Анна Никольская, Татьяна Михайленко
Что ты за человек, Человекина?

© Анна Никольская, текст, 2026

© Татьяна Михайленко, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1
Все так плохо?

«Среди людей тоже одиноко» – царапаю я на школьной парте очередное послание. Это фраза из «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери.

Знаю, вряд ли кто-то поймет, потому что на самом деле выглядит это так:

«Зжьнп бюньр одиь днпгцд».

Это довольно простой, но эффективный способ шифрования, который можно прочитать только зная ключ.

– Человекина? Так ты с нами к Димасику? – слышу ироничный голос Миланы.

Я молчу.

Ну конечно, забыла: я же должна радоваться, что меня пригласили. «Ты такая интересная», «С тобой не скучно». Да, интересная, как ошибка в коде, которую все видят, но предпочитают игнорировать. А теперь они ждут, что я буду вести себя «нормально». Радоваться, что и меня пригласили к хайповому парню на ДР. Только дело в том, что для меня это неестественно – в смысле радоваться такому.

Ума не приложу, как поступить. Думаю, мне все же хочется, чтобы им было комфортно, но ирония в том, что, если я действительно буду собой, они решат, что я сумасшедшая. Или грубая. Или грустная. Хотя нет, грустить – это нормально, главное – чтобы это была «милая грусть», а не молчаливый уход в себя с анализом их токсичного паттерна поведения или чего подепрессивнее.

Ладно, улыбнусь. Надеюсь, это и правда выглядит как улыбка, а не как оскал человека, который понимает, насколько весь этот разговор абсурден.

– А что такая тихая? – спрашивает именинник, подсаживаясь на свободный стул.

Еще одна моя особенность: со мной теперь никто не сидит. Причина настолько нелепая, что и рассказывать не хочется.

В общем, я не уверена, что они меня поймут. Ответь я правду, она бы звучала так: «Мое молчание громче вашего смеха».

Но вместо этого говорю:

– Просто, думаю, так вам со мной удобней. Ведь главное – чтобы вам было комфортно, правда?

– Хм, а ты становишься все прикольней.

Дима как бы нечаянно прикасается к моему локтю, и у меня перехватывает дыхание.

Нет, это совсем не то, что вы подумали. С некоторых пор я не терплю, когда до меня дотрагиваются. Я сдерживаюсь и не сбегаю, потому что на мне зиперка, и по факту Тихонов дотронулся только до нее. А если быть точнее, между нами – три миллиметра стопроцентного хлопка. Выдыхаю.

«Три миллиметра. Три, – повторяю мысленно. – Это точно не конец света. Не один, не два, а целых три».

Я знаю еще кое-что: американский ученый – Али Сандермьер – еще в две тысячи шестнадцатом году доказал, что нас нет. Точнее сказать, мы «как бы есть».

Попробую объяснить.

Вот, например, возьмем атом: он состоит из ядра и электронов. При этом расстояние между этими элементами настолько велико, что можно сказать – атом почти на сто процентов состоит из пустоты.

Получается, человек – на девяносто девять процентов – это ничто. Иллюзия. Только папа использовал эти знания, чтобы, наоборот, создать из ничего – что-то. Папа часто повторял, что он «подошел» очень близко к своей цели.

Но… уже неважно…

В общем, я до сих пор считаю, что в этой концепции есть белые пятна. Когда-то я подолгу спорила с отцом: «Почему же мы ощущаем вес, текстуру и температуру предметов, если по сути ничего не касаемся?»

– «Зжьнп бюньр одиь днпгцд», – читает Дима. – Ты вроде отличница, а почерк ужасный, или это ты с ошибками написала? – и, главное, смотрит по сторонам, ожидая реакции.

Никто не поверит, но я ощущаю колебания воздуха. Димин смех подхватывают остальные одноклассники. Их голоса входят в резонанс и чуть позже синхронизируются.

