# Её доброта и безрассудство

Вит Кранц

Спасая полуживого дроу с ножевым ранением, Мая не думала, что у этого будут последствия, не думала, что влюбится, и никак не была готова к тому, что, оказавшись в другом мире, её любимый дроу её не узнает и будет обращаться с ней как с игрушкой

## Глава 1. О спасении бедового дроу.


Вечер был тёплым — из тех пятничных вечеров, когда лето уже почти взяло своё, но ветер всё ещё огрызался по-весеннему, цеплялся за голые лодыжки и напоминал, что сдаваться без боя не собирается. Я накинула рубашку поверх спортивного топа — не столько от холода, сколько по привычке, — вышла под козырёк подъезда и щёлкнула зажигалкой. Пламя дёрнулось, поймало кончик сигареты. Первая затяжка привычно ударила в нос; дым завился, помедлил секунду и поплыл в сторону — туда, куда тянул ветер.


Настроение было хорошим. Лёгким таким, беспричинным — просто потому что пятница, вечер тёплый, впереди два выходных, и жизнь в целом могла бы быть сильно хуже. Такое настроение я давно научилась не анализировать. Начнёшь копаться — обязательно найдёшь, из-за чего испортить.


Выпить хотелось. Не напиться — именно выпить: бутылку холодного пива на балконе, под музыку из чьего-нибудь открытого окна. Но компании не нашлось. Я только что просидела пару часов у своего друга Лёши — хорошо поболтали, обсудили его вечный ремонт и мою вечную работу, — но стоило мне заикнуться про пиво, как он включил своё любимое:


— Мая, ты же спортсмен.


Я давно перестала огрызаться на это. Первые полгода огрызалась — доказывала, объясняла, один раз даже поругалась всерьёз. Потом поняла, что бесполезно, и просто смирилась. В голове у людей качалка и здоровый образ жизни склеены намертво, как две страницы в дешёвой книжке, и расклеивать их — себе дороже. Накачанное тело не делало меня трезвенницей и не отбивало тягу к сигаретам. Красивый рельеф был моей собственной прихотью — как розовые косы, как татуировка на лопатке, — и никому я ничего не была должна.


Я затянулась последний раз, глубоко, до горечи, затушила бычок о край мусорки и выдохнула дым в ветер. Ветер тут же отыгрался — подхватил мои косы, розовые, объёмные, до пояса, и принялся их трепать, как хотел. Свежее окрашивание блестело даже в тусклом свете подъездного фонаря — мастер не зря брала свои деньги. Я поправила косу, сунула руки в карманы и пошла.


До дома — десять минут пешком. Маршрут, выученный ногами до автоматизма: два двора, арка, длинная улица вдоль гаражей. Москва в пятницу вечером выглядела предсказуемо, как повтор старого сериала: пьяные компании на лавочках, взрывы смеха из открытых окон кафе, парочки, идущие слишком медленно, и одиночки, идущие слишком быстро. Каменные джунгли в режиме пятничного расслабления. Завтра утром этот же маршрут будет пахнуть перегаром и валяться битым стеклом — это я тоже знала по опыту. Город никогда не менялся. Менялось только время суток.


Уже почти дойдя до дома, я свернула в переулок — срезать путь. Узкий проход между кирпичной стеной старого дома и глухим забором, экономящий пару минут. Пара лишних минут не стоила крюка.


И сразу же остановилась.


Он сидел прямо на асфальте, привалившись спиной к кирпичной стене. Рубашки не было — голый торс белел в темноте неправильно, не так, как должна белеть кожа. Длинные волосы спутались и прилипли к лицу и плечам, закрывая половину лица. Освещение было паршивым — один фонарь в конце переулка, и тот мигал с эпилептической частотой, — но даже в этом рваном свете было видно главное: он прижимал руку к животу, и между пальцами что-то темнело. Темнело и блестело.


Кровь.


Много крови. Лужа под ним расползлась уже сантиметров на тридцать.


Первая мысль была трезвой и трусливой: развернуться. Вызвать скорую с безопасного расстояния, назвать адрес, не называть имени. Пьяная поножовщина, разборки, наркотики — вариантов масса, и ни в один из них умной девочке лезть не стоит. Умная девочка проходит мимо и живёт долго.


Я присела над ним на корточки — кончик одной косы качнулся и задел его висок. Он не вздрогнул. Я наклонила голову набок и несколько секунд просто смотрела: на руку, зажимающую рану, на слипшиеся волосы, на грудную клетку, которая поднималась и опускалась — слишком редко, но ровно.


Где-то внутри привычно заскрежетало — папин голос, который я слышала столько раз, что он давно перестал быть воспоминанием и стал частью меня самой. Как группа крови. Как цвет глаз.


«Люди не скажут тебе спасибо, Майя. Даже за спасение. Особенно за спасение. Но повод ли это стать чёрствой и проходить мимо? Хочешь помочь — помогай. Тебе сделают больно, и не раз — но оно того стоит. Ты всегда будешь человеком, а не тем, кто отводит глаза».


Я никогда не умела с этим голосом спорить. Даже не пыталась.


— Тебе помочь? — спросила я.


Он приподнял голову — медленно, как будто она весила тонну. Волосы съехали с лица. В тусклом мигающем свете фонаря его глаза показались мне фиолетовыми — что, очевидно, было игрой освещения, потому что фиолетовых глаз не бывает. Я мысленно поставила галочку: линзы. Пьяный неформал в линзах, порезался, бывает.


— Помочь? — Голос у него был хриплым, надтреснутым, но в нём плескалась лёгкая насмешка, до странного не вязавшаяся с тем, что он сидел в луже собственной крови. — Ха. Эльфийка с душой матери Терезы... посреди помойки из бездушных камней... — Он попытался приподняться на локте. Вспышку боли он проигнорировал — её выдали только побелевшие, сжатые в нитку губы и что-то короткое, злое, мелькнувшее в глазах и тут же спрятанное. — Только если не боишься крови. Меня зовут Талис. А ты... маяк в этой темноте?


— Эльфийка? — Я моргнула. — Парень, ты бредишь? Людей за эльфов принимаешь.


Псих? Душевнобольной? Обдолбанный? Я быстро прикинула риски. В таком состоянии он точно меня не убьёт, даже если у него что-то совсем не в порядке с головой — он и стоять-то, судя по всему, не мог. А вот истечь кровью, пока я буду взвешивать за и против, — запросто.


— Крови я не боюсь. Меня зовут Мая. Встать можешь сам или нужна помощь?


Уголок его рта дёрнулся вверх — ухмылка растянулась шире, наглее, несмотря на то что он явно терял кровь и вот-вот мог потерять сознание вместе с ней. Пальцы скользнули по мокрому асфальту, оставив длинный алый след, когда он попытался опереться. Попытка вышла жалкой, но признавать это он, похоже, не собирался.


— Брежу? Возможно, — усмехнулся он и тихо, аккуратно кашлянул — так кашляют люди, которым больно кашлять. — Встать — сам. Но подсади... не хочу корячиться, как червь. Рана — царапина от клинка. Кровь просто упрямая сволочь.


Он протянул руку — ладонью вверх, не отрывая от меня взгляда. Жест был почти церемонным. Как будто это он делал мне одолжение.


От клинка, значит. Ладно. С терминологией разберёмся потом.


Я подошла вплотную, присела, взяла его за пояс и потянула на себя, принимая вес на плечи. Тяжёлый — неприлично, невозможно тяжёлый для человека такой комплекции. Он был высоким и жилистым, без грамма лишнего, а весил, как шкаф с посудой. Я поудобнее закинула его руку себе на шею, перехватила за бок — он зашипел, но смолчал — и потащила к концу переулка. Хорошо, что становая у меня за сотню. Плохо, что до дома ещё дворами.


Свет фонаря упал на него — и я остановилась. Просто встала посреди переулка, как будто в стену упёрлась.


Его кожа отливала серебром. Не метафорически — не «бледная», не «светлая» — буквально, как металл в темноте, как лунный свет, если бы его можно было натянуть на человека. Уши — я уставилась на уши и не могла отвести взгляд — были высокими, с вытянутыми острыми кончиками, и это были не накладки, не силикон: у самого основания билась жилка. Высокие скулы, пухлые губы, прямой нос. Рост под два метра. Пропорции — правильные до неестественности.


Не человек.


Мозг предложил варианты: косплей, грим, галлюцинация, я сошла с ума, он сошёл с ума, мы оба. Ни один вариант не объяснял жилку под кожей уха и серебряный отлив, который не смазывался и не заканчивался нигде — ни на шее, ни на запястьях.


— Кто ты? — Я смотрела в его фиолетовые глаза своими серыми, и в голове крутилось одно, по кругу, как заевшая пластинка: так не бывает. Я живу на Земле. В Москве. В панельной многоэтажке с плесенью в углу ванной. Такое бывает только в книгах, а книги остаются на полке, когда ты выходишь из дома.


— Талис, — повторил он с лукавой усмешкой, как будто представлялся на балу, а не висел на мне полутрупом. — Дроу из другого мира... выкинутый в вашу серую помойку с подарком от братиков. — Он сделал паузу — то ли для эффекта, то ли перевести дыхание, я не разобрала. — Я настоящий, милая Мая. Реальность умеет кусаться. Твой дом близко? Не дай мне умереть... я отблагодарю.


Я могла бросить его прямо здесь. Могла завизжать, могла перекреститься, могла достать телефон и снимать сторис. Вместо этого я услышала собственный голос — ровный до отвращения:


— Дроу. Надо же. — Я крепче перехватила его за пояс и пошла дальше. Тело решило за меня: сначала дотащить, паниковать потом. Паника подождёт, кровь — нет. — Если перестанешь дышать мне в ухо, дойдём быстрее.


Мой подъезд встретил нас через три двора — я выбрала путь потемнее, и, к счастью, пятничная Москва была слишком занята собой, чтобы разглядывать девицу с розовыми косами, волокущую на себе полуголого двухметрового мужика. Максимум, что мы получили, — понимающий взгляд бабки с первого этажа. Перебрал, мол. Бывает.


Я дотащила эту тушу до двери, прижала его к стене — он приложился затылком и даже не поморщился, — достала ключ из кармана, приложила таблетку к домофону. Пискнуло, щёлкнуло. Я поймала тяжёлую дверь плечом, удержала и втащила его внутрь.


Он уставился на дверь с видом человека, увидевшего что-то невообразимое. Потом перевёл взгляд на домофон. Потом — на почтовые ящики. В фиолетовых глазах читалась напряжённая работа мысли.


— Только не говори, что не знаешь, что такое лифт, — сказала я. — Нам на нём подниматься.


По его взгляду на металлические двери лифта я поняла всё. Ни домофоны, ни лифты ему знакомы не были. При этом наш подъезд — обычный, обшарпанный, с расписанной стеной и вечным запахом кошек — он оглядывал с таким выражением, будто его приволокли в сточную канаву, а не в жилой дом. Умирающий, незнакомый с лифтами — и брезгующий моим подъездом. Наглость этого существа начинала приобретать масштабы.


— Лифт? — усмехнулся он с деланой небрежностью. — Знаю.


Врал. Очевидно, беззастенчиво врал — и по глазам было видно, что он знает, что я знаю.


— Твоя нора в небе? — продолжил он, с плохо скрытым опасением косясь на раздвигающиеся двери. — Втаскивай, принцесса помойки. Только не дыши мне в ухо в ответ... мысли и так пляшут.


— Блять, — сказала я с чувством. — Ты серьёзно сейчас флиртуешь, пока истекаешь кровью? Ты блаженный или просто дебил?


Я затолкала его в кабину, прислонила к стене — он занял её всю, — и нажала девятнадцатый. Двери закрылись с писком. Лифт дёрнулся, и Талис вцепился пальцами в поручень так, что костяшки посветлели. Комментировать я не стала. Милосердие — так уж во всём.


— Флирт? — Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах — металл, кровь и что-то незнакомое, горьковатое, как полынь. — Это благодарность, Мая. Блаженный дроу с клинком в кишках всяко интереснее скучного дебила. А ты ругаешься, как дроу-разбойник. Высоко живёшь.


— Предпочитаю благодарность деньгами, — отрезала я. — И клинка в кишках у тебя нет — только рана. Крови много, но органы, судя по всему, целы, иначе ты бы уже не разговаривал. И хватит вести себя как капризный принц.


Он замолчал. На полсекунды — но замолчал, и по тому, как дрогнуло что-то в его лице, я поняла, что снова попала в точку. Этот высокомерный, невыносимый тип и вправду был принцем. Прекрасно. В моём лифте едет раненый инопланетный принц. Пятница удалась.


Я вытащила его из лифта, дотащила по коридору до своей двери, провернула ключ.


Обычная однушка — моя крепость и моя гордость, потому что своя. Небольшая кухня в светлых тонах: маленький квадратный стол, шкафчики, холодильник, сенсорная плита. Комната обставлена аскетично — обои с птичками, оставшиеся от прежних хозяев и прижившиеся, светлый ламинат, белый потолок. Большая чёрная кровать с мягким матрасом — единственное, на что я в своё время не пожалела денег, — тумбочки, комод, шкаф, рабочий стол с ноутбуком, телевизор на стене напротив кровати.


Он оглядел всё это с растерянностью человека, которому обещали привести в приличное место, а привели непонятно куда. Судя по лицу, между «сточной канавой» и «жилищем» моя квартира заняла у него в голове какую-то промежуточную категорию.


— Деньгами? — усмехнулся хрипло, ковыляя к кровати и оставляя за собой цепочку тёмных капель на моём ламинате. — Принц? Близко к истине... но сейчас, к сожалению, без короны. — Он тяжело опустился на край постели, поморщился — впервые не пряча этого, — но взгляд остался игривым. — Кровать? Лягу, если не против. Или свяжешь, чтоб не сбежал?


— Разбежался. Сбегать ты сейчас можешь только в горизонтальном положении.


Я скинула с кровати одеяло, подтянула его к середине — он позволил, что само по себе говорило о его состоянии больше любых слов, — уложила головой на подушку и наконец нормально осмотрела рану. Разрез шёл наискось по нижней части живота, слева. Края ровные — действительно клинок, не заточка и не стекло. Глубина... надо было смотреть. Я расстегнула его ремень, стянула штаны — странного кроя, из плотной тёмной ткани, но, хвала всему на свете, под ними оказалось обычное с виду нижнее бельё, а не что-то средневековое на шнуровке, — и приспустила его ровно настолько, чтобы видеть рану целиком.


