# Супруга Солнца

Гастон Леру

Молодой инженер Раймон Озу отправляется в Перу, где, по слухам, возродились кровавые ритуалы индейцев. Прибыв в столицу, он узнает, что его возлюбленная Мария-Тереза была похищена и может стать жертвой таинственного обряда в заброшенном храме. Раймон в компании своего чудаковатого дядюшки-ученого и отца Марии-Терезы отправляется в опасное путешествие в глубь тропической сельвы, чтобы спасти свою невесту.

© Перевод. Е. Морозова, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

## Книга первая

Корабль вошел в гавань Кальяо и еще не успел бросить якорь, как его уже атаковала орда крикливых, назойливых лодочников. В одну минуту палубы, каюты, салоны заполнились шустрыми людьми, напоминающими наших торговых агентов, которые, казалось, намеревались похватать и вынести вон всех пассажиров. Дядюшка Франсуа-Гаспар Озу (член Академии, Отделение надписей и изящной словесности), сидя на чемоданах, куда он спрятал все свои документы и вещи, необходимые для работы, отчаянно оборонялся от налетевшей на него тучи перевозчиков.

Напрасно ему твердили, что пакетбот пристанет к набережной Дарсена только через два часа; вцепившись в свои сокровища, он отнюдь не собирался с ними расставаться… Мысль о том, что эти буйные, словно демоны, носильщики могут швырнуть столь ценный багаж в свои утлые лодчонки, просто не могла прийти ему в голову. А высказал ее высокий молодой человек, явно не отличавшийся природной робостью, ибо гнев раздраженного дядюшки, вспыхнувший в ответ на столь дерзкое предложение, нисколько не испугал его. Бесстрастно пожав плечами, которым позавидовал бы любой атлет, Раймон Озу решил предоставить дядюшке самому выбираться с корабля. Он же так спешил, что без всяких колебаний спрыгнул в лодку, и гребцы, повинуясь его приказу, стремительно повели суденышко к пристани.

С колотящимся сердцем Раймон смотрел, как к нему приближается берег сказочной страны Эльдорадо, мечта всей его юности, Перу Писарро[1] и инков, земля легенд и золота!.. а еще множества других сокровищ, которые ждут его, Раймона Озу, – и сердце молодого человека забилось еще сильнее…

Представший перед его взором однообразный прибрежный пейзаж нисколько не разочаровал молодого человека. Его не удручил даже вид города, вытянувшегося вдоль береговой линии, некрасивого, плоского, лежавшего почти на одном уровне с морем и не возносившего над волнами ни башен, ни колоколен, ни минаретов, которые в древних городах уже издалека словно кивают путешественникам, суля им гостеприимный прием. Впрочем, и современная конструкция мола Дарсена, вполне достойная привлечь внимание молодого инженера, недавно выпущенного из Центральной школы искусств и мануфактур в Париже, его ничуть не заинтересовала… Похоже, мысли его были заняты чем-то совсем иным…

### Прибытие претендента

По просьбе Раймона лодочник приблизительно указал ему, где находится calle[2] де Лима, и с этого момента молодой человек уже смотрел только в том направлении. Высадившись на берег и бросив лодочнику несколько сентаво[3], он довольно грубо дал отпор навязчивым гидам, переводчикам и служащим отелей, охотящимся за постояльцами, а также прочим бездельникам, которые паразитируют на туристах, и стремительным шагом направился в указанном направлении. Вскоре он прибыл на улицу Лимы, которая будто бы служила границей между старым городом и новым. Наверху, к востоку, располагался большой торговый квартал с просторными домами, широкими прямыми улицами и множеством европейских магазинов: французских, английских, немецких, итальянских, испанских. В нижней части города, среди переплетения узких колоритных улочек, стояли здания с колоннадами и верандами, практически упиравшимися друг в друга и нередко занимавшими все свободное пространство. Стараясь не столкнуться ни с китайскими кули[4], тащившими на спинах тяжелые мешки, ни с праздношатающимися индейцами, Раймон нырнул в уличный лабиринт. Несколько кабаков, несколько таверн, посещаемых в основном матросами, распахнули двери навстречу прохладной тени обсаженных деревьями улочек, среди которых молодой человек, никогда не бывавший в Кальяо, тем не менее прекрасно ориентировался, лишь иногда останавливаясь и оглядываясь на перекрестках. Однако по мере приближения к цели он замедлял шаг, пока наконец не подошел к старому дому. Остановившись, он прислонился к растрескавшейся стене неподалеку от веранды, из приоткрытой двери которой доносился молодой женский голос, необычайно музыкальный и одновременно очень уверенный, обращавшийся по-испански к невидимому собеседнику:

– Как вам угодно, любезный, но по такой цене вы получите фосфорное гуано[5] всего с четырьмя процентами азота, не больше!..

Обсуждение внутри дома продолжалось еще несколько минут, а затем собеседники вполне вежливо распрощались; послышалось, как хлопнула дверь… Волнуясь все больше и больше, Раймон в несколько шагов достиг веранды и, вытянув шею и приподнявшись на цыпочки, заглянул внутрь. Он увидел молодую женщину удивительной красоты, но с несколько строгим выражением лица, чего, впрочем, и требовало ее занятие: она переворачивала листы пухлых кассовых книг, внимательно их проглядывала и быстро что-то записывала в хорошенький блокнотик, прикрепленный золотой цепочкой к самой прелестной талии в мире. Работая, девушка то и дело хмурила брови, отчего на лбу появлялась заметная складка, а профиль и вовсе казался суровым. Не было в ней ни креольской томности, ни испанской красоты, если не считать роскошных черных волос, казавшихся прической Кармен на голове Минервы, богини мудрости: синеглазая Минерва явно отлично справлялась с обязанностями бухгалтера. Наконец она подняла голову.

– Мария-Тереза!

– Раймон!

Девушка метнулась к окну, а тяжелый зеленый гроссбух с грохотом свалился на пол. И вот уже Раймон покрывал поцелуями ее захваченные в плен руки. А она смеялась… смеялась от счастья, что наконец видит его, такого высокого, красивого, сильного, с аккуратно подстриженной светлой бородкой, делавшей его похожим на ассирийского чародея.

– Как идет торговля гуано?

– Неплохо, а как ваши дела? Мы ждали вас только завтра.

– В пути мы делали очень короткие остановки.

– А как там моя маленькая Жанна?

– О, моя сестра уже совсем взрослая и ждет второго ребенка.

– А как Париж?

– Всегда Париж. Когда мы были там в последний раз, шел дождь…

– А Сакре-Кёр?

– С тех пор как вы уехали, мы больше туда не ходили…

– Поговаривают, его собираются продать?

– Увы! Жаль, что я не настолько богат, чтобы купить его… ах, хорошо бы выкупить хотя бы тот уголок, где сидели мы с Жанной, поджидая вас!