Я тоже смеюсь. Нет, мне не весело, просто не хочу выделяться. Опять. Хотя и знаю, что весь этот фарс с приглашением – всего лишь игра. Только так просто я им не сдамся.

– Ну, чего вы? Нашли кого уламывать! – устало произносит Милана. – Антисептик, хорош выделываться, ты идешь или нет?

Антисептик – это она про меня.

Прозвали меня так после того, как его не стало… Я сутками читала про бактерии и вирусы, а потом обнаружила, что паникую, если вдруг забываю помыть или обработать руки антисептиком. Не хочу никому портить настроение и рассказывать обо всех видах заболеваний из-за микробов… Просто скажем так: я стала придавать чуть больше значения гигиене рук.

Окей, намного больше. Ладно-ладно! Меня это почти сводит с ума.

Конечно в классе быстро заметили, что я постоянно пользуюсь антисептиком, но я точно говорю: все у меня с психикой нормально. Наверное. Хотя кого я обманываю? Я думаю сейчас о том, как Дима крутит карандаш. Мой карандаш. У него получается ловко: он баскетболист, и ему, кажется, все равно, чем жонглировать, – мячом или канцеляркой.

Мне хочется, чтоб он перестал и положил на стол этот несчастный кусок дерева. И пусть они уже все отойдут.

Пожалуйста!

Я же тихонько достану влажные салфетки и протру парту, стул и, конечно же, карандаш. Не потому, что я чокнутая, нет. Просто мне будет так спокойнее.

– Ну что, молчунья, ты с нами? Мой дэрэ – событие не то чтобы частое.

Он зачем-то засовывает карандаш за ухо. И глядит на меня не мигая.

Говорят, глаза – зеркало души. Я пристально смотрю в его ярко-синие с зелеными вкраплениями глаза, но совершенно не понимаю – что у него там, в зеркале. О чем он на самом деле думает? Чего, например, боится?

Я знаю, у каждого есть личный демон. Мой проявился восемь месяцев назад и до сих пор меня мучает.

Я выдерживаю Димин взгляд, а вот ему не моргать – сложно. Его веки тяжелеют, он прикусывает нижнюю губу, обнажая брекеты. Теперь я вижу, как напряжено его лицо и как много в нем того, что называют фальшивкой.

– С какой это стати?

Я хватаю рюкзак и выбегаю из класса под их адский хохот.

* * *

Люблю ходить пешком! В музыке я не разбираюсь, поэтому слушаю звуки города.

«Я ищу порядок в хаосе», – любит повторять папа, то есть любил.

Я тоже пытаюсь. Мимо проезжает скорая с мигалками, а за ней – три уборочные машины подряд. Обгоняю кучку младшеклассников, они о чем-то оживленно спорят, слышу только: «Да ни в жизни Гоша не победит Данича!»

Ветер усиливается, и кажется, вот-вот пойдет дождь. Я немного ускоряюсь и теперь всем телом ощущаю сопротивление и силу ветра. Сегодня он сильнее, чем обычно. Пахнет мокрым асфальтом и выхлопными газами, а точнее, ацетоном, бензином, соляркой и сероводородом. Все вместе – это СО ₂.

Утром я случайно услышала, как одны[1] обсуждали фотки Миланы. Я замечаю зеркальную витрину, подхожу ближе и рассматриваю в отражении себя.

«А как понять, красивая я или нет? И есть ли во мне что-то уникальное? А главное – что меня делает мной?»

Пытаюсь оценить себя, словно вижу впервые: овальное лицо, прямой, но слегка вздернутый нос, губы самые обычные, как и карие глаза. Шатенка с когда-то длиннющими волосами, которые я отстригла на прошлой неделе. Сама. Получилось что-то наподобие каре – не очень ровно, но мне нравится. Только непривычно, что шея мерзнет… зато волосы сохнут за двадцать минут без фена.