Зашивать. Однозначно зашивать — стянуть пластырем такое не выйдет, а везти дроу в травмпункт... я представила лицо дежурного врача и решила, что нет.


Я метнулась к ящику комода и достала то, что хранила там с институтских времён и таскала за собой через три переезда, сама не зная зачем, — хирургическую нить в стерильной упаковке, набор игл, шприц, ампулу лидокаина. Медицинский, три курса, потом ушла — длинная история, не сегодня. Тогда мне говорили, что из меня выйдет хороший хирург: руки не дрожат, голова холодная. Сейчас, спустя годы, это наконец пригождалось — на инопланетянине в моей спальне. Судьба обладала специфическим чувством юмора.


С кухни я принесла две бутылки водки из холодильника — держала для настоек и для гостей, которые «ты же спортсмен» не говорили.


— Кажется, я попал не к принцессе, а к хирургу, — заметил он, с интересом разглядывая мои приготовления. Взгляд зацепился за бутылки и оживился. — Это алкоголь? Дашь выпить?


— Не для приёма внутрь. Стисни зубы малыш.


Я скинула рубашку — топ спортивный, движений не стесняет, а возиться с рукавами, лезущими в рану, не хотелось. Затянула косы в тугой хвост на затылке, свернула крышку и вылила водку прямо на рану.


Его спина выгнулась дугой. Мышцы окаменели, пальцы вцепились в простынь так, что ткань затрещала, сквозь стиснутые зубы вырвалось что-то похожее на сдавленное шипение — короткое, на чужом языке, и я почти не сомневалась, что это было ругательство. Но уже через секунду губы скривились в прежнюю дерзкую ухмылку — потрёпанную, честно говоря, ухмылку, державшуюся на чистом упрямстве.


— Малыш? — выдохнул он хрипло, и фиолетовые глаза сверлили меня с насмешкой, под которой плескалась боль. — Ты обнажилась для шоу?.. Ха. Дроу терпел и хуже. Зашивай, воительница.


— Шоу устраиваешь здесь ты — флиртуя в полутрупном состоянии. Я в спортивном топе, а не голой грудью трясу. — Я набрала лидокаин в шприц, обколола края раны, — он следил за иглой с недоверием, но молчал, — выждала, пока подействует, проверила чувствительность кончиком иглы. — Чувствуешь?


— Ничего. Твоя магия странная.


— Это не магия, это фармакология. Терпи.


Я взяла иглу и начала.


Его кожа оказалась плотнее человеческой — заметно плотнее, нить шла с усилием, игла требовала нажима, к которому меня не готовили. И, вероятно, именно эта плотность его и спасла: клинок не ушёл глубоко, увяз, вспорол мышцы, но не добрался до того, до чего мог добраться. Я работала быстро и точно, как учили, — стежок, узел, стежок, — и где-то на середине поймала себя на том, что руки помнят всё. Он не дёргался. Только сжимал простынь и дышал — размеренно, глубоко, явно каким-то своим натренированным способом.


— Подожди, пока заживёт, — подал он голос, когда я вязала очередной узел, — и я с удовольствием посмотрю на тебя и без топа. — Брови дёрнулись вверх-вниз с намёком настолько прозрачным, что его было видно с орбиты.


Я стиснула зубы. Досчитала до трёх. Сделала последний стежок, затянула, обрезала нить.


Я приподняла его — он снова оказался неподъёмным, — наложила повязку, забинтовала, проверила, не туго ли. Толкнула обратно на подушки. Он упал с явным облегчением, которое тут же попытался замаскировать вальяжностью.


— Спасибо. Я уже увидела дроу без мозгов, с меня этого хватит. Спи, бедовый. Завтра разберёмся, что с тобой делать.


— Ты оскорбляешь принца. — Он оскалился — белозубо, нагло, — и я поймала себя на живой, тёплой мысли, что хочу выбить ему пару зубов. Для симметрии. — Но ты права... мне и правда надо поспать. Ты хорошо шьёшь, воительница Майя. Я запомню.


— Ты такой же принц, как я балерина. — Я собрала окровавленные тряпки, инструменты и вышла на кухню.


Села на стул. Открыла окно. Закурила.


Дым медленно поднимался к потолку, растворялся в темноте, и я смотрела на него, пытаясь осмыслить прошедший час своей жизни. Выходило плохо. В моей кровати лежал дроу. Настоящий, серебрянокожий, остроухий дроу из другого мира — если верить ему на слово, а других источников у меня пока не имелось. Я нашла его в переулке, притащила на себе, зашила ему рану хирургической нитью, он флиртовал со мной, пока я это делала, и теперь посапывал в моей комнате, на моей подушке — живой, тяжёлый и реальный, никуда не исчезающий, сколько ни моргай.


Абсурд. Полный, законченный, клинический абсурд. Завтра надо будет решать, что с этим абсурдом делать: чем его кормить, во что одевать, что говорить соседям и что делать, если «братики» с их подарками решат проверить результат. От последней мысли по спине прошёл холодок, и я затянулась глубже.


Но почему-то под всем этим — под усталостью, под тревогой, под здоровым «во что ты влезла, дура» — было спокойно. Ровно и спокойно, как бывает, когда сделал правильно. Я это знала — не головой, чем-то глубже. Неважно, человек он или нет, принц или трепло. Оставить его в том переулке истекать кровью я бы не смогла — а значит, и выбора никакого не было. Папа был бы доволен. Папа бы ещё и посмеялся, узнав, кого именно я притащила.


Я докурила, затушила сигарету, вымыла руки — второй раз, тщательно — и вернулась в комнату.


Он лежал тихо, дышал ровно. Во сне наглая ухмылка сошла с лица, и оно стало другим — моложе, спокойнее, беззащитнее. Длинные серебристые пряди разметались по подушке, спутанные, слипшиеся, местами в крови.


Надо будет завтра расчесать эти патлы, мельком подумала я, выключая свет и укладываясь на свою половину кровати — на самый край, спиной к стене, лицом к нему. Красивый гад. Высокомерный, пошлый, невыносимый — и красивый. Природа, или кто там их делает, вложилась в него от души и на воспитании сэкономила.


Я смотрела на его спокойное лицо ещё несколько секунд — а потом пятница, водка на руках, чужая кровь и двести килограммов притащенного на себе абсурда взяли своё.


Я уснула.

## Глава 2. Гордость, неправильные слова и её работа.

Проснулась я рано, дроу всю ночь ворочался и рисковал повредить только что наложенные швы, так что мне пришлось подтащить его к центру кровати, привязать его руки к изголовью и самой лечь сбоку от него, чтобы хоть как-то поспать. Надо сказать, из его груди вышла неплохая подушка, он оказался слишком большим и занял почти всю кровать, вот уж точно бедовый, даже в отключке поспать нормально не дал. Надо его быстрее выпроводить обратно в его мир, а то я так не высплюсь нормально вообще. Может, попросить раскладушку у соседки? Ах да, забыла, он дроу и мне нельзя вообще палиться, что он здесь.


— Бедовый, ты портишь мне качество жизни, — я зло сказала это спящему мужчине и пошла на кухню.


Недовольно сопя, я выпила воды и, скурив привычную сигарету, стала готовить завтрак. Бульон из куриного филе с кусочками курицы и пресное картофельное пюре для больного (на всю голову) и нормальный завтрак для меня: белковый омлет с тунцом, овощной салат и гречка. Так выглядел мой и его завтрак. Мой выглядел явно более приятно, но у него вариантов нет, моя квартира — мои правила. Пофиг, что он дроу, после операции нельзя тяжёлую пищу.


Сходив в душ и выйдя из него в чёрной футболке и шортах, я увидела, что мужчина уже проснулся и смотрел на меня как на психопатку, которая решила его пытать.


— Ты хоть думаешь, что ты делаешь и с кем! Я не твой пленник, чтобы меня привязывать, я принц! — Какой он крикливый, прибью, честное слово, либо я отрежу ему язык, либо прибью его. Кажется, близость смерти отпустила, и он решил качать свои права. Вот же проблемный шкет.


— Рот закрыл и молчи в тряпочку. В гробу я таких принцев видала. Привязан ты потому, что ворочался и мог повредить свежие швы, мне, знаешь, не в кайф было тебя держать всю ночь, поэтому и привязала. Ты, кстати, практически всю кровать занял. — Я развязала узлы и сняла с его запястий верёвку, села на кровать и начала разминать его затёкшие руки, он странно на меня посмотрел.


— Ты вообще не понимаешь, кто я? И что я могу с тобой сделать? — Он смотрит мне в глаза так, словно я его своими словами макнула головой в унитаз, если не хуже.


— Нет, это ты не понимаешь, что ты здесь гость и создаёшь мне проблемы. Я работать не могу даже, и это из-за тебя.


— Ты раб? Зачем человеческой женщине работать? Или муж скончался? — Как мило, он что, о Земле думает, или у них, дроу, принято, что женщина не работает и муж обеспечивает? Средневековье какое-то.


— У нас нет рабства, и большинство женщин работает. Мужа нет, не стремлюсь обзаводиться, предпочитаю флирт и отношения без обязательств.


— Странный у вас мир, — он внимательно на меня смотрит и добавляет: — Я думал, человеческие женщины хранят себя для одного-единственного. — На меня смотрят как на кусок мяса, явно оценивая мой «пробег».


— Как мило, мне о морали говорит тот, у кого, скорее всего, есть гарем из кучи женщин разной породы? — Я усмехаюсь и встаю с кровати, окончательно размяв его затёкшие запястья.


— Я мужчина и принц, мне положено иметь либо гарем, либо любовниц, — он пошло усмехается, в его голове точно пошлые мыслишки. — Предположим, ты бы в гарем вписалась, как диковинка, правда, гарем общий и у меня четыре брата, так что не уверен, кто бы до тебя первым добрался. — Его гадкий смешок выводит меня из себя, и я выплёскиваю ему в лицо стакан воды.


— Рот я тоже могу зашить, для симметрии, только уже без обезбола, или язык отрежу скальпелем. Ты не в том положении, чтобы качать свои права и говорить гадости. Если бы не я, твой холодный труп уже бы ели крысы как деликатес. Либо ты думаешь, что говоришь, либо я выставлю тебя из своей квартиры, и будешь сам доказывать в дурдоме, что ты принц, а не душевнобольной, и хорошо если в дурдоме, а не в лаборатории, где на тебе будут ставить опыты.


Он молча смотрит на меня и недовольно отвечает, словно начинает понимать, что вести себя так, как он привык, он не может, ведь он ничего не знает о том, что его ждёт за дверью моей квартиры.


— Успокойся, воительница, погорячился. Вспылил. Не привык к тому, что меня привязывают к кровати и отвечают так бойко. Да и ты мило злишься. И в топе ты выглядела лучше, чем в этом куске чёрной ткани.


— А ты казался более адекватным, будучи при смерти. — Он пытается встать с кровати, но я его останавливаю, приподнимаю сама. — Куда собрался?


— По нужде, или предлагаешь это сделать прямо на твою кровать? — Он усмехается, а я помогаю ему встать, держу за пояс, чтоб он не упал, и завожу в туалет; это помещение вызвало у него странную реакцию.


— У нас, конечно, не средневековье, но такое я вижу в первый раз. Как это работает?


— Открываешь крышку, делаешь свои дела, закрываешь крышку, нажимаешь на кнопку, что находится на стене. — Я указываю рукой на кнопку смыва в стене выше туалетного бачка.


— Тебя держать надо или справишься сам? Не горю желанием смотреть на подобное. — Он приподнимает брови и говорит:


— Справлюсь. — Он молчит минуту и поворачивает лицо ко мне. — И прости за слова о гареме, погорячился, ты и правда помогаешь мне. — Он быстро отворачивается, и я шокированно закрываю дверь туалета. Принц, этот принц серьёзно извинился передо мной. Где-то точно кто-то сдох, если человек, что даже при смерти отвешивал пошлые шуточки, решил извиниться.


Я привалилась к стене и стала ждать, смотря на дверь. Через минуту он открыл дверь, я помогла ему добраться до кровати и, подложив под спину несколько подушек, принесла завтрак. Он странно посмотрел на бульон с курицей, потом на пюре и спросил:


— Ты решила на мне сэкономить или у вас так принято — больных кормить отходами? — Я начинаю смеяться, боже, он серьёзно подумал, что я предложила ему отходы.


— Успокойся, капризная принцесса, ты после ножевого ранения. Я даю тебе ту еду, которая не травмирует организм. И это не отходы. — Я показательно встала со стула и принесла в комнату свой завтрак. — Как видишь, у меня что-то повкуснее, но это тебе пока нельзя. На ближайшие две недели ты на диете.


— То есть так у вас кормят больных, чтобы они быстрее вылечились? — Он с интересом смотрит на мою еду, явно чувствуя, что у меня что-то повкуснее. — А кто это готовил? У тебя вроде слуг нет. — Он непонимающе смотрит на мою еду.


— Я сама готовлю. Привыкай, это мир, где люди в большинстве случаев сами готовят, либо, если позволяют финансы, заказывают доставку или ходят в ресторан. Не бойся, не отравлено.


Он вздыхает, не отвечая, и пробует бульон. Пока я завтракаю и в телефоне отписываюсь клиентам, что не работаю в ближайшие две недели, он сам ест и странно на меня смотрит.


— Ты работаешь, готовишь и при этом имеешь тело воина. Странное сочетание. Что это у тебя в руках? — Он указывает подбородком в сторону телефона у меня в руках.

— Телефон, технологии моего мира. Если интересно, я отменила клиентов на ближайшие две недели из-за тебя. И это, знаешь ли, радости не добавляет, бьёт по карману.


— Клиентов? Звучит не совсем прилично. — Я буравлю его взглядом и понимаю, к чему он клонит: так меня ещё никто не называл, и главное — смотрит так, словно уже повесил на меня табличку с ценником.


— Бедовый, я тебе что, жрица любви на ночь?! — Я недовольно встаю, выдвигаю ящики стола, достаю оттуда набор игл и коробку со множеством серёжек. — Смотри, это иглы, это серёжки для пирсинга. — Я достаю штангу для языка. — И эта милая штанга окажется в твоём языке, если я услышу ещё что-нибудь подобное, тебе будет обеспечена боль, а мне — несколько дней тишины из-за того, что на твоём языке будет отёк.


Он странно смотрит на это всё и хватает моё запястье, складывает себе на грудь, словно хочет, чтобы я услышала его сердцебиение.


