколение и создала то, чем мы до сих пор укрепляем и согреваем свои ослабевшие и охладевшие души. А кто теперь ждет от нас откровений? Кому нужны наши восторги, печали, радости? Кто живет с нами одним пульсом? От нас требуют только развлечения, чтобы занять страшную пустоту души…»


«…только там и бывает истинное духовное общение, где люди любят одно и то же. В обыденной жизни нашей мелочной можно расходиться во вкусах, но в высотах поднебесных, в идеалах людям, духовно близким, необходимо верить в одно, радоваться одному и любить одно. Тогда будет крепкое духовное единение, крепкая искренняя дружба»


«Я, как Вам известно, человек Старой Руси, а Новая Русь (скорее – Нерусь) мне не по сердцу»


«Счастлив всякий, кому удастся посадить и вырастить хоть маленькое семечко добра и красоты в родной земле. Свое прекрасное, родное, выросшее и расцветшее полным цветом даст плоды и для всего человечества – тоскует теперь Русская душа по добру и красоте!»


«Говорю совершенно искренне – в моем уже почтенном возрасте у меня притупился всякий вкус к внешним почестям и отличиям, исчезли всякие вожделения внешнего честолюбия. Если я чувствую, что мои произведения воздействуют на душу человека, я радуюсь и удовлетворен в своем честолюбии…»

## Главные люди в жизни Виктора Васнецова


Чернышев Николай Иванович – учитель рисования Вятского духовного училища.

Селенкина (Мышкина) Мария Егоровна (1845–1923) – писательница, первая любовь Васнецова.

Красинский Адам Станислав (1810–1891) – епископ Виленский, 20 лет был в ссылке в Вятке.

Андриоли Михал Эльвиро (1835–1893) – художник, расписывал с Васнецовым храм.

Чистяков Павел Петрович (1832–1919) – художник, преподаватель Академии. Сыграл большую роль в становлении Васнецова как художника. Его ученики: Суриков, Серов, Врубель, Борисов-Мусатов, Рябушкин, Поленов, Остроухов, Репин, В. М. Васнецов, А. М. Васнецов.

Цветков Иван Евмениевич (1845–1917) – московский коллекционер, собрал самые ранние рисунки Васнецова.

Васнецов Аполлинарий Михайлович (1856–1933) – брат, жили вместе в Петербурге. Поступал в Академию как художник, прошел, но принят не был: не имел образования.

Репин Илья Ефимович (1844–1930) – соученик в Академии.

Алексеев Владимир Сергеевич (1861–1939) – старший брат Станиславского, сотрудничал с частной оперой Мамонтова.

Стасов Владимир Васильевич (1824–1906) – сотрудник библиотеки, критик.

Прахов Адриан Викторович (1846–1916) – филолог, преподаватель университета, впоследствии управлял росписью Владимирского собора в Киеве.

Прахова Эмилия Львовна (1849–1927) – пианистка, близкий друг семьи Васнецовых. Организовывала питание работающим во Владимирском соборе.

Боголюбов Алексей Петрович (1824–1896) – воспитанник Морского кадетского корпуса, вольно посещающий Академию художеств. Учил живописи великого князя Алексея Александровича и принцессу Дагмару, будущую императрицу Марию Федоровну. С Васнецовым встречались в Париже, где Боголюбов для посольской церкви написал картину «Хождение Иисуса Христа по водам».

Васнецова (Рязанцева) Александра Владимировна (1850–1933) – жена Васнецова. Венчались 11 ноября 1877 года. По профессии врач, окончила первые Высшие женские медицинские курсы при Николаевском военном госпитале в С.-Петербурге. Первая женщина-врач в Вятке. Пятеро детей.

Мамонтов Савва Иванович (1841–1918) – предприниматель. Строил для России важнейшие железные дороги: на Донбасс, на Архангельск. Меценат. Его Абрамцево – Мекка русского искусства. Здесь работали братья Васнецовы, Виктор и Аполлинарий, Поленов, Коровин, с 10 лет воспитывался Серов. Врубель в Абрамцеве создавал свою знаменитую майолику, в кабинете Саввы Мамонтова написал «Демона поверженного», а Поленов в этом же кабинете – «Христа и грешницу». Савва Мамонтов – создатель Частной оперы. Благодаря ему, Римский-Корсаков написал лучшие свои оперы, а Шаляпин стал выдающимся певцом. Репин в Абрамцеве написал картину «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Васнецов работал над эскизами росписей Исторического музея «Каменный век», создал образ Богородицы для Владимирского собора в Киеве. Здесь же написаны «Богатыри».