– Погодите! Но где же ваш дядюшка, куда вы его девали?

– Он все еще на борту, не хочет расставаться со своей коллекцией! И, словно академик, открывающий Америку, усердно делает записи… Но, бог мой, где же у вас дверь?.. Где тут дверь? Я вряд ли отважусь войти к вам в контору через окно… К тому же я мешаю вашим занятиям…

– Ужасно мешаете! Тем не менее поверните за угол, первая дверь направо… однако постучитесь, прежде чем входить!

Бегом обогнув угол, он увидел справа арку, служившую воротами на просторный двор, где царило великое оживление: целая армия китайских кули и индейцев кечуа с деловым видом разгружали подводы, прибывавшие из порта и с громким скрипом въезжавшие под арку; навстречу им выезжали пустые подводы. Всюду стоял гомон, грохот, а в воздухе, набиваясь в горло и мешая дышать, клубилась пыль. В полном восторге молодой инженер прошептал: «А ведь это она всем командует!», и тотчас увидел ее на пороге конторы; девушка ждала его с радостной улыбкой.

Закрыв дверь конторы, она подставила ему лоб:

– Поцелуйте меня!

Он с трепетом поцеловал ее роскошные волосы. Впервые обратившись к Раймону с такой просьбой, девушка все же волновалась меньше его. А так как он продолжал стоять, безвольно опустив руки и восторженно глядя на нее, словно китайский болванчик, не в силах произнести ни слова, она снова взяла инициативу на себя:

– Так мы любим друг друга?

– О! – воскликнул молодой человек, стиснув свои крепкие, как у боксера, руки.

– Прекрасно!.. Но почему вы мне раньше об этом не сказали?

– Неужели уже поздно? – с отчаянием в голосе воскликнул несчастный Раймон.

– Нет, успокойтесь. Я только что вежливо отказала своему четвертому претенденту, дону Алонсо де Куэльяру, самому лучшему жениху Лимы. Вот так-то, дорогой Раймон. Отец в бешенстве. Кстати о моем отце… почему вы о нем не спрашиваете?

– О, простите! Да, конечно, как поживает ваш папа и малыши… Господи, я уже ничего не знаю, все из головы вылетело! Я совершенно поглупел и могу только смотреть на вас!

– Мой дорогой папа чувствует себя превосходно. Он рад вашему приезду, но еще больше приезду вашего дядюшки, потому что вы, бедный мой Раймон, по сравнению с дядюшкой не представляете для него никакого интереса. Да, отец страшно рад оказать гостеприимство члену Академии. Вот уже целый месяц, как в своем клубе и в Географическом обществе, секретарем которого его недавно выбрали, он только и говорит, что о его приезде… О, мой папочка вечно занят! Он занимается археологией!.. Он всюду велит копать землю, чтобы отыскать кости наших предков… Он так развлекается! И развлекает нас! Никогда еще он не был так весел, не выглядел таким молодым. Когда вы лучше его узнаете, вы его полюбите!..

– Но пока вы сказали, что он в бешенстве.

– Ну, у него на то есть причина! Разве в моем возрасте не пора выйти замуж? Мне скоро двадцать три!.. Да, сударь!..И четыре молодых и красивых сеньора, которых он для меня нашел, предлагают мне руку и сердце, а я благодарю их, но отказываю!.. Знаете, как меня прозвали в Лиме? Дева Солнца!

– Что это значит?

– Моя почтенная тетушка Агнесса и старая Ирен, знающие наизусть предания этой страны, все объяснят вам лучше меня. Насколько я поняла, это что-то вроде античной весталки.

– Мария-Тереза, ваш высокородный отец, маркиз Кристобаль де ла Торре, никогда не примет в зятья господина Раймона Озу.

– Не говорите глупостей! Отец сделает все, что я захочу. Предоставьте мне самой выбрать момент, когда я ему об этом скажу. И пожалуйста, друг мой, прекратите будоражить ваше воображение. Никаких скандалов не будет; ручаюсь, через три месяца мы совершенно прозаически обвенчаемся в церкви Святого Доминика.

– Но у меня нет ни гроша!..

– У вас железное здоровье, мы любим друг друга, а я бросаю к вашим ногам все Перу!.. Вы же знаете, здесь есть чем заняться инженеру!.. Собственно, я уже интересовалась вашей возможной будущей работой. Мы вместе поедем в Куско…

– Мария-Тереза!.. Мария-Тереза, как я вас люблю и как я счастлив, что могу говорить вам о своей любви!.. Почему мы не признались друг другу тогда, в Париже?

– Потому что мы не знали… живем рядом, видимся почти каждый день… считали, что мы друзья, но неожиданно пришлось расстаться… и тогда, оказавшись вдалеке друг от друга, мы стали понимать, что любим…

– О, я знал это раньше, Мария-Тереза!

– Да, но первой об этом сказала вам я!

Взявшись за руки, они несколько минут стояли молча…

Внезапно со двора донесся шум, дверь распахнулась, и в комнату вбежал перепуганный служащий. Заметив незнакомца, он остановился и замер. Мария-Тереза велела ему говорить. Раймон не только понимал испанский, но и прекрасно говорил на этом языке, а потому сразу понял, что случилось большое несчастье.

– С островов прибыли индейцы. Там между ними и китайцами произошло столкновение. Один кули убит, трое тяжело ранены.

Не выдавая своего волнения, Мария-Тереза сухим повелительным тоном спросила:

– Где это произошло? На северных островах?

– Нет, на островах Чинча.

– Разве с ними не было Гуаскара?

– Гуаскар там был! Он и вернулся с ними. Он здесь…

– Пусть войдет!

### На сцену выходит индеец Гуаскар

Служащий вышел, и через миг в контору вошел весьма представительный индеец. Хоть Мария-Тереза умела сохранять видимость спокойствия, но индеец казался еще более бесстрастным. Девушка снова села за конторку. Индеец спокойно подошел к ней и изящным движением руки снял огромную соломенную шляпу. Он был уроженцем провинции Трухильо – в том краю индейцы самые красивые, самые высокие и самые сильные, и все считают себя потомками самого Манко Капака, основателя государства инков. Его блестящие черные волосы падали на плечи, обрамляя чеканный профиль цвета красной меди. Однако взгляд его, направленный на Марию-Терезу, отличался странной нежностью, что очень не понравилось Раймону. Индеец был одет в особый плащ ярких цветов, называемый пончо. За поясом у него виднелись ножны и, судя по торчащей из них рукоятке, отнюдь не пустые.

– Расскажи мне, как все произошло, – строго сказала Мария-Тереза, не ответив на его приветствие.

Каким бы хладнокровным ни был индеец, его явно покоробил подобный прием, да еще в присутствии чужестранца, и он начал рассказ на языке кечуа. Но девушка тотчас попросила его говорить по-испански, добавив ледяным тоном, что в приличном обществе в присутствии третьего человека никогда не говорят на языке, которого тот не понимает. Выслушав этот упрек, индеец нахмурился и бросил на Раймона надменный взгляд, исполненный презрения.