— Не хотел обидеть, просто там, где живу я, такого нет. Люди серьёзно занимаются таким? Кто-то платит за то, чтобы сделали больно? — Я пытаюсь отдёрнуть руку, но он лишь крепче прижимает, отставляя пустые тарелки на тумбочку. — Не пытайся, я хочу, чтобы ты поняла, что я живой и умею быть нормальным. Просто не привык к тому, что кто-то может меня оскорблять и огрызаться, ты словно глоток воздуха там, где мне никто не способен и слова поперёк вставить.


— Если тебе интересно, я могу показать свои работы. — Он отпускает мою руку.


— Показать? Это как?


Я достаю из шкафа толстый альбом с фотографиями моих работ, моя личная коллекция того, что я делала. Почему-то мне нравилось каждую новую работу фотографировать и распечатывать. Было в этом что-то особенное. Протянув альбом мужчине, я сажусь доедать свой завтрак.


Он долго листает страницы, смотрит, и постепенно его лицо становится всё более шокированным. Когда он долистывает до последней страницы, он складывает альбом рядом с собой и спрашивает:


— Это... странно, это всё делала ты на других людях? Это... красиво.


— Ну да, это моя работа, и я получаю от этого удовольствие. И да, у меня тоже есть пирсинг. Только его не слишком много. Как видишь, по два прокола на мочках, и есть то, что сразу не увидишь.


— А что ещё? — в его глазах какой-то маниакальный блеск, словно его завораживает сама мысль, что я добровольно готова причинять себе боль и оставлять напоминание о ней.


Я показываю ему свой язык со штангой — хорошая добротная титановая штанга. Прихоть, когда мне было 19 лет. Жалею ли я о том, что сделала? Нет, мне нравится подобное. Да и, честно сказать, ещё два прокола я не собиралась показывать мужчине просто потому, что такое не показывают сомнительным дроу.


— Язык? Серьёзно? — Он смотрит внимательно, и, когда я закрываю рот, он смотрит как-то разочарованно, словно хотел смотреть на это долго. — Не думал, что это может выглядеть так... — он не договаривает, но его рука сминает простынь, и я понимаю, что в его голову залезли очередные пошлые мысли.


— Ладно, давай лучше вернёмся к твоему вынужденному нахождению здесь. Ты сможешь вернуться в свой мир?


Он вмиг становится серьёзным и перестаёт выглядеть как тот, кто секунду назад представлял пошлые картинки в своей голове. Теперь я вижу перед собой статного серьёзного мужчину и, возможно, даже принца, а не бедового дроу.


— Конструктивный диалог, уважаю. Смогу, но мне нужно набраться сил, чтобы перенестись. Кольцо у меня есть, но для активации нужны силы. В этом мире мало магии, очень мало. Мой резерв есть, но пока тело не восстановится, я не смогу ничего сделать.


— Хорошо. Что делаем с деньгами? Ты не маленький, тебя кормить надо и ухаживать за тобой. Давай, вспоминай, есть украшения ненужные, которые можно продать? — Он задумывается и спрашивает.


— А мои штаны где? Там должны быть золотые монеты, их должно хватить. — Я снимаю с вешалки его штаны и протягиваю ему. Он копается в карманах и вытаскивает мне десять золотых. — Этого должно хватить на покупку продуктов и оплату твоей помощи, золото в любом мире — ходовой вариант.


Я кривлю губы. Как бы ему сказать, что, да, продать золото можно, но для моего мира деньги выглядят совсем по-другому. Он ловит мой озадаченный взгляд, и его довольное выражение лица тускнеет — кажется, он начал понимать, что золото здесь не та валюта.


— Прости, у нас в ходу вот такие деньги. — Я вытаскиваю из стола купюру номиналом в пятьсот рублей. — Как видишь, это не золото. Продать монеты можно, но могут быть проблемы. Попробую реализовать через пару знакомых, но не факт, что получится.


— Глупый мир, золото всегда было универсальной валютой. И что? Выгонишь? — Он смотрит хмуро, я тяжело вздыхаю. По-хорошему надо бы выгнать, но рука не поднимается. Реально же его на опыты заберут. Тяжёлый случай, причём я добровольно на это всё подписалась, совсем не думая о последствиях. Решила поиграть в спасителя, а в итоге буду две недели пожинать плоды своих ошибок.


— Не выгоню, сама тебя сюда притащила, значит, не выставлю на улицу. Сколько тебе надо дней на восстановление и чтобы ты смог перенестись в свой мир? — Он расслабленно выдыхает, а я понимаю, что он расслабился и перестал смотреть с опасением в сторону двери.


— Дней десять, может, двенадцать. Наверное, я первый раз попал в ситуацию, когда мне даже нечем заплатить. Жалкий я принц, претендую на корону, а не могу даже рассчитаться с человеком за спасение.


Я молча встаю и уношу грязную посуду на кухню, давая мужчине осмыслить, в какой ситуации он оказался. Я выхожу на балкон и смотрю на детскую площадку. Дети весело смеются и играют — детство, самое счастливое время, но этого никто не ценит. Все так хотят повзрослеть, вот и я вроде взрослая, а поступаю так глупо, притаскивая странного мифического типа к себе домой. И он глупый, раз реально поверил, что я могу его выставить за дверь. Я никогда не перестану коллекционировать чужие проблемы и никогда не перестану желать помочь всем обиженным. Я дура, даже в большей степени, чем этот высокородный дроу: он просто самодур, а я... я просто хотела помочь, всегда хочу помочь...

## Глава 3. Коротко о другом мире.

Тихие шаги раздались на кухне — осторожные, чуть неровные, с паузой после каждого, — и я обернулась от балконной двери.


Бедовый встал.


Он добрался до стула и сел так, словно это было его личной победой над всеми обстоятельствами разом: спина прямая, подбородок поднят, остатки гордости натянуты на плечи, как парадный мундир. Но по тому, как он придерживал бок, как чуть замирал перед каждым вдохом и выдыхал через раз, было очевидно — болело. Болело двигаться, болело сидеть, болело, наверное, даже просто существовать в вертикальном положении. И всё-таки он добрёл до кухни и теперь смотрел на меня сквозь стеклянную балконную дверь — внимательно, без насмешки, без той привычной дерзости, которую вчера использовал как щит.


Я затянулась последний раз, зашла с балкона, поставила телефон на стол и просто посмотрела на него.


Сказать, что он красив, — значит не сказать ничего. Серебристая кожа в утреннем свете отливала тише, чем ночью, мягче — как будто и она устала. Длинные белые волосы всё ещё были спутаны после сна, на скуле лежала тень от усталости, и даже эта тень его не портила. Красивый, высокомерный, непонятный — и почему-то сейчас смотрящий на меня так, словно я была задачей, к которой в его учебниках не нашлось решения.


— Почему ты такая? — спросил он. Голос был тише обычного, без театральных интонаций. — Любой бы выкинул меня обратно на улицу. Ты оставляешь. Хотя прекрасно понимаешь, что от меня одни проблемы.


Я вытащила из пачки новую сигарету, щёлкнула зажигалкой и выпустила дым к потолку. Курить дома я себе обычно не позволяла — но последние два дня вообще мало походили на «обычно».


— Считай это добротой, — сказала я. — Хотя не уверена, что ты понимаешь, что это такое.


Он не ответил сразу. Долго молчал, глядя куда-то в столешницу, потом перевёл взгляд на мою руку, лежащую на столе, — и осторожно коснулся кончиками пальцев моего запястья. Лёгкое прикосновение, почти вопросительное. Так трогают воду, не зная, ледяная она или кипяток.


За всё время — первый раз без издёвки. Первый раз так, словно он просто хотел убедиться, что я настоящая.


— Ты права. Я не верю в доброту. — Он смотрел на свои пальцы рядом с моим запястьем, а не на меня, и от этого слова звучали честнее. — В моём мире всё имеет цену. Помощь — вложение. Милосердие — расчёт. Меня так учили, и до сих пор эта наука ни разу не подводила. — Пауза. — Но если то, что ты делаешь, — доброта… то ты первый человек, который докажет мне, что такие ещё бывают. Те, кто помогает просто так. Не требуя ничего взамен.


Я не отдёрнула руку.


Смотрела на его пальцы и понимала, что́ это такое на самом деле. Не флирт. Не игра. Не очередная проверка границ, которые он вчера прощупывал с упорством сапёра. Капитуляция — тихая, почти незаметная, без белого флага и торжественных речей. Он сдавался — и ждал, что я сделаю с этой сдачей.


— Тебе бы лежать, — сказала я. — Болит же.


— Болит, — согласился он просто. Без привычного «но дроу терпели и хуже». Без гордого вздёргивания подбородка. Просто — болит.


И сжал мою руку чуть сильнее. Не игриво, не намеренно, не с подтекстом — просто сжал. Словно боялся, что если отпустит, то всё это растворится: кухня, утренний свет, запах табака — и он проснётся в том переулке, где не было ни фонаря, ни розовоголовой девушки с хирургической нитью, стальными нервами и бутылкой водки вместо антисептика.


Я смотрела на него и думала, что он похож на ребёнка. На ребёнка, которому слишком рано надели корону, показали взрослую жизнь во всей её красе — интриги, цену слова, цену крови — и не потрудились объяснить, как в этой жизни жить. Он научился защищаться словами и высокомерием, потому что, судя по всему, больше защищаться было нечем. Броня из дерзости — дешёвая, зато всегда при себе.


Я затушила сигарету в пепельнице, отодвинула её в сторону и взяла его ладонь в обе свои руки.


Он замер.


По-настоящему замер: замолчал, перестал двигаться, кажется, даже дышать забыл. Словно этот простой жест — ладонь в ладонях, тёплое в тёплом — оказался для него чем-то совершенно непривычным. Чем-то бо́льшим, чем он умел принимать. Его пальцы дрогнули в моих — и застыли, как будто он боялся спугнуть.


На дне его фиолетовых глаз жила надежда. Не та хищная, расчётливая, которую я видела вчера, когда он прикидывал, чем сможет расплатиться за ночлег. Другая. Тихая. Осторожная, как зверёк, впервые вышедший к человеческим рукам. Надежда существа, которое не привыкло, что кто-то просто берёт его за руку — без причины, без цены, без счёта, выставленного потом.


Я не могла ничего обещать. Я и сама себя взрослой не назвала бы — скорее, мы оба были из тех, кого жизнь слегка обсчитала на уроках. Меня не научили не жалеть всех подряд. Его, судя по всему, вообще не научили принимать чужую доброту. Вот и сидели на кухне два сломанных человека — ну, ладно: один человек и один дроу, — которые понятия не имели, что делать дальше, но почему-то не уходили.


— Нам с тобой сидеть здесь почти две недели, — сказала я, не выпуская его ладони. — Расскажи мне о своём мире. Где ты жил, как там всё устроено. Хочу понимать хотя бы это.


— Ты хочешь знать о моём мире? — Он посмотрел на наши руки, потом на меня, и в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Я думал, ты хочешь свести всё к молчаливому завтраку-обеду-ужину. Я тебе и так уже лишнего наговорил.


— Хочу. А за то лишнее ты ещё извинишься — когда рана заживёт. Как именно — я придумаю. У меня богатая фантазия и плохой характер.


— Странная ты. — Он качнул головой, и уголок его рта дрогнул. — Ещё меня блаженным называла.


И начал рассказывать.


Его мир назывался Эстэр. Мозаика из территорий — больше десяти рас, и последние пять столетий без войн и без дележа земли. Все живут в мире, сказал он, — хотя по тону было слышно, что мир этот хрупкий, держится на договорах, взаимном недоверии и общей усталости от крови, а не на настоящем согласии. Его отец — нынешний король, имя ему Грид. Четыре брата и младшая сестра, которой сейчас пятнадцать — по их меркам ещё младенец, почти дитя. Он третий из братьев. Один из наиболее достойных короны — но отец пока не решил.


— И как один из наиболее достойных короны оказался умирающим в московском переулке? — спросила я.


Он усмехнулся — криво, без веселья.


— Хорошие отношения у меня только с сестрой и со вторым братом. Первый и четвёртый решили устроить мне… испытание на прочность. Покалечили и отправили на Истинную Землю — без денег, без связей, без права вернуться раньше срока. Они тоже получили раны, я не из тех, кто сдаётся без боя. Но не смертельные — а в нашем мире регенерация работает почти мгновенно. Здесь она не работает вообще. Это и было расчётом. — Он поднял руку, показывая серебряное кольцо с голубым камнем, тускло блеснувшим в утреннем свете. — Хорошо хоть принцам положено универсальное кольцо-переводчик. Иначе мы бы сейчас не разговаривали.


— Истинная Земля, — повторила я. — Звучит так, словно есть какая-то другая.


— Есть. В нашем мире — Новая Земля. Там живут люди, но чистокровных почти не осталось: территория граничит с эльфийской, а эльфийская магия за века пропитывает всё. Дети рождаются с заострёнными ушами, с небольшим магическим запасом. А ваша Земля… она не запретная, но сюда обычно не спускаются. Демоны — да, титаны иногда развлекаются. Для остальных это место из разряда диковинного. Без магии, зато с интересными людьми. — Он помолчал. — Я вообще не думал, что окажусь здесь когда-либо. И ваш мир меня уже успел поразить и напугать. Непонятные технологии. Нет рабства. Женщины работают. Высокие бетонные коробки, в которых вы живёте, — как соты, только для двуногих. Пугает. Но интересно. Следовало приехать сюда при других обстоятельствах.


— Каких ещё народов у вас много?


Он начал перечислять, и я слушала, подперев щёку ладонью, как в детстве слушают сказки.


Титаны. Демоны. Владыки воды, ветра, огня и земли — безумно сильные маги, не те, кто управляет стихией, а те, кто сам её часть. Был когда-то и владыка грома, но потомков не осталось: территория пустует уже не первый век, и грызться за неё все давно устали. Драконы — сильные, неконфликтные, редко дают потомство, от войн держатся подальше и вообще предпочитают, чтобы их не трогали. Ведьмы — почти всегда женщины, кочуют между территориями, никому не принадлежат и никому не подчиняются. Оборотни. Орки — вымерли, просто перестали давать потомство, и никто до сих пор не знает почему.


— А вампиры? — спросила я. — Должны же быть вампиры, куда без них.


— Были, — сказал он ровно. — Их уничтожили веков пять назад. Всех. Тяжёлое было время. — И по тому, как он это произнёс, я поняла: расспрашивать дальше не стоит. Не сейчас.