Мамонтова (Сапожникова) Елизавета Григорьевна (1847–1901) – жена Саввы Мамонтова. Ее мнение было очень дорого для художников. Она поддержала Нестерова, который стал самым надежным художником для работы во Владимирском соборе.

Третьяков Павел Михайлович (1832–1898) – коллекционер, собиратель картин Васнецовых.

Врубель Михаил Александрович (1856–1910) – один из художников Владимирского собора.

Нестеров Михаил Васильевич (1862–1942) – художник, расписывал Владимирский собор. Дружил с Елизаветой Григорьевной и семьей Васнецовых.

Рахманинов Сергей Васильевич (1873–1943) – композитор, пианист, дирижер. Работал в Частной опере у Мамонтова.

Самарина (Мамонтова) Вера Саввична (1875–1907) – «Девочка с персиками».

Чехов Антон Павлович (1860–1904) – писатель. Познакомились в 1900 году: в компании Горький, Чехов, Васнецов, Алексин совершили путешествие на Кавказ. Горький в 1909 году бывал в гостях в московском доме Васнецова.

Михаил и Владимир – дети Васнецова. 22 августа 1914 года отправились на войну с Германией. Война началась 1 августа.

## Глава 1. Рябово

Виктор Васнецов. Портрет Н. М. Васнецова. 1870


Виктор Васнецов. Портрет А. М. Васнецова. 1872


Виктор Васнецов. Дети разоряют гнёзда в лесу. 1874


Сидя на печи – и видно, и слышно, и ничего-то не боязно: ни зимы, ни человека пришлого.

В доме нынче странники. Их четверо. Стряпуха поставила перед ними каравай хлеба да горшок со щами.

Звезды на щах частые, и все золотые. Один из едоков, совсем уж дедушка, вытянул из-под онучей деревянную ложку, отер ладонью, обдул, сунул в горшок.

– Стоит ложка! Добрый дом! Пошли Бог хозяину и хозяйке здоровья да прибыли.

Странники крестятся на икону, хлебают, покряхтывая, посапывая, – намерзлись.

– Горячи щи-то! С мясцом. Люблю мясцо.

– Сытно, да грешно.

– Зато в брюхе не урчит. Пустыми щами хоть по горло залейся, жижа вся – в пот, и уж через час кишка кишке песни нудит.

Странник со своей ложкой веселыми глазами постреливает на печь.

– Айда, ребятишки, с нами хлебать! Воробьиным хлебцем побалую.

– Воробьиным?! – Тонкое личико мальчика светлеет, но в глазах строгость и укор – дедушка пошутил?

– Гляди! – Веселый странник достает из котомки каравай величиной с детскую ладошку. – Вчера весь день шли не евши. Загоревали. Тут воробей пролетал, да и пожаловал нас воробьиным своим подаянием.

Второй раз упрашивать не надо.

Старшему мальчику лет семь, младшему и трех, наверное, нет. Старший делит воробьиный хлеб на четыре части.

– А это кому? – спрашивает странник.

– Папеньке и маменьке.

– Вот оно как! В добром доме и детки добрые.

Входит стряпуха с горшком каши на рогаче.

– А вы уж тут как тут!

Старший мальчик вдруг страшно краснеет, разламывает свой кусочек хлеба надвое.

– Это воробьи странникам послали!

Стряпуха берет хлеб, серьезно съедает.

– Скусно!

– Скусно! – кивают белыми головами братья, и оба как два солнышка, большое и маленькое.

– Как зовут-то их? – спрашивает стряпуху старик.

– Витюша и Петяша.

За окнами синё. Значит, странники останутся ночевать. В глазах старшего, Витюши, и радость, и беспокойство.

…На улице скрипит снег, шлепает веник по валенкам. В клубах морозного пара входят раскрасневшиеся батюшка Михаил Васильевич и матушка Аполлинария Ивановна.

– Как на облаке! – срывается с губ Витюши.

– Как… как на обла-на-оке! – подхватывает маленький, смеша взрослых.