– Я жду! – повторила Мария-Тереза. – Твои индейцы убили нанятого мною китайца.

– Позорный сын Запада рассмеялся, когда наши индейцы зажгли cohetes[6] в честь новой луны.

– Я плачу твоим индейцам не за то, чтобы они проводили время, пуская шутихи!

– Это был благородный праздник первой четверти луны.

– Да, конечно, четверти… а потом половины, потом полнолуния, потом солнца, звезд! И все католические праздники в придачу! Твои индейцы только и делают, что празднуют. Я терпела этих лентяев и пьяниц только потому, что они твои друзья, но теперь, когда они убивают у меня самых полезных слуг, что мне прикажешь делать?

– Позорные сыны Запада не слуги тебе! Они тебя не любят.

– Они работают.

– За гроши!.. У них совершенно нет чувства собственного достоинства! Это собачьи дети!

– Они мне служат, а твоих людей я держу только из жалости.

– Из жалости!

Индеец повторил последнее слово так, словно выплюнул его на пол. Взмахнув крылом пончо, он поднял руку и грозно потряс кулаком над головой, а затем, снова бессильно уронив ее, направился к выходу. Прежде чем открыть дверь, он остановился, обернулся и, обращаясь к Марии-Терезе, быстро произнес несколько фраз на кечуа. Пока он говорил, глаза его горели так, словно хотели испепелить девушку. Наконец, отбросив на плечи крылья пончо, он вышел.

Девушка по-прежнему машинально вертела в руках карандаш.

– Скатертью дорога!.. – наконец произнесла она.

– Что он вам сказал?

– Что он уходит и я его больше не увижу.

– У него был такой грозный вид!

– Он умеет изображать гнев. Это меня раздражает. Он предан нам. Он мне сказал, что сделал все, что смог, чтобы предотвратить несчастье. Но его приятели индейцы совершенно неуправляемы! Ох уж эти индейцы!.. Какое самомнение!.. Какая гордыня!.. Но с этим ничего не поделаешь, теперь я буду нанимать только китайцев…

– Будьте осторожны, они могут навредить вам!

– А что, по-вашему, мне делать? Я держала индейцев Гуаскара, хотя прекрасно знала, что не могу рассчитывать на их работу… но оставляла их там на всякий случай. А они, видите ли, убивают моих кули! Так что теперь пусть убираются ко всем чертям.

– А Гуаскар?

– Пусть делает что хочет. Он вырос у нас в доме. И обожал мою мать.

– Ему, наверное, будет трудно уйти?

– Да.

– И вы не попытались удержать его?

– Нет!.. Но мы совсем забыли о вашем дядюшке!

Она позвонила.

– Автомобиль! – приказала она слуге. – А как там… индейцы?

– Они только что ушли вместе с Гуаскаром.

– Все?

– Все!

– Без шума? Без скандала?

– Не сказав ни слова!

– Они зашли в кассу?

– Нет! Гуаскар им запретил!

– А где кули с островов?

– Здесь их не видели…

– Но как же раненые? Погибший? Что с ними сделали?

– Китайцы уже унесли их к себе в квартал.

– Удивительный народ!.. Автомобиль, живо!

Надев кокетливую шляпку-ток и торопливо натянув перчатки, она вышла из конторы и села за руль.

Молодые люди быстро спустились к молу Дарсена. Раймон с восторгом наблюдал, как, уверенно держа курс, Мария-Тереза ловко объезжает препятствия; в квартале, полном неожиданностей, ее маневры отличались незаурядной четкостью. Мальчишка-бой в ливрее, скорчившись на подножке, похоже, нисколько не боялся оказаться размазанным по стене одного из домов, практически вплотную к которым проезжало авто.

– Здесь, в Перу, вам, наверное, приходится много ездить на автомобиле?

– Что вы, совсем нет!.. У нас нет дорог. Автомобиль служит мне в ежедневных поездках из Кальяо в Лиму, куда я, разумеется, возвращаюсь каждый вечер. А еще – в небольших прогулках к морю, к модным курортным станциям в Анконе или Корилье. Однако погодите-ка, дорогой Раймон!..

Она мягко затормозила и, взмахнув рукой, изящно поприветствовала маленькую кукольную головку, совершенно розовую и в мелких кудряшках, которая с улыбкой смотрела на нее из окна в обрамлении двух цветочных горшков. Мария-Тереза подала знак, и голова исчезла, с тем чтобы вновь появиться на плечах галантного старичка в роскошном мундире, показавшегося в низком дверном проеме. Выскочив из машины, Мария-Тереза что-то шепнула на ухо голове в кудряшках, а затем снова забралась в автомобиль к Раймону, просигналила рожком и продолжила путь в порт.

– Сейчас вы видели, – обратилась она к своему спутнику, – сеньора старшего инспектора, местного начальника полиции. Я сообщила ему о происшествии. Если китайцы не станут жаловаться, все обойдется. Я поехала этой дорогой, потому что была уверена, что застану его здесь.

– И где именно? Что это за дом?

– Дом Женни, местной работницы. Мы в стране любви, дорогой Раймон!

Прибыв на набережную, они поняли, что не опоздали. Буксир только что вошел в порт, таща за собой пакетбот Тихоокеанской навигационной компании, на борту которого дядюшка Франсуа-Гаспар наверняка все еще записывал свои впечатления: «Когда входишь в порт Кальяо, поражаешься и т. д. и т. п.» Он подрядился посылать заметки в одну из толстых вечерних газет, выходивших в Париже. Как жаль, что он не слышал, с каким энтузиазмом Мария-Тереза рассказывала о «своем» порте! Французская строительная компания затратила шестьдесят миллионов, чтобы создать возможность перегружать товары непосредственно с корабля в железнодорожные вагоны, ходившие по ветке длиной в 51 500 метров… Да, сударь, а еще бухта площадью пятьдесят тысяч квадратных метров… Ах, этот мол Дарсена! Как он ей нравился!.. За оживленную торговую деятельность, за постоянное мельтешение лодок, за кипучую жизнь набережных, куда через несколько лет после завершения строительства Панамского канала будут приставать суда, груженные настоящими сокровищами… Возрождение Перу! Сантьяго останется далеко позади!.. Чили побеждено! Поражение 1878 года отомщено!.. А там пусть трепещет и Сан-Франциско!..

Раймон с изумлением слушал девушку, которая сыпала цифрами как инженер и подсчитывала выгоду как арматор. Какая замечательная голова, какой прагматизм, никаких пустых фантазий! Что за удивительное создание! Избыток воображения – как у мужчин, так и у женщин – вызывал у него отвращение; он был сыт по горло литературными опусами своего дядюшки и его причудливыми гипотезами, на основании которых тот мог выстроить насквозь утопическую всемирную историю.