Я правда не понимаю, почему некоторые умеют нравиться, а таких как я в лучшем случае сторонятся?

Прикасаюсь к холодной поверхности витрины и вожу пальцем по контуру своего отражения. Не знаю, может, пытаюсь понять, есть ли я вообще?

Как узнать это?

«Я мыслю, значит, я существую» – эти слова приписывают Декарту. Верно ли это? Папа учил меня все подвергать сомнению, но, как проверить то, что существует лишь в моей голове? Вдруг я сама себя выдумала?

– Девушка, вам нехорошо?

Я вздрагиваю, мельком бросаю взгляд на женщину лет сорока в зеленом плаще и убегаю.

Дома пахнет едой. Настоящей, не магазинной, а еще цветочными духами с ароматом магнолии. Это значит только одно – у нас хозяйничает Полина, папина сестра. Она живет в соседнем доме и каждый день «забегает ненадолго нас проведать».

Тетя в целом мне нравится, но от ее постоянного сочувствия и вопросов мне хочется спрятаться.

Полина и школьный психолог ждут, что я скажу, что мне уже легче. И я иду от тьмы к свету. И с каждым днем мне все проще и легче.

Только это не так.

Естественно, слово «смерть» у нас под запретом. Полина, как и остальные взрослые, обычно говорит: «Он ушел, покинул нас». Только вот ирония в том, что папа не вернется, тогда не легче ли называть все своими именами? Можно подумать, я не была там, на похоронах.

Еще я стала бояться общения. Точнее, избегать его, ведь если ни с кем не дружить, то тогда и не страшно потерять тех, до кого мне нет дела.

Правда, есть одно исключение – моя Катя, но она далеко, и с ней все иначе, ведь мы уже давно общаемся только в онлайне.

Стою в дверях и решаюсь. «А может, пойти погулять пока?» Правда, пошел дождь… а я понятия не имею, где у нас зонт. Мелькает глупая мысль: «Может, мне удастся проскользнуть незамеченной и подождать, пока она уйдет?» Тетя разговаривает по телефону, а входная дверь у нас закрывается бесшумно, потому что папа любил тишину. Я задвигаю промокшие кроссы поглубже под банкетку.

Дверь в мою комнату – сразу справа от входа, но я смотрю на ладони и понимаю, что мне капец как необходимо их помыть. Хотя из кармана и торчит антисептик, я вспоминаю про миллиарды миллиардов бактерий – и я уже не я. На цыпочках пробираюсь в ванную – она прямо по коридору.

Дверь в гостиную прикрыта.

– Алина, ты в своем уме? Ты собираешься опять оставить Лизу? Ты вообще хоть что-то знаешь о материнском долге? Какое исследование? У твоей единственной дочери проблемы с общением. Ты разве не помнишь, что ее классный руководитель сказала? Лизе нужна помощь в социализации, а ты думаешь только о своих дурацких птицах и диссертации!.. Что? На месяц? И ты согласилась? Знаешь, волчица и та заботливей…

Папа очень любил нашу квартиру, как и все предметы с историей. Наш дом построен в тысяча восемьсот девяносто пятом. Стены толщиной чуть ли не метр и высоченные потолки. Еще отец гордился фреской, сохранившейся на одной из стен. К нам полгода приходил реставратор и сантиметр за сантиметром расчищал и восстанавливал незамысловатый цветочный орнамент размером примерно метр на метр. Остальное не сохранилось. Теперь рисунок обрамлен защитным стеклом. Папа иногда просто стоял вот так, задумавшись, и разглядывал его. Вполне возможно, он ценил антиквариат еще и потому, что понимал – все это останется и после него. Вот даже паркет пережил отца.

Месяц назад нас немного залили соседи, и теперь одна из досок скрипит. И как меня угораздило наступить именно на нее? На доску, в смысле. Полина оборачивается. Она так и подвисает с открытым ртом. На том конце я отчетливо слышу мамин голос:

– Ладно, мы с Лизой обо всем договорились. Пока.