– Рано нынче зима! – Михаил Васильевич снимает шубу и шапку.

– Ахти крепкая! – вздыхают странники. – Уж мы-то ее на себе вот как чуем!

– Далеко ли идете?

– В Кайские леса, к подвижникам.

– Глухое место.

– В глухих только и спасаться.

Витюша стоит напряженный, глаза то вскинет на отца, то опустит.

– Оставайся с гостями! – разрешает Михаил Васильевич.

У мальчика от радости даже уши вспыхивают.

– Нас странники хлебушком воробьиным угостили. Вот! И тебе, и маме.

– Спасибо, дети! – Аполлинария Ивановна отведывает хлеба и забирает Петяшу на руки. – Спокойной нам ночи, добрые люди! Отдыхайте с дороги.

Стряпуха стелит на полу старые тулупы, а маленький хозяин уже на печи.

Лучина в светце догорает. В поддон с водою падают и шипят последние угольки.

Странники ложатся на тулупы, а веселый и самый старший лезет на печь.

– Какой завтра день-то? – спрашивают с пола.

– Святого пророка Ахии и блаженного Иоанна Власатого. Оба великие господни старатели. Много им Бог открыл.

– Я про такого пророка и не слыхивал, – признается один из странников.

– А вам Бог много открывает? – тихонько спрашивает Витюша.

– Премудростей Господних изведать не сподобились, – вздыхает старик. – А белый свет все же видывали… Ну, про что тебе рассказать, голубчик?

– Про море.

– Ишь ты! Живешь средь лесов, а мечтаешь о море. Видно, душа у тебя, как у птицы.

Старик умолкает, не зная, видно, с чего начать, а кто-то из его товарищей бурчит:

– Ничего в нем в этом море нет. Вода и вода. Был я на Черном, был и на Белом – вода и вода.

– Не-ет! – Старик улыбается во тьме. – Скажешь тоже – вода и вода. Идет корабль по синему, как по небу. А бывает, и не углядишь, где небо, где море. Сольются стихии – и такой восторг, словно птица Сирин пролетела над головой.

– А кто это, птица Сирин? – замирая сердцем, спрашивает мальчик.

– Птица, зовомая Сирин, пребывает в Едемском раю. Ее пение обещает праведникам вечную радость. Живущие же во плоти гласа птицы Сирин не слышат, ну а кто услышит, тотчас забудет себя и пред Богом предстанет. А еще есть птица Алконост. Эта обитает на реке Ефрате возле райских кущ. Когда сия птица пение испускает, то уж себя не помнит, а кто вблизи ее будет, тот разумом не устоит, ибо Алконост считывает письмена, какие у Бога запечатлены на свитке судеб.

– Зима-то коли такая жестокосердная постоит с неделю, – переводит разговор на житейское один из странников, – то, пожалуй, до озимых достанет. Снег неглубок, а у мороза когти, как у медведя.

– Бог не попустит! – вздыхает кто-то из лежащих на полу. – Война ли, мороз, город строят али ломают, праздник ли у царя, поминки ли, а в ответе все крестьянин. Ему для такой жизни шею бы надо иметь бычью.

– Или как у исправника!

Старик смеется.

– У иных крестьян шеи тоже подходящие. Прошлым летом в Порецк я забрел. Вот, доложу вам, живут. У каждого пятистенок.

– Чего они сеют-то в землю, уж не серебро ли?

– Сеют лук, а кормятся – подаянием. Все, как один, побирушки!

– А куда барин смотрит?

– Барину деньги подавай, а как добыты, он и знать не хочет.

– Не исхитришься – не проживешь.

– А я вот прожил! – ерепенится старик. – Всю жизнь без хитрости прожил – и душе моей спокойно. И ничего-то я не желаю.

– Желаешь!

– Это чего же?

– Ковер-самолет.

– Верно! – Старик даже причмокивает. – Эх, ребятушки! Вы только помаракуйте мозгами-то!.. Летишь! В небе тихо, и на земле тихо. Леса, реки, туманы белые. А потом глядь, город с башнями, с куполами…

Солнце на замороженном окне как жар-птица. В людской никого! Ушли!

Ноги в валенки, шубу на плечи. Шуба до самой земли. За старшим братом Николаем матушка дала донашивать. А шапка своя и рукавички свои.