– Все было бы прекрасно, – прибавила Мария-Тереза, нахмурившись, – если бы люди перестали делать глупости! Но они продолжают их совершать…

– Что за глупости?

– Революции!..

Спустившись на набережную, они стали ждать, когда пришвартуется корабль.

– А, и у вас тоже, – промолвил Раймон. – С одной революцией мы столкнулись в Венесуэле, а с другой в Гуаякиле. Город был осажден. Не знаю, что за генерал командовал тогда там, но через сорок восемь часов он объявил поход на Кито, где законное правительство оказалось заблокированным.

– Да, это напоминает эпидемию, которая сейчас распространяется вдоль всей горной цепи Анд, – подхватила девушка. – Неспокойно в Боливии. С озера Титикака приходят тревожные новости.

– Вот оно что! Однако это может помешать моим делам в Куско! – воскликнул Раймон, похоже, живо заинтересовавшийся сообщением.

– Да, я не хотела вам об этом говорить… Оставила невеселые известия на завтра, чтобы сегодня мы могли только радоваться… но окрестности Куско находятся в руках партизан Гарсии.

– Кого? Гарсии?

– Моего бывшего воздыхателя.

– Дорогая Мария-Тереза, похоже, все, кто хотя бы раз вас увидел, немедленно в вас влюбляются.

– Как же эти влюбленные мне надоели! А когда я приехала из Парижа… вы же понимаете: из самого Парижа!.. В общем, на первом балу местной знати, куда я смогла пойти, когда кончился траур по маме… они наперебой бросились объясняться мне в любви… Они как дети, совершенно несносны! А этот Гарсия и вовсе вздорный мальчишка, это он поднял индейцев вокруг Арекипы и Куско… Он хочет сам стать нашим президентом! Но Вейнтемилью не так-то легко свергнуть.

– Против него двинули войска?

– Да, там сейчас два полка… но, сами понимаете, они не начинают сражения…

– Чего же они ждут?

– Говорят, большого праздника Инти Райми.

– А что это за праздник?

– Праздник Солнца у индейцев кечуа. Эти индейцы совершенно ужасны!.. Подумать только, ведь войска, и правительственные, и революционные, на три четверти состоят из индейцев… вот так-то! Друзья и враги ждут праздника, чтобы вместе напиться! Наверняка Гарсии придется отбыть в Боливию, но пока этого не случилось, гуано упадет в цене никак не меньше чем на три месяца!.. А падение спутает все мои расчеты!..

– Здравствуйте, господин Озу! Благополучно добрались? – добавила она, обращаясь к Франсуа-Гаспару.

Стоящий на палубе дядюшка в ответ приветственно замахал записной книжкой, словно носовым платком. Пароход причалил, спустили трап. Молодые люди поднялись, и Мария-Тереза радостно обняла доброго старика, чьи письма к ней из Парижа всегда дышали отеческой любовью. И первым вопросом, заданным дядюшкой, как, впрочем, и его племянником, было:

– Как идет торговля гуано?

### Кокетливые жительницы Лимы

В семье Озу, где Марию-Терезу знали юной, веселой и беззаботной «девчушкой», до сих пор не могли прийти в себя от принятого ею после смерти матери решения вернуться в Перу и взять на себя руководство одной из самых крупных концессий на поставку естественного удобрения. Гуано с катастрофической скоростью исчезало с островов Чинча, издавна являвшихся главными кладовыми этого органического ископаемого.

Но Мария-Тереза никогда на забывала, что в Перу у нее маленькая сестренка и младший брат, Изабелла и Кристобаль, а также отец, который в этом трио являлся самым большим ребенком и умел только тратить, как и пристало вельможе. Когда он приезжал в Париж, то проматывал все заработанные матушкой деньги.

Мать Марии-Терезы, дочь арматора из Бордо, вышла замуж за обольстительного маркиза Кристобаля де ла Торре, атташе при дипломатической миссии Перу, как раз в тот момент, когда очаровательному сеньору больше всего нужны были деньги, чтобы вновь позолотить свой герб. «Знакомство» состоялось во время купального сезона, на морском пляже Понтайяк. Следующей зимой маркиза села на корабль и отбыла в Перу, куда привезла не только приданое, но и ум, способный руководить и вести торговлю; неординарный коммерческий талант побудил ее, к великому разочарованию мужа, заняться поставками гуано, в то время как другие разорялись, пытаясь отыскать в стране золото, которого действительно было больше, чем у соседей, но отсутствие дорог и средств связи не позволяло всерьез заниматься разработкой рудников. Впрочем, маркиз, увидев, что может полными горстями черпать из постоянно пополняющейся кассы, простил жене, что она сделала его таким богатым, а после ее смерти нисколько не удивился, обнаружив, что дочь унаследовала полезные добродетели матушки. Он предоставил ей полную свободу действий и был бесконечно благодарен за то, что она взяла на себя все серьезные дела.

– Но где же он, мой добрый Кристобаль? – воскликнул дядюшка Франсуа-Гаспар, не сводя бдительного взора с работников, разгружавших его багаж.

– Вас ждали только завтра, господин Озу. Но в Географическом обществе вам уже приготовили торжественный прием!

Чемодан с документами, аккуратно зарегистрированный, был оставлен на вокзале, а Франсуа-Гаспар согласился сесть в автомобиль, тут же стремительно помчавшийся в сторону Лимы. Мария-Тереза хотела добраться до города раньше сумерек, которые в тех краях наступали очень быстро.

Миновав скопление adobes – домиков из кирпича, обожженного на солнце, – и несколько комфортабельных вилл, они поехали вдоль болотистой местности, где заросли утесника и тростника перемежались пучками банановых деревьев или красноватыми кустами тамариска, посадками эвкалипта или хвойных араукарий. Пейзаж, опаленный солнечными лучами и высушенный отсутствием дождя, campo[7], окружающее Лиму и Кальяо, никак нельзя назвать привлекательным местом. Но вскоре снова потянулись домишки из бамбука и саманного[8] кирпича.

Засуха, обычная в этой части Перу, наверняка придала бы ей совсем унылый вид, если бы время от времени то тут, то там не встречались гасиенды – фермы, окруженные цветущими оазисами, плантациями сахарного тростника, маиса и риса. По зажатым между полей глинистым тропам, ведущим к дороге, тянулись обозы и телеги, пастухи на лошадях гнали стада к фермам, и это оживление создавало неожиданный контраст с окружающим безводным пространством. А дядюшка Франсуа-Гаспар, несмотря на тряскую езду по плохой дороге, продолжал делать заметки!.. записывать впечатления… Вскоре впереди показались отроги горного хребта Кордильер, а также колокольни и верхушки соборов, которые придают Лиме облик мусульманского города.