Щеки Полины вспыхивают.

– Привет, – здороваюсь я и иду в ванную.

А вы знали, что Всемирная организация здравоохранения разработала методику, как правильно мыть руки? Если следовать всем пунктам, то процесс занимает от одной до четырех минут. Я скрещиваю пальцы, намыливаю ногти и каждый палец в отдельности, а затем тру костяшками по тыльной стороне и по ладоням. Еще раз нажимаю на колпачок с жидким мылом и зачем-то повторяю все действия. Дважды.

Возможно, я надеюсь, что и Полина растворится. Потом я какое-то время сижу на бортике ванны.

В дверь стучат:

– Эй, у тебя там все в порядке?

– Угу.

Кажется, мой план не сработал, и мне приходится выйти.

– Лиз, ты все слышала?

Я киваю.

– Прости, но я правда не понимаю, что с твоей мамой происходит. Да, она переживает и, наверное, пытается найти утешение в работе. Но командировка на месяц? Как ты будешь жить одна?

Мама обожает свою работу. Она орнитолог – изучает птиц, их поведение, миграцию и популяцию. За свою карьеру мама открыла несколько новых подвидов птиц. А завтра она полетит в Даурский заповедник. Потому что работает над докторской диссертацией и ей нужны данные, которые необходимо проверить в ходе полевого исследования.

Напряжение повисает в воздухе. Тетя складывает руки на груди – сейчас она как никогда похожа на папу. Спрашиваю:

– Слушай, а тебе самой как?.. Смотря в зеркало, ты видишь и его тоже?

Полина шумно вздыхает. Они очень похожи внешне, да и вообще – Полина даже с моей мамой спорит почти так же, как папа, только у них все заканчивалось мирно. Отец всегда говорил: «Я понял, это отличная возможность. А мы с Лизой сами справимся, еще и время отлично проведем».

– Не переводи разговор – целый месяц как ты будешь одна?

– Полина, все нормально. Я справлюсь. Деньги на карте, магазин рядом. Что может случиться?

– Т-ты серьезно? – Тетя даже слегка заикается от возмущения. – Да все что угодно! Не знаю, а если опять прорвет трубу у соседей или начнутся проблемы с отоплением? А через неделю обещают заморозки, а у вас не дом, а сплошное недоразумение! Как вообще его до сих пор не снесли? – На висках у нее вздулись вены.

Я понимаю, что бы я ни сказала, Полину это не успокоит.

«Вот почему я, как все нормальные люди, не воспользовалась антисептиком?»

Тетя все говорит и говорит, но я уже давно не слушаю.

– Этот дом – памятник архитектуры, и он под охраной государства, поэтому и не снесли.

– Что?

Я повторяю.

– Господи, Лиза! – В глазах у тети слезы. – Честно, вы какие-то… не такие. – Кажется, она хотела сказать «ненормальные»? – Я никогда не понимала твоих родителей с их идеей сделать «мир лучше для мира». Почему-то в их поисках они забыли о главном – о том, что у них под носом.

Мне становится ее как-то жаль, но факт в том, что со стороны я не выгляжу как человек, которому хоть отдаленно знакомо слово «сочувствие».

Возможно, потому, что «сочувствие» происходит от слова «чувство», а их у меня теперь нет.

– Я, наверное, пойду, мне нужно как-то это все переварить. На плите твой любимый сырный суп, а в холодильнике котлеты.

Я киваю. И потом молча наблюдаю, как Полина одевается. Язычок на ее туфлях завернулся внутрь, и ей приходится наклониться, чтобы его поправить. Еще я замечаю, как к ее пальцу пристал кусочек травы, но она совершенно спокойно стряхивает его и продолжает одеваться. Ей все равно, что там могут быть частички реагентов или даже ртути…

– Олесю из роддома выписали, я буду первое время помогать ей с Мишей. Но я смогу забегать к тебе ненадолго. – Полина задумывается, а потом в очередной раз предлагает: – А может, просто у меня поживешь? Ведь Леськина комната давно свободна, и мне туда-сюда контейнеры не носить.