Огромные деревья за усадьбой в кипени инея. Солнце щекастое, малиновое. Снега то полыхают, то меркнут. В небе, движимое воздухом, колышется колючее морозное облако. Мальчик бежит по дороге, но околица уже за третьим домом.

Пусто на дороге.

Дорога припорошена мелким сеном, копну спозаранок провезли. Не видно следов!

Мальчик оглядывает поляну у подножья черных высоченных лип. Вот отсюда они и улетели на ковре-самолете, коли следов-то нет!

В доме переполох: значит, будут гости! Мама со стряпухой хлопочут у печи, пахнет пирогами. Детям дают по пирожку, по кружке молока и выставляют с кухни.

Младший куксится, а старшему – свобода!

Его санки самые быстрые в Рябове, со стальными полосками па полозах. Мчат они седока преданно. Все скорей, скорей! Жуть и веселие в сердце! Веселие и жуть!

По накатанной дороге с горы, с «прыжка», на запруду и по льду.

Снизу запорошенное снегом село, как на рождественской картинке.

Церковь – как наседка, а дома, как цыплята. Дом отца дьякона, дом псаломщика, дом пономаря, избушка церковного сторожа. Их дом. Он самый большой здесь. Батюшка Михаил Васильевич – не дьякон и не пономарь – священник.

Мужики и бабы за глаза о батюшке дурного не говорят. Батюшка за всех обиженных ходатай.

Солнце, поднявшись над деревьями, слепит глаза. На снег тоже не посмотри – огнем горит! И в сердце зайчиком радость – не жалко солнцу солнца для их Рябова! Вон его сколько!

И тотчас на радость набегает, притемняя, тревога.

Как же это солнце находит Рябово? На такой-то огромной земле?! Отчего солнце знает его, Витю Васнецова, а царь не знает? Отчего солнца хватает всем, и куполам на церкви, и лесу, и самой малой снежинке?

И уже не тревога, печаль сжимает ему сердце. Солнце любит всех, а вот много ли у него любви? Хватит ли ее, чтобы любить всех? Он начинает быстро вспоминать, кого любит: папу, маму, дедушку Кибардина, брата Николая – ах, как он далеко теперь, в Вятке! – Петяшу, стряпуху, вчерашних странников, соседей, мужиков и баб из окрестных деревень – прихожан их церкви, конюха Кирю. Он рад и других людей любить, но только не знает их.

Но что это? Из церкви валом валят люди. Впереди хоругви, иконы – Крестный ход.

Он бежит на гору. Дети отца дьякона тараторят наперебой:

– Оп-п-полчение! Вражью силу идут воевать!

– Вятские пошли! На турку! На англичан с французами!

Крестный ход троекратно обходит храм, через ворота спускается на дорогу. Благочинный, священник, дьякон и весь причт с холма кропят воинство святой водою.

Батюшка Михаил Васильевич сильным, светлым голосом возглашает:

– И даждь им сердце мужественно на сопротивныя враги…

Женщины утирают глаза концами платков, мужчины и дети кричат «ура!». И Витя кричит «ура!». Его душа озарена восторгом: он ведь тоже частица великой русской силы.

Благочинный высок и грузен. Борода у него шелковая, на пальцах горящие огнями перстни. Он румян, добр и одновременно величествен. К нему под благословение подводят детей. Петяша улыбается и нагибает голову. Витя стоит как столбик, но смотрит на благочинного во все глаза: если воинов благословил сам благочинный, так ведь, наверное, их уж не убьют на войне?

Так он думает, и его завораживает человек, могущий заступиться перед Богом за любого человека.

Благочинного серьезный взгляд мальчика настраивает на веселый лад.

– Как тебя зовут? – спрашивает он, удобно располагаясь в отцовском кресле.

– Виктырь!

– Виктор – победитель. Брат у тебя Николай, что значит – победитель народов, а ты кого победил? Видно, тараканов?

Все смеются, и благочинный звонче и веселее всех. Вите обидно, что он победитель тараканов, но он не смеет убежать из гостиной.

Стряпуха вносит огромный пирог в виде ладьи.

– О-о! – восклицает благочинный, – на таком корабле только из варяг да в греки!

– К отплытию! К отплытию! – басит на весь дом отец дьякон.

Взрослые хвалят стряпуху, придвигаются к столу, звенит посуда, голоса звенят. О Вите наконец забыли.