— Сейчас — мир, — продолжил он. — Но скоро смена власти. Раз в тысячелетие король выбирает преемника и передаёт престол — почти на всех территориях одновременно. Новая власть, новые правители, новые договоры. Демонов это не касается: у них свой ад и свои правила. Раз в несколько тысячелетий выбираются два-три демона и правят сообща — и сейчас в аду, как ни странно, самая тихая и спокойная атмосфера во всём Эстэре. И владыки Огня это не касается: там вообще непонятно что с троном, король есть, но не кровный. Демоны над нами потешаются. У них просто: родился с нужной меткой — правишь. А мы грызёмся за власть раз в тысячелетие, как по расписанию. Традиция.


— Я бы хотела посмотреть на твой мир.


Он взглянул на меня с лёгким удивлением — словно не ожидал таких слов — и медленно, по-настоящему улыбнулся. Не ухмыльнулся. Улыбнулся.


— Когда займу престол — покажу. Тебе понравится. Раз уж ты меня не испугалась, то и остального не испугаешься. — Он поднял руку и положил ладонь мне на голову — осторожно, медленно, как будто проверял, позволю ли я. Я позволила. Его пальцы легко прошлись по ещё влажным после душа распущенным волосам. — Ты сильно отличаешься от людей с Новой Земли. И от людей вообще, наверное. Я бы и сам не прочь посмотреть на ваш мир — не вот так, истекая кровью в переулке. Нормально. Ты не будешь против, если я стану иногда приходить сюда? Потом. Когда уйду. Хочу увидеть то, о чём раньше даже не думал.


Он убрал руку с моих волос, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не пожалеть об этом вслух.


— Погоди, — сказала я. — Ты дроу. Серебристая кожа, белые волосы, уши вот эти твои. Как ты собрался ходить по Москве?


— С этим проблем нет. Куплю у магов кольцо иллюзий — буду выглядеть как обычный смертный. Такое практикуется, особенно для гонцов и посланников, чтобы не отсвечивали на чужих территориях.


— Удобненько. — Я хмыкнула. — Значит, тебя заинтересовала Земля?


— Земля. Технологии. — Он помолчал и посмотрел мне прямо в глаза. — И в первую очередь — ты. С твоими странными принципами и твоим непонятным благородством.


Он смотрел так, словно я была диковинным существом из его зоологического атласа — чем-то редким, не поддающимся классификации, — и потому рассматривал с особым, почти научным вниманием. Мне бы обидеться. Не получилось.


— Пошли, дикий дроу, — я поднялась из-за стола. — Буду показывать тебе, что такое телевизор. Тебе лежать надо, а не географию мне читать.


Довела его до кровати — он шёл, опираясь на моё плечо, и старательно делал вид, что не опирается, — усадила, взяла пульт, включила. На экране вспыхнула какая-то утренняя передача, и он уставился на неё с таким выражением лица, словно перед ним только что совершили маленькое, но несомненное чудо.


— Вот пульт. Этими кнопками переключаются каналы. Вот громкость. Осваивайся. Я пойду собираться в зал.


Пока он переключал каналы с детским, почти беззащитным интересом — новости, мультфильм, реклама стирального порошка, снова новости, — я собрала сумку, размешала в шейкере протеин и BCAA, переоделась: легинсы, спортивный топ, сверху — чёрная майка. Потянулась за майкой — и его взгляд пробил мне спину раньше, чем прозвучал вопрос.


— Что это за язык? — Голос стал другим: тихим, по-настоящему заинтересованным. — Таких букв я не видел. Кольцо их не переводит.


— Латынь. Ушедший язык, мёртвый. Медики используют. — Я натянула майку, пряча татуировку.


— Что означает?


— «Светя другим — сгораю сам». Набивала, когда училась на медика. Казалось красивым и правильным. — Я закинула лямку сумки на плечо. — Так, слушай внимательно: к холодильнику и плите без меня не лезь. Вернусь через два-три часа, приготовлю поесть. Смотри телевизор, отдыхай, можешь поспать. Если что-то заболит сильнее — не геройствуй, ляг и жди меня.


Я уже выходила из комнаты, когда он сказал:


— Будь аккуратна.


Просто так. Тихо. Без насмешки, без подтекста, без всего того, чем он обычно обвешивал каждую фразу.


Я закрыла за собой входную дверь и прислонилась лбом к холодному металлу. Постояла так несколько секунд, слушая, как за дверью бормочет телевизор.


Этот мужчина — или кто он там по биологии — меня пугал. И очаровывал. Когда он вёл себя как невыносимый пошлый принц, было проще: проще держать дистанцию, проще язвить в ответ, проще не замечать фиолетовые глаза и то, как он смотрит, когда думает, что я не вижу.


А теперь он брал меня за запястье и говорил «будь аккуратна».


Я оттолкнулась от двери и пошла к лифту, на ходу выстраивая линию обороны из здравого смысла. Просто давно не было нормального мужчины рядом. Вот и всё. Эффект контраста, гормоны, стечение обстоятельств, недосып. Он — дроу, я — человек. Он — принц без короны из другого мира, я — девушка в однушке на девятнадцатом этаже, не знающая придворного этикета и умеющая только зашивать раны и поднимать штангу.


Две недели. Надо продержаться две недели — и отпустить его.


Не влюбляться. Ни в коем случае не влюбляться.


Лифт приехал, я зашла внутрь. Двери закрылись.


*Главное — не влюбиться.*


Я посмотрела в тусклое зеркало кабины на своё отражение — розовые волосы, упрямый взгляд, сумка на плече — и поняла, что уже повторяю это себе как заклинание.


А заклинания обычно произносят тогда, когда уже поздно.

## Глава 4. Имя и его горячие руки на её теле.

Пока я была в зале, его имя не шло у меня из головы — а точнее, не шло именно потому, что я его не помнила. Он что-то говорил, когда лежал на асфальте с рукой, прижатой к ране. Что-то говорил в лифте, пока я держала его под локоть и молилась, чтобы соседи не вышли. Что-то говорил уже в комнате, между моими «терпи» и его сквозь зубы. Где-то среди всего этого было имя. Оно осело по дороге, как осадок на дне, и пропало.


Стыдно было люто. Оскорбления, которыми он меня наградил, я запомнила дословно. А имя — нет. Прекрасная иллюстрация того, как устроена моя голова.


На обратном пути я зашла в магазин и аптеку, набрала два пакета и всю дорогу до подъезда сочиняла способ спросить так, чтобы не выглядеть совсем дурой. «Как правильно произносится твоё имя?» — глупо, он произносил его на чистом русском. «Напомни, как пишется» — ещё глупее, писать я ему ничего не собиралась. К двери квартиры я подошла с пустой головой и тяжёлыми пакетами. Ладно. Скажу как есть. Хуже, чем «шкет бедовый», я его всё равно уже называла.


Вернувшись, я застала его сидящим на кровати с моим фотоальбомом в руках. Телевизор бормотал с экрана что-то про погоду, а он не слышал ни телевизора, ни того, как я вошла, — рассматривал фотографию так, словно на ней было зашифровано послание. Альбом лежал на нижней полке, за стопкой журналов. То есть он не просто нашёл — он искал.


Я отнесла пакеты на кухню, разобрала холодное в холодильник, вернулась и цокнула языком.


— Чем тебя так заинтересовали чужие фотографии? Не помню, чтобы я устраивала экскурсию.


Он перевёл взгляд с альбома на меня — спокойно, без тени неловкости. Похоже, понятие «рыться в чужих вещах неприлично» на Новой Земле не завезли. Или принцам оно не положено по статусу.


— Мне было скучно. Ваш говорящий ящик надоел через час. — Он развернул альбом ко мне. — У вас в мире можно менять цвет волос по желанию?


На снимке мне было шестнадцать. Русые волосы до плеч, робкая улыбка, дурацкая кофта с оленями — совсем другой человек. Даже странно, что он опознал во мне ту девочку.


— Ну да, вариантов много. Правда, волосы это портит, особенно если краситься дома. — Я машинально потянула розовую прядь и принялась крутить её между пальцами. Секущиеся концы подтверждали сказанное. — Слушай… и прости заранее. Ты не мог бы напомнить своё имя? У меня плоховато с памятью на имена. Особенно когда человек истекает кровью у меня на пороге.


Он медленно поднял на меня взгляд. Очень медленно. Я почти услышала, как в его голове со скрипом поворачивается картина мира.


— Мая. Ты шутишь.


— Не шучу.


— Ты не запомнила моё имя. — Он произнёс это с расстановкой, словно пробуя на вкус. — Ты зашивала меня, переодевала, отчитывала. Называла бедовым и шкетом. И всё это время не знала, как меня зовут.


— Именно так.


Он расплылся в похабной ухмылке, и я поняла, что этот момент он мне ещё припомнит. Не раз. Я недовольно опустилась на стул.


— Ну да, не запомнила. На оскорбления, между прочим, были причины — ты их сам обеспечил. Если не напомнишь — так и останешься «бедовым». Мне, в общем-то, удобно.


Он засмеялся — добро, без яда — и отложил альбом.


— Скажи сначала, сколько тебе лет. Тогда напомню.


— Обмен? Серьёзно? — Я закатила глаза. — Двадцать семь. И зачем тебе?


— Двадцать семь, — повторил он и нахмурился. Не так, как хмурятся из вежливости, — по-настоящему, словно я сказала что-то бессмысленное. — Двадцать семь — это же… Ты взрослая женщина. Ты живёшь одна, у тебя профессия, ты держала в руках моё ранение и не дрогнула. В двадцать семь у нас ещё за руку водят.


— У вас — это где за руку водят?


— На Новой Земле. Близость эльфийской магии растягивает век — люди живут около двух сотен лет, мы дольше. Двадцать семь — это ребёнок. — Он смотрел на меня и явно что-то пересчитывал в уме. — А здесь? Сколько живут здесь?


— По-разному. Примерно от шестидесяти до восьмидесяти. Кому как повезёт с генами и привычками.


Что-то изменилось в его лице. Не сразу — сначала он просто замер, как замирает человек, услышавший фразу на знакомом языке и не сумевший её понять. Потом до него дошло. Я видела, как дошло: пальцы медленно, очень медленно сжали простынь.


— Ты хочешь сказать, что через двадцать лет ты постареешь. — Это не было вопросом. Это было обвинением, только я не поняла, кому. — Я думал, тебе лет триста. У тебя такие знания в медицине, такая уверенность в руках… Я решил, что ты просто выглядишь молодо. — Он замолчал. Потом тихо, почти себе: — Как коротка жизнь на Истинной Земле.


В его голосе было что-то, чего я не ожидала. Не жалость — жалость я бы съела и не поморщилась. Что-то тяжелее. Словно новость ударила его туда, куда он не ждал удара, — и он ещё не решил, что с этим делать.


Мне стало неуютно. Я не люблю, когда меня оплакивают заживо.


— Людям неполный век — это нормально, — сказала я ровно. — Мы так живём испокон веков и как-то не жалуемся. Поэтому ловим каждое мгновение. Радуемся мелочам. Успеваем. — Я пожала плечом. — Так как тебя зовут? Уговор дороже денег.


Он ещё секунду смотрел на меня тем самым взглядом. Потом словно приказал себе закрыть тему.


— Талис. — Пауза. — Надеюсь, теперь не забудешь.


— Талис, — повторила я вслух, закрепляя. — Постараюсь. А тебе сколько? Раз уж мы обмениваемся.


— Триста семьдесят.


Я присвистнула.


— Может, мне на «вы» перейти? С учётом почтенного возраста? Могу ещё стул уступать и через дорогу переводить.


— Почтенный возраст у нас начинается за три тысячи. По вашим меркам я… — он прикинул, — лет двадцать пять, наверное. Так что нет. Мне нравится, как мы говорим. — Его взгляд скользнул по мне, когда я полезла в шкаф за домашним — голубой майкой и чёрными бриджами. Взгляд был долгим, оценивающим и ничуть не смущённым. — Ты одеваешься очень просто. У вас не принято следить за собой дома? Или это вопрос финансов?


Вот же ж. Триста семьдесят лет — а такта на медный грош.


— Дома одеваются так, как удобно, — сказала я. — Дом — место для отдыха. Зачем неудобная одежда там, где ты расслабляешься? Никто не ходит по квартире в вечернем платье, если он не в кино.


— То есть красивая одежда у вас существует. Просто не здесь.


В его голосе было столько вежливого сомнения, что я не выдержала. Взяла ноутбук, открыла поиск и набрала подряд: офисные костюмы, вечерние платья, уличная мода. Развернула экран к нему — на, смотри, у нас тоже умеют.


Он рассматривал долго и внимательно, время от времени касаясь пальцем экрана — видимо, ждал, что картинка отреагирует. Потом сказал — осторожно, взвешивая слова:


— Странная одежда. Эти платья… они не слишком откровенные для улицы? — Пауза. — У нас в гареме девушки одеваются похожим образом. Ткань другая, оттенки приглушённее, длина скромнее — но идея та же. Показать. — Он поднял глаза от экрана на меня. — Ты надеваешь подобное, когда куда-то идёшь?


И смотрел он при этом с тем выражением, которое я уже научилась читать: мысленно снимал с меня бриджи, мысленно надевал платье, мысленно вписывал результат в интерьер своего гарема. Между четвёртой и пятой, надо полагать.


— Урезонь фантазию, — сказала я. — Я не экспонат и не кандидат в твою коллекцию. Да, у меня есть платья, и крашусь я, когда повод есть. Тебе этого знать достаточно. Ты голоден?


— Голоден. — Он не стал спорить, но и не отступил — просто сменил направление. — И я бы с удовольствием пригласил тебя в ресторан. Хотя бы в качестве благодарности — ты спасла мне жизнь, а я ем твою еду и ношу чужие вещи. Дай время: в следующий приезд у меня будет ваша валюта, и я тебя приятно удивлю.


— Оставь это для гарема. Девочки обрадуются больше.


Я ушла переодеваться и слышала спиной, что он не ответил. Молчание у него получалось выразительнее слов.


Когда я вернулась на кухню, то первым делом занялась делом — это лучший способ не продолжать разговор. Разогрела обед: ему — куриное филе, отварной кабачок, пюре, всё диетическое, всё по уму, рана раной, а желудок никто не отменял. Себе — вчерашнюю тушёную капусту. Он дошёл до кухни сам, держась за бок, но уже заметно легче, чем утром: регенерация у дроу работала так, что любой травматолог продал бы душу за образец крови. Сел. Смотрел, как я раскладываю по тарелкам, — молча и слишком внимательно.


— Ты убежала от разговора, — сказал он, когда я поставила перед ним тарелку.