Теперь они ехали вдоль берега речушки Римак, по дну которой бродили негры и ловили раков; их большие, прикрепленные к поясу сумки болтались в воде: так ловцы надеялись сохранить добычу живой. Раймон оживился: он очень любил раков, и признался в этой слабости Марии-Терезе. Но, судя по озабоченному выражению лица девушки, она его толком не слушала, и он спросил, что, собственно, случилось.

– Происходит что-то странное, – ответила она, – кругом не видно ни одного индейца.

Но вот они прибыли в Лиму, знаменитый Сiudad de los Reyes, Город Королей, основанный конкистадором Франсиско Писарро. Мария-Тереза, любившая Лиму, а особенно все оригинальное в ней, лихо повернула, рискуя порвать шины об острые камни, собранные для укрепления берега речки Римак, и вскоре перед ними открылся необычайно живописный вид на один из уголков города. Дома здесь прятались под крепившимися к стенам деревянными балконами. Словно искусно сработанные шкатулки с решетками и орнаментами вместо стен, балконы, похожие на турецкие машрабии, напоминали маленькие подвесные комнатки, придавая строениям вид таинственный и кокетливый. За такой решеткой, в полумраке, нередко можно разглядеть очаровательнейшее личико, хорошенькая хозяйка которого, впрочем, и не собиралась его прятать. Жительницы Лимы славятся своей красотой и кокетством. В здешних кварталах они выходят из дома в manta, большой черной шали, оборачивая ее вокруг головы и плеч; больше никакие жительницы Южной Америки не умеют превратить свою шаль в столь изящную драпировку. Подобно мавританскому хаику, manta оставляет на виду всего лишь два больших черных глаза. Но стоило покрывалу приподняться, и Раймона неизменно восхищали правильные черты лица и матовая кожа, казавшаяся загадочно бледной из-за отбрасываемых на нее теней. Молодой человек не скрывал своего восторга, и Мария-Тереза отчитала его.

– Решительно, под своими платками они чересчур хороши! – заметила она. – Что ж, сейчас я покажу вам европеек!..

Она повернула руль, и вскоре авто очутилось в новых кварталах с широкими улицами и бульварами, откуда можно любоваться величественной панорамой окрестностей и соседними Андами. Они пересекли променад под названием Паско Аманкос, что означает золотистый цветок, где Мария-Тереза, несмотря на сыпавшиеся со всех сторон приветствия, решила не останавливаться. Они ехали по самому центру аристократического квартала. Черные покрывала жительниц Лимы сменились парижскими туалетами, ибо «женщине из общества» носить вечером скромную manta запрещается. Время для прогулок было в самом разгаре, в кафе подавали мороженое, и сидевшие там дамы болтали о любви, о тряпках и о политике. Когда автомобиль выехал на Главную площадь, над горизонтом уже загорались первые звезды. Народу скопилось очень много, и автомобиль двигался крайне медленно. Дамы, наряженные как на бал, без головных уборов, но с цветами в прическах, разъезжали в колясках. Молодые люди, собравшиеся в центре площади вокруг фонтана, адресовали нашим путешественникам улыбки и почтительно кланялись…

– Удивительно! По-прежнему ни одного индейца! – задумчиво произнесла Мария-Тереза.

– Разве они заходят в эти кварталы?

– О, всегда найдется тот, кто захочет посмотреть на разодетую публику, гуляющую по Главной площади…

У дверей кафе стояла группа метисов и что-то громко обсуждала. Имена Гарсии и президента Республики Вейнтемилья перелетали из уст в уста, сопровождаемые более или менее лестными эпитетами. Какой-то коммерсант испуганно вопрошал, не начнется ли снова эра всевозможных призывов…

Автомобиль завернул за угол собора и поехал по узкой улочке. Так как путь был свободен, Мария-Тереза набрала скорость, но внезапно так резко остановилась, что Раймон едва удержался на сиденье. Девушка чуть не наехала на мужчину, который теперь неподвижно стоял посреди улицы, горделиво запахнув пончо. Они узнали Гуаскара.

– Гуаскар! – возмущенно воскликнула Мария-Тереза.

– Гуаскар просит вас не ехать по этой дороге, сеньорита.

– Дорога принадлежит всем, Гуаскар! Отойди в сторону!

– Гуаскару больше нечего сказать сеньорите. Автомобиль проедет по Гуаскару!..

Раймон попытался вмешаться, но Мария-Тереза жестом остановила его.

– Послушай, Гуаскар, ты странно себя ведешь, – проговорила молодая девушка. – Можешь мне сказать, почему в городе больше не видно индейцев?

– Братья Гуаскара делают что хотят. Они свободные люди!

Девушка пожала плечами, немного поразмыслила, а потом, уступая просьбе индейца, решила поехать другой дорогой. Отъезжая, она обернулась и отрешенно спросила индейца, продолжавшего стоять на дороге, словно каменное изваяние:

– Ты по-прежнему мой друг, Гуаскар?

При этих словах индеец медленно снял шляпу и поднял глаза к первым звездам, словно призывая их в свидетели, что у Марии-Терезы на земле нет большего друга, чем Гуаскар. Получив лишь этот молчаливый ответ, девушка звонко крикнула индейцу: «Adios», крутанула руль, и автомобиль свернул на другую дорогу.

Вскоре она остановилась перед роскошным домом, привратник которого бросился навстречу Марии-Терезе. Но его опередил еще один персонаж. Маркиз Кристобаль де ла Торре, чья коляска также только что подкатила к дому. Завидев путешественников, которых он ждал только завтра, маркиз испустил громкий радостный крик.

– Apease señor, y descause, aqui esta usted en su casa! [9]

Маркиз был небольшой человечек, одетый, как юноша, необыкновенно изысканно, и в ботинках на высоких каблуках, прибавлявших ему роста. Подвижный и энергичный, он весь искрился. Ему никогда не сиделось на месте, а когда он двигался, все сверкало как в нем, так и на нем, и вокруг него: взгляд, яркий галстук, драгоценности, казалось, освещали все вокруг. Несмотря на суетливые движения, он держался с большим достоинством и оставался истинным вельможей даже в те моменты, когда другие, чтобы этого достичь, напускали на себя надменность, невозмутимость и суровость. Не считая общения в клубе и Географическом обществе, он больше всего любил проказничать вместе со своим семилетним сыном Кристобалем. Наполняя дом суматохой, они шумели и шалили, словно два школяра, сбежавшие с уроков, а маленькая Изабелла, которой только что исполнилось шесть лет, любительница «церемоний», бранила их с видом благородного негодования, словно испанская инфанта.