Он уходит в людскую, садится к окошку и ногтем выцарапывает на ледяной корочке свой корабль. Парус уже готов – мороз постарался. Так и сверкает звездами.

Приходит стряпуха.

– Ты что пригорюнился? Боишься, что пирога не останется? Гляди-ко!

Она достает из печи точно такую же ладью. Только маленькую, но зато с парусом из капустного листа.

– Вот и наш брат в накладе не остался! – смеется стряпуха. – Отведай. Наш-то пирог с яблочком!

И заговорщицки шепчет мальчику:

– Аполлинария Ивановна всполошилась, как благочинному-то приехать. Чем угощать?! Ничего нету! А я говорю: «Успокойся! Голь на выдумки хитра!» Едят за обе щеки, нахваливают, хоть и разносолов нет, и того нет, и пятого, и десятого… Рыжики в пироге – хоть царю подавай.

Мальчик думает про ополчение. А у стряпухи свой разговор.

– В прежние времена ублажить благочинного – все равно что от грозы спастись. Твой дедушка, сказывала Аполлинария Ивановна, до того был небогат, что накормил благочинного одним только студнем да кашей ячменной. Так благочинный твоего дедушку чуть живьем не съел.

– Как?

– Ну, это так говорится – живьем съел. Замордовал, одним словом.

Стряпуха достает свечу, вставляет в светец вместо лучины.

– Сегодня всюду велено свечи жечь.

Витя наконец задает свой вопрос.

– А куда ополчение пошло?

– В Крым. За христиан пошли биться!

И понял Витя: надо вырасти богатырем. У богатыря сила, где ее добыть?

Повадился дрова колоть. Конюх Киря смекнул: паренек силу свою ищет, стал указывать на кряжи.

– А ну-ка к этому подступись!

Сосновая чурка в три обхвата. Витя сначала с краев полешки оттяпывал, да сам на себя и рассердился: не силой действует, хитростью. И по центру, со всего маху – а-а-ах! Чурка и распалась надвое.

– Молодец! – похвалил Киря и подкинул березовый чурбанчик, не больно толстый и без сучков вроде бы.

Витя хвать его по центру, а колун отскочил, как от железа.

Топор не просекает, колун не колет. Клин вошел по макушку. Ни туда ни сюда.

– Ничего, – ободрил Киря, – дерево не человек. Не нынче, так завтра поддастся. Не отступай!

И сам ушел по делам: Витю от усталости уже шатает.

Скинул шубейку, снегом умылся, повалил чурбак набок, давай вдоль рубить. Древесина свилеватая, упирается. Зашвырнул Витя в сердцах топор – и домой. Сел книжку читать. Глаза читают, страницы летят, а в голове – пусто.

Черпнул из бадейки кружку квасу – и к поленнице.

Уж рубил он тот чурбак березовый и с обоих концов, и клал его, со стороны на сторону поворачивал. Не дерево – Евпатий Коловрат. Живого места на теле нет, а не раскалывается.

Пошел Витя за околицу. Рук от усталости не чует.

Ели вдоль дороги в инее. Бояре, а не деревья.

Вышел на гору. Окрест поглядел. Леса, снега. Небо, как глаза матушкины, тихое. В воздухе серебряные иголочки посверкивают. Морозно. Ни лесам, ни снегам – конца-края нет. Богатырское место.

Мужик на розвальнях проехал. Не здешний, но Витя, радуясь человеку, снял шапку. Мужик свою приподнял.

«Как богатырь богатырю», – подумалось мальчику, и опять пошел он к несносному чурбану. Матушка обедать позвала.

А после обеда сражение продолжилось. И тупо бил, и с приглядкой, выбирая податливое место. И в отчаянье – поперек, поперек!

Уж звезда показалась, когда, тяжко заскрипев, разъехался измочаленный чурбан надвое.

Киря тут как тут.

– Ну и дерево! Будто его из конского волоса сплели. Силен, Михалыч! Силен! Я бы этой чурки, право слово, не одолел. Кинул бы прочь, пусть сгниет, проклятая.

У Вити порадоваться сил не осталось. Ушел за баньку, прислонился спиной к срубу и заплакал: каждая жилочка в нем болела и ныла. И ведь еще и горько: чурку жалел. Теперь что? Кинут в печь – и сгорит.