— Я закрыла разговор. Это разные вещи. — Я села напротив. — Мне не нужен ужин в ресторане. У тебя есть женщины — их приглашай, им наряды покупай, их удивляй. А у меня короткий человеческий век, и тратить его на роль сувенира из другого мира я не собираюсь. Хочешь развлечений — найдёшь валюту, накинешь иллюзию на свои уши и глаза и снимешь кого пожелаешь. Москва большая.


Он долго молчал. Не притрагивался к еде. Смотрел — тяжело, в упор, так, что хотелось отодвинуться вместе со стулом.


— Я разве тебе не нравлюсь? — спросил он наконец. И спокойно, без рывка, отодвинул мою тарелку в сторону — не агрессивно, а методично, как убирают с доски фигуру, за которой прячется король. Лазейку для отступления. — Я вижу, как ты на меня смотришь, Майя. Я не мальчик, я умею читать взгляды.


— При чём здесь это. — Голос у меня получился ровнее, чем я рассчитывала, и это была маленькая победа. — Я тебе помогаю. Ты выздоравливаешь. Через двенадцать дней уходишь. Всё. Между нами ничего нет и не начнётся.


— Почему я не могу пригласить тебя на ужин, если у тебя нет кольца на пальце и мужчины за спиной?


— Потому что я человек, Талис. А ты — дроу, принц и обладатель гарема. Выбери любую причину из трёх, все рабочие. Ешь и иди отдыхать.


Я встала и вышла на балкон — не убегая, а закрывая заседание. По крайней мере, так я себе это объяснила.


Закурила. Вечерняя Москва лежала внизу — огни, гул трафика, кто-то в соседнем дворе орал что-то весёлое и матерное одновременно. За спиной, в кухне, стояла тишина. Он не ел — я слышала это по отсутствию звуков. Сидел над тарелкой и, надо думать, переваривал слово «нет». Блюдо для него, судя по всему, экзотическое.


Дверь балкона открылась. Я не обернулась.


— Мая. — Его пальцы сомкнулись на моём запястье — не сжимая, просто обозначая. — Ты не можешь решать за двоих. Ты сказала «нет». Я его услышал. Но услышать — не значит принять.


Он отпустил руку и ушёл обратно, не дожидаясь ответа. Правильно сделал — ответа у меня не было.


Я осталась стоять с тлеющей сигаретой и странным ощущением в груди. Словно мне сказали что-то важное на языке, который я прекрасно понимаю, — но уже много лет делаю вид, что нет.


Через стеклянную дверь я видела, как он наконец начал есть. А потом — думая, что я смотрю на город, — аккуратно, вилкой, воровал с моей тарелки капусту. Принц. Триста семьдесят лет. Тушёную капусту. С чужой тарелки.


Я затушила сигарету, чтобы он не увидел, как я улыбаюсь, и зашла обратно.


Доела молча. Он молчал тоже. Атмосфера висела тяжёлая, как перед грозой, — но не злая. Скорее насыщенная: слишком много невысказанного на квадратный метр кухни, воздух почти потрескивал.


Я поставила тарелки в мойку, ушла в комнату и покопалась в глубине шкафа. Нашла, что искала, — старые спортивные штаны, явно не мой размер, которые всё собиралась выкинуть и всё не выкидывала. Вот и пригодились.


— Держи. Надень. Хватит ходить по квартире в одних боксёрах, это напрягает.


Он взял, осмотрел, растянул резинку.


— Мужская одежда в женском шкафу. — Взгляд стал внимательным. — Это не твой размер и не твой фасон.


— Остатки от бывшего. Надевай и не выделывайся.


— Почему бывшего? — Он натягивал штаны осторожно, оберегая бок. — Умер?


Логика человека из мира, где живут по три тысячи лет: если пара распалась — значит, кто-то умер. Почти трогательно.


— Нет. Расстались. Изменил — я его послала.


Он замер на секунду. Потом закончил одеваться и сказал — тихо, с непонятной интонацией:


— Таким, как ты, изменяют? — Его рука потянулась ко мне — и в последний момент он её одёрнул. Сам. Я заметила и оценила: учится.


— Изменяют любым, Талис. Это у нас почти статистическая норма. Вопрос только в том, насколько глупо человек палится. Мой спалился феерически. — Я взяла бинт и антисептик с полки. — Всё, закрыли тему. Давай поменяю повязку, время.


Он кивнул и сел на кровать.


Я сняла старый бинт и осмотрела рану. Она затягивалась стремительно — края уже стянулись, воспаления не было и в помине. У человека такое заживало бы месяц с гарантией шрама. Здесь — дня четыре-пять, и можно забыть. Я обрабатывала, накладывала свежую повязку — привычными, механическими движениями, — и почти не думала ни о чём. Почти успела поверить, что вечер закончится спокойно.


Он поймал мою руку, когда я закрепила бинт. Не резко — просто накрыл ладонью и не дал убрать. Поднёс к губам и поцеловал тыльную сторону запястья — медленно, без спешки, глядя при этом не на руку, а на меня.


— Ты заботишься обо мне так, как не заботилась ни одна женщина, — сказал он тихо. — Грубо. Неудобно. С оскорблениями. Но искренне — не потому, что я принц, и не потому, что обязана. Просто потому, что иначе не умеешь. — Пальцы не отпускали. — Не отталкивай меня, Мая. Я хочу узнать тебя. Не тело — тело я видел у сотен. Тебя.


— Талис. — Я попыталась вытянуть руку. Он не удерживал силой — просто не разжимал пальцы, и вырываться всерьёз означало признать, что я испугалась. — Отпусти. Через двенадцать дней тебя здесь не будет. Давай оставим как есть: я лечу, ты выздоравливаешь, мы расстаёмся. Чистая, красивая схема. Не порти её.


— Ты снова решаешь за двоих. — Он потянул меня на себя — и я оказалась ближе, чем собиралась, раньше, чем успела среагировать. Горячая кожа, запах чужого мира, руки на талии — твёрдые, но не запертые: захоти я всерьёз — вышла бы. В этом и была ловушка. Он оставлял мне выход и смотрел, воспользуюсь ли. — Скажи, что я тебе не нравлюсь. Хотя бы внешне. Скажи — и я отступлю сегодня же.


— Ты спятил. — Я уставилась в его ключицу, потому что смотреть в глаза было хуже. Гораздо хуже.


— Скажи, — повторил он.


Я выдохнула. Врать было бессмысленно — он бы понял, а понимающая ухмылка стала бы дороже правды.


— Хорошо. Да. Объективно — ты красивый. Шикарное тело, серебристые волосы, лицо как с обложки и эти твои невозможные фиолетовые глаза. Доволен? Это ничего не меняет.


Он издал что-то низкое, почти неслышимое — не смех, не вздох, что-то между, — и уткнулся лбом мне в плечо. Просто уткнулся, как утыкаются после долгого дня.


— Ты это сказала. Пока — достаточно, — глухо произнёс он в ткань майки. — Остальное я заслужу сам. Мне хорошо рядом с тобой, Мая. Так, как не было ни с одной за триста семьдесят лет. И я не намерен делать вид, что этого нет, — у тебя слишком короткий век, чтобы я тратил время на приличия.


Он разжал руки. Сам. И отодвинулся первым.


Я вышла на балкон на чистом автопилоте — ноги вынесли раньше, чем голова дала команду. Закурила. Руки не дрожали, и это было хорошо. Зато горели уши, горели щёки и горела точка между рёбрами — та самая, где живёт то, что лучше не трогать, потому что оно спит чутко.


Москва гудела внизу. Равнодушная, огромная, привычная. Ей было плевать и на дроу, и на меня, и это немного отрезвляло.


Я смотрела на огни и заставляла себя думать трезво. Раскладывать по полочкам — я умею, я так пережила не одно землетрясение. Итак. Первое и главное: он уйдёт. Через двенадцать дней портал откроется, и никакие красивые слова этого расписания не изменят. Второе: я для него диковинка. Истинная Земля, короткоживущая женщина, которая шьёт раны и не падает в обморок от фиолетовых глаз, — занятный экспонат в коллекцию за три с лишним века. Третье: он привык, что женщины хотят его. Привык брать и уходить. Вся его настойчивость — просто реакция хищника на первое в жизни «нет».


Схема сходилась. Красивая, логичная, непробиваемая схема.


Только вот его пальцы на простыне, когда он услышал «шестьдесят–восемьдесят», в схему не вписывались. И ворованная капуста не вписывалась. И то, как он одёрнул собственную руку, — тоже.


Ладно. Неважно. Мне надо просто продержаться двенадцать дней и не дать ему лишнего.


Просто не влюбиться.


Я затянулась, выдохнула дым в московский вечер — и поняла, что повторяю это себе уже второй раз за сутки.


А заклинания, которые повторяют дважды, — это уже не заклинания. Это молитвы.

## Глава 5. Его волосы и их чувства.

До вечера я просидела на кухне.


Просто сидела — и это само по себе уже говорило о многом. Готовила, читала, курила, пила чай, снова читала. Кухня к вечеру пропиталась табаком насквозь — летом она не проветривалась толком, и запах оседал на занавесках, на одежде, висел в воздухе плотным невидимым слоем. Я иногда поглядывала в сторону коридора, за которым была комната, откуда почти ничего не доносилось. Телевизор иногда. Тихие шаги до туалета и обратно. Тишина.


Талис не выходил. Я говорила себе, что это удобно. Что мне нужен покой. Что я имею право сидеть на собственной кухне и читать собственную книгу без необходимости кому-то что-то объяснять.


Всё это было правдой. И всё это было трусостью — тихой, уютной, с чашкой в руках.


За окном начало темнеть. Москва переходила из дневного режима в вечерний — чуть медленнее, чуть теплее, — и в этот момент в дверях кухни появился он.


Молча прошёл и сел напротив. Я убрала ноутбук на подоконник и принялась раскладывать ужин по тарелкам — ему отварное мясо, пресный рис с солью, кабачок с морковью, себе белковый салат и рис. Поставила его тарелку. Поставила свою. Села.


Он смотрел на меня.


Не зло, не насмешливо — просто смотрел, с тем особым выражением, которое появляется у людей, когда их обошли стороной и они не понимают, за что. Словно я лично его обидела тем, что весь день провела в трёх метрах и не зашла ни разу.


— Приятного аппетита, — сказала я. — И перестань меня буравить, я сегодня и так устала от экрана.


— В комнате без тебя скучно. — Он попробовал еду, не опустив взгляда. — Чем ты тут занималась весь день?


— Читала. Готовила. Я не обязана тебя развлекать, Талис.


— Книги. — Он произнёс это с лёгким удивлением, словно примерял слово к чему-то незнакомому. — У нас редкость: девушки-дроу и эльфийки почти не читают просто так. Только если учатся на архивариуса или готовятся работать во дворце — политика, дипломатия, правила этикета. Там не до красивых слов. У нас принято считать, что умные — это мужчины. — Пауза. — О чём читала?


— Шекспир. «Гамлет». Это пьеса — стихи, красивые слова, история о предательстве и мести. Решила освежить в памяти. — Я придвинула к себе тарелку. — Если хочешь почитать что-нибудь сам — у меня есть планшет. Могу настроить.


— Стихи? — Он поднял взгляд. — У нас есть баллады, но длинное, серьёзное — это редкость. Я бы почитал. Географию вашего мира. И политику.


— Политика тебе здесь не пригодится. — Я чуть склонила голову. — А вот уголовный кодекс — в самый раз, если собираешься ещё раз сюда.


— Почему не пригодится? — Он улыбнулся и, не отрывая от меня взгляда, совершенно невозмутимо потянулся к моей тарелке и подхватил вилкой немного салата.


— Эй! — Я шлёпнула его по руке. Он засмеялся — тихо, добро, без привычной подколки. — Тебе это ещё нельзя, Талис. И политика — потому что у нас ею занимаются те, кому платят, и те, кто пытается украсть у государства деньги. Для всех остальных это далеко и скучно. Законов хватит с головой.


Он кивнул и доел быстро. Я смотрела на него поверх своей тарелки и думала — осторожно, краем сознания, — что он выглядит лучше, чем вчера. Не так бледно. Двигается легче.


— Слушай, — сказала я. — Тебе бы помыться надо. В душ с раной пока нельзя, но губкой хотя бы пройтись. И постельное сменить.


— Разумно. — Он встал почти без гримасы боли — заметно лучше, чем утром. — Куда идти?


Я поставила стул посреди ванной. Набрала в тазик тёплой воды, добавила немного геля — в воздухе поплыл запах хвои и чего-то свежего. Он вошёл следом и сел молча, без вопросов. Я взяла резинку и убрала его волосы наверх — и на секунду задержала руку, удивившись тому, какие они на ощупь: гладкие, густые, живые, совсем не такие, как кажутся снаружи. Потом взяла губку и начала.


Спина. Медленные, методичные движения, снимающие несколько дней грязи и дороги. Мышцы под кожей были каменными — не просто накачанными, а именно такими, какими бывает тело человека, который всю жизнь использует его как инструмент. Тело воина. Хотя, наверное, принцы-дроу — это и есть воины, просто в коронах.


Он молчал и трогал пальцами убранные наверх пряди — с тем же удивлённым выражением, что и раньше, когда я заплетала их.


— У нас к волосам прикасаются только родня, слуги или любовницы, — сказал он наконец, не поворачивая головы. — У вас с этим проще, да?


— Разность культур. — Я провела губкой по его плечу. — У нас это обычная вещь: помочь подруге с косой, с укладкой, просто потрогать, если они длинные и красивые. Никакого особого смысла. Я даже не подумала, что это может быть для тебя чем-то большим. — Я остановилась. — Хотя подожди. Ты сам клал руку мне на голову.


— У принцев свои привилегии, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Нам за такое не говорят ничего. А вот если кто-то тронет волосы принца без позволения — разговор будет совсем другой. — Пауза. — Но если у людей это нормально при дружбе или необходимости — вопросов нет.


Я перешла к груди. Краем зрения видела его руки — они лежали на коленях неподвижно, чуть напряжённые, словно он намеренно их держал. Не давал им делать то, что они хотели. Я не стала делать вид, что не заметила — просто молча продолжала.


Попросила наклониться к ванной и самому умыть лицо. Он пожал плечами и сделал — покорно, без комментариев, что само по себе уже было чем-то новым. Я вышла в комнату, покопалась в шкафу и вернулась с самой большой своей футболкой — той, которую иногда надевала вместо ночнушки. Осторожно помогла натянуть через голову, придерживая ткань над повязкой. Она пришлась почти впору — чуть тесновата в плечах, но терпимо.