Дом маркиза отличался тем, что современность в нем органично соседствовала с историей. Как свойственно старым домам, там было немало закоулков, загадочных и неожиданных. Кристобаль привез в него старинные стенные панели красного дерева, изъеденные червями лестницы, чей возраст исчислялся столетиями, грубую мебель, сделанную чуть ли не в эпоху завоевания Перу, выцветшие ковры, наконец, весь тот хлам, который он старательно собирал в разных перуанских городах, где когда-то жили его предки. Естественно, каждый предмет обладал своей историей, выслушать которую приходилось каждому гостю.

В одном из таких вот знаменательных уголков дядюшку Франсуа-Гаспара и его племянника Раймона представили двум почтенным дамам; они словно сошли с картины Веласкеса, но, похоже, отчаянно стремились вернуться в нее обратно. Тетушка Агнесса и ее дуэнья Ирен, одетые по моде, которую все успели забыть, выглядели истинными осколками старины; казалось, что их привезли в дом вместе с прочими антикварными предметами. Основную часть времени почтенные дамы проводили, рассказывая друг другу страшные сказки. Вечерами, после ужина в этом уголке звучали легенды Перу, куда их приходили послушать оба Кристобаля, отец и сын, и маленькая инфанта Изабелла; в это же время в другом углу комнаты Мария-Тереза при свете лампы писала письма поставщикам гуано и отвечала заказчикам.

Франсуа-Гаспар несказанно обрадовался, увидев две живые реликвии Новой Испании времен ее завоевания, а так как обстановка вокруг была соответствующая, то экзальтированное воображение господина Озу разыгралось не на шутку. Он быстро подружился с обеими дамами и, переодевшись с дороги, сразу же вернулся к ним, а когда пришло время ужина, за столом сел между ними. Обе достойные особы уже приступили было к рассказам, как вдруг Мария-Тереза решила, что пора поговорить о серьезных вещах, и поведала отцу о столкновении между китайцами и индейцами. Как только они узнали, что Мария-Тереза прогнала индейцев, Агнесса нахмурилась, а Ирен забеспокоилась. Они считали, что девушка поступила неблагоразумно, особенно накануне празднования Инти Райми. Маркиз присоединился к их мнению. А когда узнал, что и Гуаскар их покинул, рассердился не на шутку. Гуаскар всегда был привязан к семье. Что могло произойти, отчего он столь внезапно ушел от них? Мария-Тереза коротко объяснила, что она уже давно недовольна тем, как Гуаскар держит себя, и сказала ему об этом.

– Тогда другое дело, – произнес маркиз. – И все же я волнуюсь… я больше не вижу у индейцев их привычной безучастности… Что-то носится в воздухе, и это что-то витает вокруг нас… не так давно на Главной площади я услышал, как метисы вели странные разговоры с несколькими вождями кечуа.

### Приближается праздник Солнца

– Почему по дороге от Кальяо мы не встретили ни одного индейца? – спросил Раймон. – Да и в городе я тоже что-то их не увидел.

– О, причина всегда одна, сударь, – ответила почтенная Агнесса. – Приближается праздник, и у них начинаются тайные сходки. Они уходят в горы или исчезают в известных им одним норах – это настоящие катакомбы, вроде тех, в каких собирались первые христиане. Достаточно приказа, полученного из бог весть какого уголка Анд, чтобы они исчезли, словно тени, а потом снова появились, как туча саранчи.

– Моя сестра преувеличивает, – улыбнулся маркиз, – между нами говоря, индейцы не слишком опасны…

– И все же вы обеспокоены, Кристобаль, вы ведь сами это говорили!

– О, разумеется, я считаю, что они вполне способны выкинуть какое-нибудь неожиданное коленце…

– Выходит, они иногда бунтуют? – спросил Франсуа-Гаспар. – Я считал, что они настолько отупели…

– Далеко не все… да, у нас несколько раз происходили беспорядки, но их нельзя назвать серьезными.

– А индейцев здесь много? – поинтересовался Раймон.

– Они составляют две трети населения, – ответила Мария-Тереза. – Но, между нами говоря, они больше не способны ни к серьезному восстанию, ни к труду. Авантюра Гарсии всколыхнула их. Они слишком долго жили спокойно. Что говорит об этом президент? – спросила она у отца.

– Президент не видит повода для тревоги. Похоже, подобные волнения наблюдаются каждые десять лет.

– Почему именно десять лет? – подал голос дядюшка Гаспар, уже доставший свою записную книжку.

– Потому что каждые десять лет индейцы кечуа отмечают свой самый большой праздник – праздник Солнца, – пояснила старушка Ирен.

– И где проходит этот праздник? – продолжал расспросы Раймон.

– Увы, никто не может сказать с точностью, – вполголоса принялась объяснять тетушка Агнесса, словно поверяя слушателям великую тайну. – Кажется, во время этого праздника совершается множество жертвоприношений… а пепел жертв бросают в ручьи, чтобы те вместе с водой унесли все грехи народа…

– Восхитительно! – воскликнул Франсуа-Гаспар. – Как бы мне хотелось поприсутствовать на таком празднике!

– Замолчите, сударь! – оборвала его тетушка, устремив взор к себе в тарелку. – На этом празднике Солнца, что отмечают раз в десять лет, приносят человеческие жертвы!

– Человеческие жертвы?..

– Ну зачем вы нас пугаете, тетушка? – рассмеялась Мария-Тереза.

– А почему бы и нет? – возмутился дядюшка. – Почему вы ей не верите? У инков на празднике Солнца жертвоприношения были в порядке вещей. А мои записи и исследования, а также работы Прескотта и других авторов, писавших о Перу, говорят о том, что индейцы кечуа сохранили не только свой исконный язык, но и свои старинные обычаи и обряды.

– Но после испанского завоевания они стали католиками! – подал голос Раймон.

– О, это их нисколько не смущает! – парировал маркиз. – У них теперь просто две религии вместо одной, и они смешивают одни обряды с другими, причем совершенно бессознательно!..

– Но, в конце концов, чего они хотят? Вернуться к временам правления инков?

– Если бы они знали, чего хотят! – воскликнула Мария-Тереза. – До испанского завоевания, при правлении инков, все, и мужчины, и женщины, и дети, обязаны были работать по мере своих сил и способностей. А теперь, когда их никто не собирается ни порабощать, ни поддерживать среди них железную дисциплину, какую устанавливали сыны Солнца, индейцы пользуются свободой исключительно для того, чтобы предаваться блаженной лени. Отсюда и нищета, и материальная зависимость, заставляющие вспоминать о былом процветании и вновь тайно желать возвращения царства сынов Манко Капака. По крайней мере, именно так я поняла из объяснений Гуаскара… на что я ему ответила, что, если эти времена вернутся, его братья вряд ли будут счастливы, учитывая то, что они вовсе утратили привычку к труду. Что же касается меня, то я ужасно рада, что избавилась от банды Гуаскара!.. Освобождение стоило мне одного китайца, но это не слишком дорого…

– Неужели правда, что они до сих пор приносят человеческие жертвы? – снова спросил Раймон.