Олеся, моя двоюродная сестра, неделю назад родила мальчика, и количество людей в нашей семье опять вернулось к прежним показателям. «Система стремится себя восполнить», – сказал бы папа и улыбнулся.

Я понимаю, что Полина ждет ответа, но я не могу жить у нее. Потому что здесь – единственное место, где я все еще его ощущаю.

* * *

«Halló! Как в школе?» – приходит сообщение от Кати, она всегда вставляет исландские словечки в начале или в конце предложения. Мы дружим, страшно сказать, уже одиннадцать лет. Только вот лет пять назад ее предки решили переехать в Исландию. Теперь мы общаемся только в онлайне, но зато всегда на связи.

«Сегодня меня пригласили на ДР». Добавляю эмодзи «рука-лицо».

«Все так плохо?»

Я долго думаю, что ответить, но подруга умеет читать между строк. К тому же я ей рассказывала, что слышала, как классная в очередной раз просила одноклассников «помочь мне справиться с утратой».

Только вот меня забыли спросить – а мне это нужно? Я бы с радостью ушла из школы после девятого, но обещала отцу, что окончу одиннадцатый. Хотя какой в этом смысл? Или все-таки перевестись на домашнее? Вроде как и не нарушу обещание… Нужно обсудить это с мамой.

В самый последний день он сказал, что у меня обязательно появятся друзья, которые научат меня смотреть на мир по-другому.

Ну-ну. Это Дима или Милана?

Спасибо, не нужно.

Глава 2
Как в детстве

«Освободи человека – и ему захочется творить». Эти слова Экзюпери папа часто повторял, глядя на маму. Он и правда ее поддерживал, ведь мама часто сомневалась, стоит ли браться за очередной проект. Помню, отец тогда обнимал ее и спрашивал: «А ты сама-то хочешь?!» – и мама кивала.

Дольше всего мама жила в Диксоне – почти полгода, но для меня ее экспедиции всегда были нормой, что ли.

– Лиз, привет! Как ты? – Мама звонит по видео.

Из-за ее телосложения и короткой стрижки маму часто принимают за подростка. Она шутит, что из-за внешности никогда не станет профессором. «Они отказываются воспринимать меня серьезно, ретрограды! Хоть усы клей!» – жаловалась она отцу, а если я оказывалась рядом, зажимала прядь моих, тогда еще длиннющих волос верхней губой – изображая себя с усами.

Мама и правда порой ведет себя как ребенок!

Из-за огромного ворота куртки я вижу лишь ее глаза и кончик носа. С самого детства, уезжая, она оставляет мне свои наручные часы и устанавливает на них то время, где будет находиться. 11:24 – плюс шесть часов к нашему.

Мы долго просто молча смотрим друг на друга, но в этом и заключается общение. Папа называл вот такую задумчивость состоянием «чаяния», или надежды на лучшее завтра. Я знаю, мама понимает, что со мной происходит. Прошла всего неделя с ее отъезда, а без мамы все по-другому, но я не хочу ей жаловаться.

– Всё нормально, – нарушаю я тишину.

И я почти не обманываю.

– Фёдор в бинокле заменил линзы, теперь можно даже звезды рассматривать. Хе-хе! Машина готова, ждем команды, – произносит мужской голос за пределами камеры.

Мама улыбается, и ее лицо мгновенно преображается. «До чего же она красивая».

– Пару минут, – кивает она. – Прости, думала, у нас будет чуть больше времени. Я, возможно, дня три буду без связи, но у нас есть рация. Я тебе скинула все данные. Ой, забыла… тебе, может, что-то нужно? Денег хватает?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Одноклассники.

Вернуться