Потом я распустила его волосы и начала их распутывать.


Он сидел тихо. Смотрел в стену. Я работала методично — от кончиков, как учили, не тяня, не торопясь, — и молчала, потому что иногда молчать легче, чем говорить. Через минуту он поймал мою руку. Не грубо — просто обхватил пальцами запястье и притянул к себе, глядя снизу вверх.


— Майя. Зачем ты это делаешь?


В его голосе не было насмешки. Не было флирта. Был настоящий вопрос — тихий, почти растерянный, как будто он искренне не понимал и искренне хотел понять.


— Колтуны, — сказала я. — Тебе тут ещё почти две недели. Сам сзади не увидишь. Если не распутать сейчас, потом придётся обстригать. Ты же не хочешь потерять свои патлы из-за того, что решил, будто я не имею права их трогать?


Он смотрел на моё запястье в своих пальцах. Начал медленно водить большим пальцем по коже — не намеренно, мне казалось, просто не замечал, что делает.


— Твоя забота странная, — сказал он тихо. — По меркам дроу — почти больная. — Пауза. — По моей личной оценке… мне это очень приятно. Если у людей принято так ухаживать за больными, то вы счастливее, чем мы. — Он говорил медленно, словно думал вслух. — У нас, когда кто-то болен, рядом только слуги и целители. Даже ножевое, даже переломы — ты лежишь и переносишь это в одиночестве. Никто не заходит лишний раз. Это считается правильным.


— Странная философия, — сказала я.


— Нормальная для нас. Просто… — Он помолчал. — Непривычно, когда иначе.


— Я в детстве часто болела. — Я потянула осторожно следующий колтун. — Отец всегда сидел рядом. Следил, чтобы я пила лекарства. Приносил горячий чай. Проверял ночью, не поднялась ли температура. Просто сидел рядом и читал, пока я спала.


Талис медленно выдохнул. Его пальцы на моём запястье чуть сжались — и отпустили.


— Когда я болел в детстве, ко мне даже мать не заходила. — Голос у него был ровным — слишком ровным, как бывает, когда говоришь о чём-то, что давно решил не чувствовать. — Дроу должны переносить всё стойко. Болезнь, боль, потерю. Это не жестокость — это воспитание. Так делают всех нас. — Пауза. — Сейчас я чувствую себя неправильно. Принимать твою помощь приятно — но что-то внутри кричит, что так не делается. Что нужно иначе. Что я должен встать и справляться сам.


— Ты можешь встать и справляться сам, — сказала я спокойно. — Но тогда у тебя будут колтуны. — Я закончила с последней прядью и взяла расчёску. — Просто позволь кому-то один раз сделать что-то просто так. Без условий. Это не слабость.


Он не ответил. Но и не встал.


Я расчёсывала его волосы медленно, от корней до кончиков, и думала о том, что он похож на человека, которому очень давно не было по-настоящему хорошо — и который так привык к этому, что уже не замечал. Только сейчас, в этой маленькой ванной, что-то в нём начинало оттаивать — осторожно, с недоверием, словно он и хотел, и боялся.


— Тяжко, — сказала я негромко. — Насчёт матери — не знаю. Я свою не знала. Но отец в мои восемнадцать сидел рядом, когда я сломала ногу. И в двадцать, когда я валялась с диким похмельем после собственного дня рождения. — Я смущённо улыбнулась. — Ругал, конечно. Но сидел.


Он тихо усмехнулся — первый раз за весь вечер по-настоящему.


— Всё, готово, — сказала я, откладывая расчёску. — Поздно. Идём спать. И чтобы не ворочаться, а то привяжу к кровати.


— Не знала матери, — повторил он задумчиво, поднимаясь. Провёл пальцами по своим волосам — аккуратно, почти бережно, словно проверял. Потом посмотрел на меня с каким-то новым выражением — тихим, без иронии, без игры. — Значит, не знаешь женского воспитания. Хотя ты женственна: при всём твоём внешнем виде ты явно за собой следишь. — Он ещё раз тронул волосы. — Твоя забота слишком приятна, Майя. Я бы не отказался остаться у тебя на год. Бедновато, конечно, но зато с теплом — а не с холодом.


Я перестелила постельное бельё, пока он сидел на стуле и смотрел. Молча, внимательно — как смотрят на что-то, чего раньше никогда не видели и теперь хотят запомнить. Потом выключила свет. Оставила телевизор на тихом, синеватом. Легла на свою половину.


Он лёг на свою.


Тишина была мягкой. Не неловкой — просто тихой, как вечер за окном. Через минуту его пальцы нашли мою руку — осторожно, без напора, просто легли рядом. Намёк, а не требование.


Я повернулась на бок. Мы смотрели друг на друга в полутьме — его лицо в синеватом свете телевизора, мой взгляд, который я не умела сделать равнодушным, как бы ни старалась.


— С тобой тепло, — сказал он тихо. — Ты не высокомерна. Не притворяешься. Не хочешь от меня ничего, кроме того, чтобы я выздоровел и не мешал тебе жить. — Пауза. — Я так привык, что женщины сами тянутся ко мне, что эта дистанция с тобой — настоящий шок. Если бы у тебя была вторая кровать, ты бы спала на ней, да?


Я не ответила. Мы оба знали, что да.


— Ты вынужденно терпишь неудобства и при этом заботишься обо мне, — продолжил он. — За сегодня я получил больше просто хорошего, чем за год во дворце. Там всегда что-то от меня хотят. Даже когда улыбаются — особенно когда улыбаются. — Его пальцы чуть сдвинулись на моей руке. — Ты не улыбаешься мне, когда не хочешь. Ты говоришь мне «нет» и «отстань» и «бедовый» — и это честнее всего, что я слышал за долгое время. — Тихая пауза. — Я от тебя не отстану. Ты слишком притягательна — и не только внешне. Не только.


Он улыбнулся — мягко, без подтекста — и закрыл глаза.


Я смотрела на него ещё несколько секунд. На спокойное лицо, на длинные ресницы, на серебристые пряди, разметавшиеся по белой подушке. Потом тоже закрыла глаза — и не отняла руку.


Засыпала медленно.


Думала о том, что была бы не против, если бы он сейчас придвинулся ближе и обнял — просто так, без всего остального. Он тёплый. С ним тихо. Это глупо, это опасно, это именно то, чего я боялась с самого начала, — и всё равно где-то за рёбрами что-то упрямо и тихо таяло, как лёд в тёплой воде.


Он уйдёт. Я это знала.


Останусь одна с этой кухней, запахом табака, большой чёрной кроватью и воспоминанием о фиолетовых глазах в синеватом свете.


Но сейчас была только эта тихая квартира, и его дыхание рядом, и его пальцы на моей руке, и ощущение тепла, которое я не умела больше игнорировать.


Если бы меня кто-нибудь спросил, почему я держу между нами стену — я бы не ответила внятно. Скорее всего, просто потому, что знаю: стоит мне её убрать — и я уже не выстрою обратно. А когда он уйдёт, мне будет не просто больно. Мне будет нечем дышать.


Но если он ответит за свои слова.


Если вернётся.


Если окажется настоящим, а не красивым фантиком на две недели.


Тогда я сдамся. Без боя, без сопротивления, без единого слова.


Я засыпала с этой мыслью — тихой, страшной и почему-то похожей на что-то очень похожее на надежду.

## Глава 6. Завтрак с искрами и разные взгляды на жизнь.

Утром я просыпаюсь от того, что мне жарко. Не от одеяла — от чужого тела. Сознание медленно выплывает из сна, и я с ужасом осознаю: Талис прижимает меня к себе, как ребёнок прижимает любимую плюшевую игрушку. Одна его рука лежит на моей талии, тяжёлая и горячая, вторая — где-то под моей подушкой, а сам он дышит мне в макушку, размеренно и глубоко. Его грудь мерно поднимается за моей спиной, и я чувствую каждый его вдох. Щёки мгновенно вспыхивают жаром, сердце начинает колотиться так, что, кажется, его слышно на весь дом. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, пытаюсь отодвинуться, выскользнуть из этого плена, но рука на талии тут же сжимается крепче.


— Ммм... не уходи, с тобой так приятно спать. — Голос у него хриплый со сна, низкий, и от этого голоса по моей спине бегут мурашки. Он лениво гладит меня по спине, проводя ладонью вдоль позвоночника, и прижимает ближе, утыкаясь носом в мои волосы.


— Талис, я тебе не любовница и не жена, чтобы так с тобой спать. — Я стараюсь, чтобы голос звучал строго, но выходит как-то сдавленно. Собрав всю волю в кулак, я выворачиваюсь из его объятий — не без труда, надо сказать, хватка у раненого дроу оказывается на удивление цепкой, — и почти сбегаю на кухню. Выпиваю залпом стакан холодной воды, потом иду в ванную и долго умываю лицо, глядя на себя в зеркало. Розовые волосы растрёпаны, глаза шальные, а щёки... щёки всё ещё горят предательским румянцем. Я вздыхаю и возвращаюсь на кухню, сажусь на стул и закуриваю сигарету, надеясь, что никотин хоть немного приведёт мысли в порядок.


Не приводит. Потому что через пару минут на кухню заходит Талис — заспанный, с растрёпанными белыми волосами, потягивающийся, и улыбается так, словно ничего особенного не произошло. Словно мы каждое утро просыпаемся в обнимку.


— С любовницами я так комфортно не спал, они не настолько приятные. — Он говорит это буднично, усаживаясь напротив меня, и я чуть не давлюсь дымом. — Да и, честно говоря, чувствовать рядом с собой девушку с такими мышцами под кожей неожиданно приятнее, чем худых как щепки эльфиек. Обнимаешь — и есть что обнимать, живое, сильное, тёплое. Думаю, культура дроу безнадёжно устарела с этой любовью к болезненно худым девушкам. — Он подпирает подбородок рукой и смотрит на меня с искренним любопытством. — А что на Земле мужчины думают о красоте женщин?


Я тушу сигарету, вздыхаю и поднимаюсь к плите. Раз уж мы оба проснулись, надо готовить завтрак. Заодно и руки будут заняты — так проще разговаривать, не встречаясь с ним взглядом.


— Как тебе сказать... Смотря где. Земля большая, стран много, и в каждой свои представления о красоте. — Я достаю продукты, гремлю посудой. — В Японии и Корее прям сильна любовь к худым девушкам, там стандарты жёсткие. В США или Арабских Эмиратах, наоборот, есть любовь к девушкам с большими формами, там пышность в почёте. В России, где, собственно, мы сейчас с тобой находимся, мужчины отдают предпочтение или стройным девушкам, или подкачанным — из разряда «подтянутые ноги и задница как орех», хотя и любители пышных форм тоже встречаются. Тут не угадаешь, кому что нравится. — Я ставлю вариться кофе, беру тёрку и принимаюсь за кабачок. — Предположим, я — на любителя: слишком перекаченная по местным меркам, ещё и волосы розовые. Так что подавляющее большинство в принципе есть, но, к счастью, в моём мире есть и те, кто продвигает и формы, и накачанное тело, и вообще идею, что красота бывает разной. Свободу слова никто не отменял.


Я выкладываю натёртый кабачок на сковородку, добавляю соль, параллельно ставлю вариться рис и куриное филе. Кухня наполняется запахами еды и кофе. Талис сидит и заинтересованно наблюдает за каждым моим движением — так, словно я не завтрак готовлю, а показываю какое-то диковинное представление.


— Значит, ваш мир менее консервативен и более готов к переменам, — задумчиво произносит он. — Завидно. По-доброму завидую. В нашем мире тяжело поменять устои: то, что было принято тысячу лет назад, принято и сейчас, и попробуй только заикнись, что можно иначе. — Он замолкает на мгновение, продолжая смотреть на меня, и в его взгляде появляется что-то тёплое. — Интересно наблюдать за тобой, когда ты готовишь. Есть в этом свой шарм — когда красивая девушка готовит для тебя. Знаешь, если бы хоть одна из моих любовниц утром сама приготовила мне завтрак, я бы, наверное, тут же женился: это очень тёплый элемент заботы, настоящей, не купленной. Но увы. Они ждут прислугу, что подаст завтрак на серебре, и будут кривить губы, если что-то не идеально — соус не той температуры, фрукты нарезаны не так. — Он усмехается, но усмешка выходит какой-то горькой. — У людей принято готовить друг для друга? Или ты исключение?


Я приподнимаю брови. На часть про женитьбу я отвечать точно не собираюсь — щёки и так снова начинают теплеть. Поэтому отвечаю только на последний вопрос:


— Да как-то не задумываются люди о подобном, если честно. Друзья друг для друга могут что-нибудь приготовить, мы и на праздники готовим большой дружной компанией — кто салаты режет, кто горячее делает, кто за выпечку отвечает. Трудно сказать, для кого готовить принято, а для кого нет, — правил тут никаких. Я периодически для друзей готовлю, новые блюда на них пробую — они у меня подопытные кролики. Или выпечку периодически тянет сделать: напеку гору булочек, а потом ищу, кому это всё скормить, потому что одной столько не съесть. Люблю я готовить, что поделать. Не все же умеют. У нас слуг нет: либо готовишь сам, либо заказываешь доставку, либо разогреваешь полуфабрикаты.


— Это традиция, да, — готовить дружной толпой на праздник? — Он оживляется, подаётся вперёд. — Весело должно быть. Смех, разговоры, все толкутся на кухне... Мы на праздники видим уже накрытый стол и не задумываемся, сколько времени и чьих рук ушло на готовку. Всё появляется само собой, как по волшебству, только это не волшебство, а чей-то невидимый труд. — Он задумчиво качает головой, а потом вдруг спрашивает с почти детской надеждой в голосе: — Выпечка? А мне что-нибудь приготовишь? Потом, когда рана заживёт? Я попробовал бы то, что ты печёшь. Твоя еда вкуснее любых изысков во дворце, я серьёзно.


И прежде чем я успеваю что-то ответить, он встаёт, делает ко мне шаг и, взяв мою руку, целует её — неспешно, глядя мне в глаза снизу вверх.


— Ты такая необычная, и с тобой так тепло, что мне даже не захочется уходить, когда будет надо.


— Ты вгоняешь меня в краску. — Я вырываю руку из его ладони, чувствуя, как место поцелуя горит, будто клеймо поставили. — Сядь и жди свой завтрак. И имей в виду: ты здесь не останешься на постоянное проживание только потому, что тебе нравится моя готовка.