– Да нет же, все это ерунда! – ответила Мария-Тереза.

Тетушка Агнесса и старушка Ирен с ней не согласились.

– Мария-Тереза не знает! Она воспитывалась в Париже! Не может знать… Слушайте нас, дорогой господин Озу!.. Тут нет ничего смешного… Мария-Тереза зря смеется… Мы совершенно уверены, слышите, совершенно уверены (бог мой, имеется же множество доказательств!), что каждые десять лет (у инков этот срок считался большой мерой времени) индейцы кечуа выбирают Супругу Солнца!..

– Что значит выбирают супругу? – затаив дыхание, спросил дядюшка.

– То и значит, господин Озу. Тайно, в храмах, которые существуют со времен, когда нога белого человека еще не ступала на эту землю, они приносят в жертву Солнцу молодую женщину. Ни один чужак ни разу не пробирался ни в один из их храмов… Это ужасно, но это правда!..

– Приносят в жертву молодую женщину! Убивают ее!

– Да, именно! Убивают… Убивают, потому что она предназначена Солнцу!..

– Как же они ее убивают? Сжигают?

– Нет-нет!.. Все еще страшнее, господин Озу, еще ужаснее… костер – это для менее важных церемоний! На церемонии Инти Райми, раз в десять лет, они выбирают Супругу Солнца, девушку из враждебного племени, самую красивую, какую только смогли найти, из самого знатного вражеского рода, и замуровывают ее живой в храме Солнца! Да, дорогой господин Озу, все так и происходит, как мы вам рассказываем!

Видя крайнее изумление Франсуа-Гаспара, Мария-Тереза не смогла удержаться от смеха. Дядюшка бросил на нее взгляд обиженного ребенка, у которого отнимают игрушку. Он также посчитал, что обязан вступиться за старушек, поскольку все, что они говорили, полностью совпадало с его собственными представлениями о Девах Солнца. И решил, что самое время блеснуть эрудицией. Человеческие жертвы всегда были в чести у инков. Подношения делались то божеству света, то самому Правителю, и часто люди добровольно приносили себя в жертву, особенно во время церемоний похорон властителей, когда кровь и слезы лились со всех сторон. Жены инки даже спорили между собой, кто скорее отправится вслед за почившим супругом.

– Прескотт, который, наряду с Винером, – продолжал Франсуа-Гаспар, – является автором фундаментального труда об Империи инков и о завоевании Перу испанцами, говорит нам, подтверждая свои слова рассказами достойных доверия свидетелей, что на могиле монарха могли быть принесены в жертву более тысячи слуг, жен и служанок. И законные жены подавали пример другим, закалывая себя сами!

– Ах, ну что за безумицы, настоящие сумасшедшие! – воскликнула тетушка Агнесса, всплескивая руками.

Старушка Ирен перекрестилась и принялась шептать молитву.

Желая сделать приятное Франсуа-Гаспару, маркиз перехватил у него инициативу.

– Совершенно верно, дорогой гость, – поддакнул он дядюшке, – так что, увы, в трудах нашего Географического и археологического общества вы вряд ли найдете для себя что-либо новое. Тем лучше, значит, нам будет удобно с вами работать. Если хотите, уже завтра, после приема, я провожу вас на место моих последних раскопок в окрестностях Анкона, и там вы сможете убедиться, что правителей инков действительно погребали вместе с самой ценной утварью и с женами, которым предстояло последовать за ним в зачарованные жилища Солнца!

– А кто, собственно говоря, такая эта Дева Солнца?

– Девами Солнца, – с детской радостью принялся объяснять Франсуа-Гаспар, – или, как их еще называли, «избранницами», становились девушки, которых посвящали служению солнечному божеству; в нежном возрасте их забирали из семей и отдавали в монастыри, где ими руководили несколько пожилых женщин, состарившихся в монастырских стенах; воспитательниц именовали mamaconas[10]. Под руководством пожилых матрон посвященных дев обучали всему, что требовалось знать в соответствии с их религиозными обязанностями. Они учились прясть и вышивать, а из прекрасной мягкой шерсти викуний ткали ковры для храмов и материю для правителя инков и его жилища.

Старушка Ирен покачала головой.

– Не совсем так, прежде всего они должны были поддерживать священный огонь, зажженный на празднике Райми.

– О да, знаю, – закивал академик. – Они жили в полной изоляции. Стоило им попасть в подобное место, как приходилось отречься от любых связей с миром, даже от общения с родными и друзьями. Только правитель Инка и его супруга Койя, или правительница, имели право входить за священную ограду. За нравственностью девушек следили строго, каждый год присылали инспекторов, те проводили проверку монастырей и оценивали царившую в них дисциплину.

– И горе той бедняжке, которой удавалось завязать любовную интрижку! – воскликнула тетушка Ирен. – Согласно суровым законам Инки, ее должны были похоронить живой, а город или деревню, откуда она родом, сравнять с землей и «засыпать камнями», чтобы исчезла даже память об их существовании!..

– Вы совершенно правы! – согласился Франсуа-Гаспар.

– Милая, однако, страна! – воскликнул Раймон.

– Но ведь, мой мальчик, это доказывает, что она обладала высоким уровнем цивилизации; ведь если приглядеться, в храмовых церемониях инков многое напоминает нам обрядность Древнего Рима!.. Высадившись на берег, Христофор Колумб увидел только грубых и плохо вооруженных дикарей, он даже не подозревал, что за этими первобытными племенами совсем недалеко от моря лежит целый мир со своими нравами, памятниками, своей историей, своими законами и завоеваниями: мир ацтеков в Мексике и мир инков в Перу. И оба этих мира вполне могли соперничать со средиземноморской цивилизацией! Как если бы восточный владыка открыл древнее общество в степи, где властвовали кочевые племена скифов. Он вполне мог вернуться к себе на родину, уверенный, что видел лишь пустыню, населенную дикарями, даже не подозревая, что за степью находится Римская империя!..

– Похоже, он не отличался образованностью, – скромно заметил Раймон. – Настоящий завоеватель, прежде чем захватывать земли, должен хотя бы получить о них какое-то представление!..

– Таковы были наши славные Писарро и Кортес[11]! – воскликнул маркиз.

– Да, разумеется, – подал голос дядюшка, – ведь они пришли и все разрушили.

К счастью, Кристобаль его не услышал, а тот вовремя остановился. Сидевшая за столом напротив него Мария-Тереза наступила ему на ногу. Он понял, и прикусил губу. Один из первых де ла Торре, предок маркиза, сопровождал Писарро в его «разрушительном» походе.

Обе почтенные дамы, внимательно слушавшие беседу, несколько растерялись, услышав такие поспешные и несколько «некатолические» суждения о предприятии, которое, по их мнению, представляло собой прежде всего поход истинных христиан против язычников. Но Мария-Тереза была начеку и поспешно перевела разговор на предмет гораздо более близкий обеим старым перуанкам, а именно – на предания и легенды.