— А жаль. — Он послушно садится обратно, но улыбка с его лица не сходит. — Я бы остался на пару лет в твоей милой компании.


Пару лет. Он говорит это так легко, словно пара лет — это пустяк, мелочь. Для него, наверное, так и есть. Я отворачиваюсь к плите и, тяжело дыша и горя от его слов, кое-как доготавливаю завтрак, пару раз чуть не пересолив кабачки. Между нами искрит напряжение — плотное, почти осязаемое, — и с каждым днём Талис его только усиливает. Осознанно или нет — я не знаю. И не уверена, что хочу знать.


После завтрака я засела в телефоне и принялась переписываться со знакомым парнем — просила его дать мне на пару дней часть его студии, чтобы принять там клиентов и не проседать по деньгам. Своё-то место я пока занять не могу, а записи копятся, люди ждут. Талис буравил меня взглядом с дивана, но не лез — просто периодически поглядывал поверх книги, которую якобы читал, и я спиной чувствовала этот взгляд. Договорившись, я стала собирать иглы, инструменты и украшения в специальный чемоданчик, раскладывая всё по своим местам, и его вопросительный взгляд стал уже совсем откровенным.


— Меня до вечера не будет, — сообщаю я, защёлкивая чемоданчик. — Я решила, что работу окончательно задвигать не буду. У моего хорошего знакомого своя студия пирсинга, попросилась к нему на пару дней. Правда, этот гад попросил за это расписать ему программу тренировок, но это мелочи, за вечер сделаю. Талис, я сейчас приготовлю тебе еду на день, объясню, как пользоваться микроволновкой, и убегаю. Надеюсь, не сильно будешь скучать.


Талис смотрит на меня долгим взглядом, поджимает губы и недовольно вздыхает. Весь его вид говорит о том, что расклад ему совершенно не нравится. Он поднимается и идёт за мной на кухню, встаёт в дверном проёме, скрестив руки на груди, и неотрывно буравит меня взглядом, пока я гремлю кастрюлями. Потом руки его сжимаются в кулаки, и он всё-таки не выдерживает:


— Майя... я тебя не понимаю. — Голос у него тихий, но напряжённый. — Ты красивая, яркая, талантливая — зачем тебе работать? Почему нельзя найти себе мужа и спокойно жить в комфорте, не думать о том, как заработать? Я, может, плохо понимаю ваш мир, допускаю это. Но там, где живу я, такая, как ты, могла бы просто жить в богатстве и не знать, что такое каждый день работать, готовить, считать деньги и думать о том, как заработать на что-то, что захочется. — Он отталкивается от косяка, подходит ко мне и оказывается непозволительно близко — его дыхание касается моей шеи. Он не прижимается, нет, — просто опирается руками о столешницу по обе стороны от меня и смотрит в мои глаза, нависая надо мной всем своим немаленьким ростом. — Ты не должна тратить свою жизнь на подобное. Это неправильно. Можешь сказать, что я извращенец, что я эгоистичный, избалованный принц — говори что угодно. Но твои руки не должны работать. Руки такой девушки должен целовать её мужчина — и не позволять ей работать ради того, чтобы просто выжить.


Я непонимающе смотрю на него снизу вверх. Пытаюсь осознать, серьёзен ли он. Может, это шутка такая, дроуский юмор? Но нет — он совершенно серьёзно стоит, опираясь на руки по бокам от меня, нависает и говорит, что... что я достойна чего?! Сидеть красивой статуэткой на бархатной подушке?!


— Талис! Ты спятил? — Меня прорывает. — Мой мир — не твой! Я работаю в своё удовольствие, понимаешь? Мне нравится моя работа! Готовить я люблю — сама, своими руками! Мне не нужно сидеть в золотой клетке, ничего не делать и ублажать мужчину в перерывах между примерками платьев. Я не наложница! Отцепись от меня. И если уж на то пошло, то по твоей логике я тогда вообще не девушка, а мужчина в юбке — раз работаю и сама себя обеспечиваю!


Я с силой отталкиваю его, выключаю плиту и ухожу в комнату, хлопнув дверью чуть сильнее, чем собиралась. Сажусь на кровать и сижу несколько минут в звенящей тишине, пытаясь унять клокочущую внутри злость. Злость — и что-то ещё, чему я не хочу давать название. Обиду, наверное. Потому что на секунду, на одну крошечную секунду, когда он говорил про руки, которые должен целовать мужчина, — мне стало тепло. И вот за эту секунду слабости я злюсь на себя больше всего.


Дверь тихо открывается. Дроу заходит в мою комнату — осторожно, без своей обычной вальяжности. Он садится рядом на кровать, оставив между нами расстояние, и, не глядя мне в глаза, говорит:


— Я не думал, что это похоже на золотую клетку. Мне искренне казалось, что это описание идеальной жизни — жизни, которой достойна женщина. А ты говоришь, что для тебя это отсутствие свободы. — Он замолкает, подбирая слова, и это так на него непохоже — он, всегда такой уверенный, сейчас словно идёт по тонкому льду. — Майя, ты правда не хочешь, чтобы мужчина был готов делать для тебя всё? Почему ты так отвергаешь подобное? Я думал, женщинам нравится, когда мужчина готов оградить любимую от трудностей и сдувать с неё пылинки. Объясни мне. Мне нужно понять, как это работает и как ты мыслишь. Я хочу понять.


Я делаю глубокий вдох. Злость понемногу отступает — потому что он не издевается. Он действительно не понимает и действительно хочет разобраться.


— Я хочу видеть рядом мужчину. Хочу, чтобы он заботился, — тут ты прав. Но я не нуждаюсь в том, чтобы меня ограждали от чего-либо, не спрашивая моего мнения. Понимаешь разницу? Забота — это когда спрашивают, что мне нужно. А клетка — это когда решают за меня, пусть даже из лучших побуждений. Я люблю свою работу. Мне комфортно, когда я сама зарабатываю, когда я знаю, что ни от кого не завишу. Мне нравится готовить — не потому что должна, а потому что хочу. Да, для тебя это дико, для меня — нормально. Но мне не нужно, чтобы мужчина относился ко мне как к красивой кукле, которая радует глаз и греет постель. Я хочу быть личностью в отношениях. Мне нужно оставаться собой и делать то, что мне хочется, а не то, что одобрит мужчина. И если посыл именно такой — «сиди красивая и молчи», — то мне не нужен такой мужчина, ради которого я должна гробить свою привычную жизнь.


Талис слушает молча, не перебивая. Потом смотрит на меня долго-долго — и в его алых глазах что-то меняется, будто внутри него перещёлкивается какой-то механизм. Он наклоняется и целует меня в макушку — легко, почти невесомо, и шепчет в волосы:


— Прости. Не подумал, что это выглядит так.


Он отсаживается, давая мне свободу и пространство, — и от этого простого жеста в груди что-то предательски сжимается. А я поднимаюсь и ухожу на кухню доготавливать еду на весь день. В квартире повисает гробовая тишина — не враждебная, а какая-то задумчивая, тяжёлая. Талис погряз в своих мыслях, сидя в комнате, а я раскладывала еду по контейнерам и не знала, как реагировать на всё, что происходит между нами.


Он словно пытается мне понравиться. Словно хочет от меня большего, чем дружбы, большего, чем провести одну ночь и забыть. И я не понимаю, как он себе всё это представляет: я человек, он — дроу. Он проживёт века, а я постарею быстро, сгорю, как спичка, на фоне его бесконечной жизни. Да, он, судя по всему, готов и обеспечить меня, и оградить от любых трудностей, хоть и не всегда понимает уклад моей жизни, — но что дальше? Мне очень хочется спросить его о чувствах напрямую. Спросить — и услышать ответ. Но я боюсь. Страх парализует меня каждый раз, когда я думаю о том, что могу ему нравиться по-настоящему. Что это не игра, не скука раненого принца, запертого в чужом мире.


Я готова сбежать от его общества на все эти рабочие дни — лишь бы не вести диалог о чувствах, лишь бы не чувствовать, как его руки прикасаются ко мне, как его дыхание щекочет шею. Я слишком сильно к нему привыкаю. Привязываюсь. Прикипаю. Мне кажется, что это ненормально — так привыкнуть к мужчине за два дня. Два дня, господи, всего два дня — а я уже знаю, как он дышит во сне, как хмурится, когда думает, как улыбается уголком рта, когда я ворчу. Мне странно всё это и страшно, потому что я понимаю: дальше будет только тяжелее. Мне безумно хочется узнать, что такое близость с таким мужчиной, — и я не могу себе этого позволить. Мы разных видов, из разных миров, мы по-разному мыслим и по-разному живём. Мне нельзя к нему привыкать. А ему нельзя ко мне прикасаться — иначе я за эти дни просто расплавлюсь и сама полезу на этого мужчину, наплевав на все свои разумные доводы.


Господи. Мне срочно нужен мужчина и разрядка — или я изнасилую безумно красивого дроу и при этом рискну в него влюбиться. И неизвестно ещё, что из этого страшнее.

## Глава 7. Не отталкивай.

С работы я вернулась выжатая как лимон.


Клиентов в тот день было слишком много — они шли потоком, один за другим, без пауз и передышек. Я любила своё дело — правда любила: любила делать людей чуть красивее, чем они пришли, горела пирсингом, иглами, звоном инструментов, чужими историями, которые мне рассказывали, пока я работала. Люди вообще охотно раскрываются, когда ты держишь возле их лица иглу — то ли от доверия, то ли от нервов. Но даже самое любимое дело способно вымотать до звона в ушах, а люди в тот день утомили меня окончательно и бесповоротно.


Заработала я, к слову, прилично. И всё же домой идти не хотелось.


Потому что дома меня ждал он.


Мужчина, который разжигал в моей груди огонь и никак — ну вот совсем никак, ни в какую — не желал принимать мой отказ. Мужчина, для которого слово «нет» было, судя по всему, не ответом, а началом переговоров.


Но идти всё-таки пришлось. Кормить его было надо. И посмотреть, как заживает рана, тоже. Врачебный долг, ничего личного — так я себе это объясняла, и получалось у меня, честно говоря, всё хуже.


По пути я заглянула в магазин и купила ему футболку и шорты — чёрные, простые, на глаз прикинув размер, — чтобы он больше не разгуливал по квартире в том виде, в котором разгуливал, и не смущал меня. А потом застыла у витрины с платьями.


И взяла себе одно. Шикарное, серебристого цвета, с разрезом на бедре и весьма — весьма — глубоким декольте.


Зачем оно мне, я и сама не знала. Носить его было некуда, повода не предвиделось, а цена кусалась. Но оно влюбило меня в себя с первого взгляда, и спорить с этим было бесполезно. Я вообще в последнее время подозрительно легко влюблялась во всё серебристое.


Об этом я предпочла не думать.


Стоило мне зайти домой, как Талис поднялся навстречу — уже без вчерашней осторожности в движениях, почти легко. Покосился на пакеты, но спрашивать не стал.


— Выглядишь уставшей. Ты поздно вернулась. Всё хорошо? — В голосе была… забота? Настоящая, неподдельная, чуть неуклюжая. Мне всё больше начинало казаться, что этот мужчина и вправду учится заботиться о ком-то. Учится неумело, на ощупь, как человек, который никогда раньше этого не делал и теперь собирает навык по кусочкам, глядя на меня.


— Да. Просто много работы было. — Я стянула кроссовки, бросила пакеты у шкафа и пошла на кухню — разогревать нам ужин. — Талис, а как рана? Болит? — спросила я между делом, ставя порцию в микроволновку.


— Уже нет. Беспокоишься? — Он прошёл следом, сел за стол и посмотрел на меня выжидающе, сложив руки перед собой. — Ты только что пришла с работы. Уставшая. Голодная, наверняка. А тебя волнует не собственный отдых, а моя рана и то, не голодный ли я. Тебе не кажется, что ты заботишься обо мне как моя женщина, а не как человек с улицы, который просто подобрал раненого?


— Талис. — Я обернулась и посмотрела на него в упор. — Не затевай снова этот разговор. Мы всё решили. Не надо опять говорить мне о том, что ты хочешь чего-то большего.


На этом диалог оборвался — как ножом отрезало.


Мы оба сели за стол недовольные и в тишине жевали ужин, старательно глядя каждый в свою тарелку. Он перегибал палку. Я бесилась. Но он упорно не отступал — с каким-то спокойным, тягучим, поистине королевским упрямством, от которого хотелось то ли ударить его чем-нибудь тяжёлым, то ли сдаться к чёртовой матери. Третьего варианта моя уставшая голова не предлагала.


После ужина Талис попросился в душ. Но попросился не так, как обычно просят.


Я собирала тарелки со стола, стоя к нему спиной, когда он подошёл неслышно — вот ведь дроу, ни одна половица не скрипнула — и обнял меня. Со спины, тепло, тяжело, уверенно, всем собой. И томно, у самого уха, так что дыхание коснулось кожи, попросил объяснить ему, как пользоваться душем.


Мои щёки заалели мгновенно — предательски, жарко, до кончиков ушей. И самое обидное — он это видел. Он заранее, ещё до того как подойти, знал, какой будет моя реакция. Просчитал. И всё равно сделал. А может, именно поэтому и сделал.


Да, я всё понимала: он не принял мой отказ. Я ему нравилась — это читалось в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждой его наглой выходке. Но он попросту игнорировал ту стену, которую я так старательно, кирпичик за кирпичиком, между нами выстраивала. Как баран — упрямо, лбом — пробивался сквозь неё и тянул ко мне свои загребущие руки. Словно так и должно было быть. Словно иначе и быть не могло, а все мои возражения — досадная погрешность, которую он великодушно не замечал.


Он будто в упор не видел никакой проблемы в том, что мы разного вида, что у нас разный срок жизни, разные миры, разное всё. Талис просто делал то, что хотел, — так, как привык делать всю жизнь. Но мягко. Терпеливо. Словно приручал дикого зверя в моём лице: без резких движений, с открытой ладонью, день за днём сокращая дистанцию. Хотел, чтобы я наконец перестала скалиться. Доверилась. Дала почесать у себя за ушком.


Возможно, я и вправду была похожа на дикую пантеру — ту, что скалит зубы и всегда готова отразить натиск. Ту, что, скрипя зубами, раз за разом отбрасывала его руки и шипела, хотя когти в ход почему-то так ни разу и не пустила.


Но даже у меня не было столько терпения. У него — было. И это пугало больше всего.