– Все это очень интересно, – произнесла она, – но нет никаких доказательств того, что человеческие жертвоприношения сохранились до наших дней!

– Ах, несчастное дитя, только ты и можешь в этом сомневаться! – воскликнули обе старушки хором.

– А разве кто-нибудь их видел?

### Три девушки, замурованные заживо

Тетушка Агнесса покачала головой:

– Послушайте, в молодости у меня была старая служанка из племени кечуа с берегов озера Титикака, и она мне рассказывала, как тридцать лет назад на очередном празднике Инти Райми она собственными глазами видела, как трех молоденьких девушек из города заживо замуровали в стену.

– Из какого города? – спросил Раймон.

– Из Лимы!

– Быть того не может! – со смехом возразил Раймон, забавляясь выражением лиц обеих старушек; заметив это, Мария-Тереза стала исподволь подзуживать его, чтобы он продолжал дразнить почтенных дам.

– Да об этом все знают!.. Ах, молодой человек, – промолвила тетушка, – имена двух последних жертв широко известны: одна девушка была замурована в храме Солнца двадцать лет назад, а другая десять.

– Да знаем мы об этом, знаем! – со смехом произнес Кристобаль.

– В этом нет ничего смешного, братец! – проворчала Агнесса.

– Нет ничего смешного, – тихо повторила дуэнья.

Но Кристобаль продолжал веселиться:

– Оплачем же этих несчастных детей, вырванных из объятий любящих родителей в расцвете лет! – нарочито страдальческим тоном произнес он.

– Послушайте, братец, а не могли бы вы объяснить нам, почему исчезли Амелия де Варгас и Мария-Кристина д’Орельяна?

– Да-да, пусть он нам объяснит! – подхватила Ирен.

– Так я и знал!.. Приехали!.. Я этого ждал, – насупившись, произнес Кристобаль.

– Прошу вас, братец, будьте же наконец серьезным. Вы же знали Амелию де Варгас…

– У нее была самая красивая улыбка на всей Главной площади!.. Двадцать лет прошло… Как же бежит время… Действительно, она исчезла двадцать лет назад!.. И не одна, а со своим родственником…

– Намедни я слышала, как кто-то говорил, что в деле был замешан тореадор, – прервала его Мария-Тереза. – Похоже, эту историю вспоминают каждые десять лет… когда приближается Инти Райми.

– В свое время ее исчезновение наделало в городе много шума… На площади дель Торос началась заварушка, родители Амелии, сопровождавшие девушку, потеряли ее из виду, а потом долго искали, но все напрасно!.. Она исчезла, и больше ее никто не видел… говорят, кто-то заметил, как ее уносят индейцы, а это значит, что ее замуровали заживо, и об этом все знают…

– Воображение властвует над толпами!.. Уверен, причина в том, что, как я сказал, ее сопровождал некий родственник. Так вот, этот родственник, опекавший ее, тоже исчез. Да они просто сбежали, как двое влюбленных, и уже наверняка свили себе где-нибудь уютное гнездышко!

– Можете думать как вам угодно, братец! А что вы скажете о Марии-Кристине д’Орельяна?

– Согласен, – кивнул маркиз, – ее история и впрямь довольно печальна… Она гуляла вместе с отцом в окрестностях Куско и зашла в грот, всех подземных коридоров которого не знал никто. Вот она там и заблудилась, что совершенно естественно! Именно после того случая правительство и приказало замуровать входы в подземелья[12].

– Да, верно. А отец ее после пропажи дочери, – продолжила тетушка, – сошел с ума. Он бродит среди руин инков в окрестностях Куско, вокруг подземелий, и все время зовет дочь… все десять лет! Так что вряд ли вы сможете убедить его, что это не индейцы похитили ее для церемонии Инти Райми.

– Да, но вы же сами говорите, что он безумен!..

– Он обезумел после того, как убедился, что ее принесли в жертву во время ужасного обряда. За несколько дней до исчезновения в подземельях Куско Мария-Кристина получила странный подарок – старинный браслет, тяжелый, из чистого золота, украшенный посредине изображением солнечного диска!

– Милая моя Агнесса, вы же прекрасно знаете, что местные ювелиры изображают солнце везде, где только могут!..

– Да, но тот браслет был настоящим!.. Таким же, который, должно быть, получила и Амелия…

– Ах, сестрица, не сочиняйте!.. Вы настоящая выдумщица!.. Как можно писать Историю на основании таких рассказов, как ваши!.. А вы, мой дорогой гость, прошу вас, не делайте никаких записей!

– Я ничего не выдумываю, – упрямо повторила старушка. – Это был настоящий браслет Золотого Солнца, браслет жертвы… тот самый, который каждые десять лет, начиная со смерти последнего императора инков Атауальпы, заживо сожженного Писарро, жрецы инков посылали той, кого они избирали в Супруги Солнца. А потом ее живой замуровывали в стену!.. Несчастная д’Орельяна всем рассказывала про браслет Золотого Солнца!.. Весь город говорил о нем!

# Примечания

1

Педро Писарро (ок. 1515 – ок. 1602) – испанский конкистадор и хронист, принимал участие в испанских завоеваниях Перу.

2

Улица (исп.). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. пер.

3

Мелкие монеты.

4

Китайские кули – низкооплачиваемые рабочие (носильщики, чернорабочие, батраки) из Китая, которые в XIX – начале XX века массово использовались как дешевая рабочая сила. – Прим. ред.

5

Гуано – птичий помет, который используется как превосходное удобрение. – Прим. ред.

6

Фейерверки (исп.)

7

Поле (исп.).

8

Саман – строительный материал из глины, песка и соломы, который сушится на солнце без обжига, обладает отличной теплоизоляцией, натуральный и долговечный. Смесь формуется в блоки и высыхает за несколько недель, после чего готова к использованию для возведения стен. – Прим. ред.

9

Выходите, сеньор, и отдохните, будьте как дома! (исп.)

10

Матрона (исп.).

11

Эрнан Кортес (1485–1547) – испанский конкистадор, наиболее известный как завоеватель Мексики и человек, сокрушивший империю ацтеков.

12

Вот что пишет об этом Поль Валль в своем «Перу»: «Инки были весьма практичны и не хотели, чтобы во время игр или собраний враг внезапно напал на них и застал врасплох. И в холме Родадеро они соорудили подземелье со многими ходами и выходами: один вел к укрепленному холму, другой тянулся до самых ворот в Куско; еще один, самый длинный, вел на другой конец города, к тому месту, где теперь находится церковь Святого Доминика, построенная над бывшим храмом Солнца. Но эти интереснейшие подземелья, которые могли бы стать предметом изучения любителей, были забиты, заперты по приказу правительства под тем предлогом, что несколько человек вошли в них и потерялись!» – Прим. авт.