Стоило мне подумать, что этот мужчина сейчас выйдет из душа в одном полотенце, с мокрыми волосами, со своей серебристой кожей в каплях воды, — как внизу живота всё стягивалось в тугой горячий узел, а пресс напрягался сам собой, без спроса, как на последнем подходе.


Это было как наваждение — чувства, которые он во мне разжигал. И я не могла даже сопротивляться толком, потому что — вот в чём был весь ужас — я не хотела его отталкивать. Я привыкала к нему. К его шагам в квартире, к его голосу, к его наглым рукам и внимательным глазам. Я хотела дать зелёный свет — и только жалкие остатки здравомыслия ещё держали меня за руку, как подруга, оттаскивающая от края.


Хотя всё моё естество давно было готово. Пусть на один раз. Пусть на одну-единственную ночь. Но хотя бы раз ощутить этого невозможного, идеального мужчину так близко, как только можно.


«Так, Мая, очнись. Ты не можешь пускать слюни на дроу».


Но если мне нельзя пускать на него слюни — то почему ему можно лапать меня без малейшего зазрения совести и провоцировать по десять раз на дню? Где справедливость, я спрашиваю?


Справедливости не было. Был Талис.


Я проводила его в ванную, показала, что и где включается, где горячая, где холодная, вручила полотенце и новую одежду и сбежала в комнату — именно сбежала, по-другому это было не назвать. За стеной шумела вода. А я сидела на кровати и боялась того, что творилось у меня в душе.


Он словно вирус проникал в мою кровь — без симптомов на ранней стадии, без шансов на лечение — и занимал собой все мои мысли, одну за другой, как города.


Чёртов дроу.


Чёртовы чувства.


Вышел он минут через двадцать — довольный жизнью, чистый, распаренный. Вытирал полотенцем длинные волосы и был одет в новую одежду: чёрную футболку и чёрные шорты. С размером я угадала — сидело всё так, что лучше бы не угадала.


Он сел на кровать рядом со мной. Я хотела отодвинуться — привычно, на автомате, — но он не дал. Нагло, спокойно, как нечто само собой разумеющееся, притянул меня к себе, обнял, прижал к груди. Он был ещё тёплый и чуть влажный после душа, от него пахло моим гелем и моим шампунем — и от этой мелочи, от этого «моим», что-то внутри предательски дрогнуло. Он смотрел мне в глаза сверху вниз так, будто я не просто ему помогаю. Не просто спасла. Не просто приютила на две недели.


Это было нечто большее.


Словно он видел во мне кого-то важного. Своего. Любимого.


— Мая, — тихо сказал он, и моё имя в его исполнении прозвучало как что-то ценное. — Не отталкивай. Дай мне шанс. Ты волшебная. А я бедовый дроу, который не хочет тебя отпускать. И не отпустит, если честно.


Он прижал мою голову к своей груди и просто держал так — несколько минут, молча. Под моей щекой размеренно и сильно билось его сердце. Мы слушали, как бьются сердца друг друга, и, кажется, оба дышали через раз, боясь спугнуть.


Словно то, что жило в его душе, и то, что жило в моей, было одним и тем же — одной болезнью на двоих, одним наваждением. И если он отравил мою кровь чувствами — то, похоже, и я отравила его. Взаимное заражение. Медицина такое не лечит.


Он вдыхал запах моих волос — я чувствовала это по тому, как он дышал. Я чувствовала его сильные руки, обнимавшие меня так, словно я могла раствориться.


Когда он наконец меня отпустил, то с улыбкой — довольной, тёплой, без единой капли привычной наглости — лёг на кровать. За окном уже почти стемнело; на часах было около одиннадцати.


Я ушла переодеваться, вернулась и легла рядом. Как ложилась все эти дни — на своей половине, спиной, с соблюдением государственной границы.


Граница продержалась секунд десять.


Талис развернул меня к себе — мягко, но не оставляя вариантов. Долго смотрел мне в глаза, и в полутьме его фиолетовые глаза казались почти чёрными, глубокими, как омут. А потом нагло прижался губами к моим.


Я хотела оттолкнуть — честно хотела, даже положила ладони ему на плечи, уже напрягла руки. Но он не дал. Он углубил поцелуй, опустил горячую ладонь на мою талию и целовал — отчаянно, голодно и при этом невыносимо нежно, так, как не целуют из простого желания. Так целуют, когда боятся потерять.


Это было слишком приятно. Слишком правильно. Его язык просился в мой рот, руки на плечах уже не отталкивали, а держались.


И я сдалась.


Ответила на поцелуй.


Бороться с этим мужчиной я больше не могла — ни силами, ни желанием. Он меня приворожил. Я даже была почти уверена, что он что-то сделал, — что здесь замешана магия, какое-нибудь дроу-колдовство, зелье, подмешанное в ужин, который, вот ирония, готовила я сама. Мне очень хотелось так думать. Отчаянно хотелось. Потому что иначе пришлось бы признать, что никакой магии нет — что это моё собственное мягкое, глупое, никем не защищённое сердце ответило на его красоту, на его упрямство, на его неуклюжие, трогательные попытки стать мягче. Ради меня.


Мои руки сами оплели его шею, пальцы зарылись во влажные ещё волосы. И этот поцелуй становился чем-то большим, чем просто романтичный жест, — договором, подписанным без слов.


Словно он обещал не отпускать меня. Никогда. А я — словно и сама хотела, чтобы он стал моим. Со всеми вытекающими.


Два собственника. Два психа. Два упрямца в одной квартире на девятнадцатом этаже. За несколько дней мы умудрились разжечь обоюдный пожар — и теперь, вместо того чтобы тушить, старательно подкидывали в него дрова и любовались, как красиво он горит. Пожарных можно было не вызывать. Поздно.


Оторвались мы друг от друга, только когда губы начали неметь и пересохли окончательно. Тяжело дыша, лбами почти соприкасаясь, посмотрели друг другу в глаза — и в этом взгляде было обоюдное, зеркальное отражение всего, что мы так долго друг от друга прятали.


— Моя. — Он сказал это тихо, с довольной хрипотцой, и это прозвучало не вопросом и не просьбой. Утверждением. — Ты ответила. Всё, Мая. Я тебя не отпущу. Сделаю всё, чтобы ты была со мной.


Он удовлетворённо уткнулся мне в макушку и сплёл наши пальцы — неторопливо, по одному, словно закреплял результат.


— Талис. Ты сволочь. Знай это.


Он рассмеялся — низко, грудью, так что я почувствовала этот смех щекой.


И — вот что удивительно — он не требовал большего. Не склонял к продолжению, не пускал руки дальше дозволенного, хотя я почти ждала этого. Словно ему было достаточно и этого — поцелуя, сплетённых пальцев, маленького шанса на что-то большее, чем быть просто спасённым. Словно он умел ждать. Королевская выдержка, будь она неладна.


А я засыпала в его горячих объятиях и думала о том, что мне спокойно. Впервые за очень долгое время — по-настоящему спокойно. Тепло. Приятно. И что убежать от этого чёртового бедового принца я больше не смогу — да и, если совсем честно, бежать больше не хотелось.


Он был большой. Большие руки, широкая грудь, длинные волосы, рассыпавшиеся по подушке — по моей подушке. И я точно знала — не глядя, спиной, кожей, — что он улыбается. И что в его глазах сейчас нет простой животной похоти. В них было что-то глубже, серьёзнее, настоящее. Хотя мне всегда казалось, что у такого, как он — высокомерного, избалованного, выросшего среди интриг, — подобных чувств вообще не должно быть в комплектации.


Оказалось — есть. Просто глубоко запрятаны. Просто никто раньше не искал.


Я отдалась моменту. Заснула, чувствуя, как сплетены наши пальцы, как он прижимает моё тело к своему — бережно, как что-то ценное, — и как мы оба слышим друг друга сквозь кожу, сквозь дыхание, сквозь подступающий сон.


Ни ему, ни мне не хотелось разрушать этот почти священный момент, когда наши души — его, тёмная и колючая, и моя, уставшая и слишком мягкая, — стали вдруг чем-то общим. Одним на двоих.


Так было правильно.


Эта мысль пришла мне в голову уже на самой границе сна — и я с ней согласилась, не споря. Это было правильно. И в ту минуту было совершенно неважно, что он дроу, а я человек. Что у него впереди столетия, а у меня — жалкие человеческие десятилетия. Что его мир за гранью, а мой — вот он, за окном, шумит ночной Москвой.


Важно было только одно: что наши сердца в этот миг бились друг для друга.


И, засыпая, я так и не вспомнила про заклинание, которое повторяла себе в лифте.


Наверное, потому что оно уже не действовало.


## Глава 8 Гость и поцелуй.

Утром я проснулась от того, что услышала какой-то шум и почувствовала сквозняк — холодный, живой, будто в комнате распахнули не окно, а целую дверь в другое место. Кое-как разлепив глаза, я застыла.


В моей квартире стоял кто-то. Не человек.


Он был пугающим, огромным — и он странно смотрел на меня. На меня в объятиях Талиса, который прижимался ко мне со спины и обнимал за талию, видимо, боясь даже во сне, что я могу сбежать.


Это был демон или кто-то вроде него. Он молча прислонился бёдрами к столу, сложил руки на груди и с хитрой улыбкой разглядывал нас — меня и дроу, который всё ещё не проснулся и сопел мне в затылок, как ни в чём не бывало.


Мужчина был странным. Высокий — выше двух метров, так что моя кухонная лампочка оказалась где-то на уровне его виска. На голове небольшие рога, тёмные, гладкие, чуть загнутые назад, как у молодого барана, только изящнее. Одет он был только в кожаные штаны и кожаную жилетку на голое тело, очень широкий в плечах и мощный — он выглядел как тот, кто голыми руками ломает рёбра и сворачивает шеи, даже не запыхавшись. Длинные светлые волосы до середины спины, слегка вьющиеся, лежали свободно, будто он только что тряхнул головой после долгой дороги. Глаза жёлтого цвета — и это одновременно притягивало и пугало. Черты лица миловидные, мягкие и в то же время хищные: острый подбородок, высокие скулы, прямой нос, высокий лоб.


И самое главное — он смотрел на Талиса не с желанием убить или покалечить, а с каким-то живым, почти детским интересом.


То, что этот мужчина явился по душу бедового ушастика, я поняла сразу.


Его движения были свободными, расслабленными, без единой лишней мышцы напряжения. Он изучал меня в руках Талиса, но изучал не как игрушку и не как интересную девушку для постели. Он изучал меня как учёный — ему словно было по-настоящему любопытно, что здесь произошло и как принц дроу оказался в постели земной девушки, под пледом с котиками, в квартире с обоями в мелкий цветочек.


— Талис, проснись! Бедовый, ты меня слышишь?! А ну встал! — я ударила его локтем по здоровому боку, под рёбра, и он наконец открыл глаза.


— Мая, что случилось? Я тебя придавил? — он ещё не понял, что происходит и почему я его так грубо разбудила, но уже был готов извиняться или просто затискать меня в руках, чтобы я не злилась.


— Я, конечно, всё понимаю. Ты решил повзрослеть и наладить личную жизнь, но твои братья, между прочим, уже мысленно пируют на твоих поминках. — Голос был басовитый, грубый, и принадлежали эти слова тому самому странному пугающему мужчине, который с интересом взял со стола набор игл — я вчера после работы достала его из сумки и оставила там. — Интересные иглы. А они зачем? И почему так много? На швею ты не похожа, да и ушка для нитки у них нет. Давненько я не бывал на истинной земле… Занятная квартирка. Как зовут это нежное создание с такой яркой внешностью?


Он покрутил иглу в пальцах и та выглядела в его руке как соломинка.


Талис освободил меня из объятий, и я села на кровати, судорожно натягивая одеяло до подбородка. Незваный гость был настроен явно миролюбиво — он даже отступил на шаг, будто давая мне пространство, и это неожиданно успокоило больше, чем любые слова.


Зачем он пришёл? Очевидно же. Он пришёл за Талисом. Раз они знакомы и не пытаются убить друг друга, значит, он явился вернуть дроу обратно в его мир.


В сердце защемило — тонко, противно, будто иглой между рёбер. Я думала, у меня с ним ещё есть время. Познакомиться, узнать друг друга лучше, привыкнуть к тому, что по моей квартире ходит остроухое чудо из другого мира, ест мои макароны, ворчит на телевизор и называет мою кофеварку «алхимическим недоразумением». А времени, выходит, не осталось совсем.


Поджав губы, я хотела встать, но Талис обвил меня руками за пояс и не дал пошевелиться.


— Мая, что ты уже успела себе придумать? Я тебе сказал: я тебя не отпущу. Ты моя. — Он легко поцеловал меня в шею и уткнулся лбом в мои спутанные волосы. — Люций, почему ты здесь?


— Ты сейчас серьёзно? Я твой друг! Я искал тебя по всем мирам несколько дней. Думал, найду уже только труп, а застаю тебя в обнимку с земной девушкой — и ты ещё и права на неё заявляешь. Так что, как минимум, я хочу знать, что это за милое создание. А как максимум — тебе надо обратно в Эстер. Твоя сестра плачет, и успокоить её никто не может.


Талис ощутимо напрягся. Я почувствовала это спиной — как каменеют его руки на моей талии.


— Обратно? Не хочу. У меня рана ещё не зажила. Передай сестре, что я жив, со мной всё в порядке, а потом я расскажу ей интересную историю и подарю что-нибудь милое. — Талис отпустил меня, встал, потянулся и чуть приспустил шорты, открывая бок. — Хорошо видишь? Это рана. Рана от клинка. Они целились убить! Два моих родных брата ранили меня и вышвырнули на землю — туда, где я диковинка, где магии нет в нужном количестве и где я должен был сдохнуть, как шавка в подворотне. Думаешь, я рвусь обратно?! — сжав кулаки, он шагнул к Люцию.


Шов, который я накладывала дрожащими руками при свете настольной лампы, темнел на смуглой коже неровной строчкой. Люций посмотрел на него внимательно, без улыбки, и на мгновение мне показалось, что в кухне стало холоднее. Жёлтые глаза сузились, и я поняла, что этот шутник действительно умеет быть другим.


— О как! А вот это уже интересно. Эту историю я хочу услышать полностью, от начала и до конца. — Улыбка вернулась на его лицо так же быстро, как исчезла. — Милое создание, где тут можно упасть с комфортом?


Он посмотрел на меня своими жёлтыми глазами, а я вздохнула, натянула на себя первую попавшуюся футболку, подошла и взяла Талиса за руку. Его пальцы были горячими и всё ещё сжатыми в кулак.


— Пожалуйста, успокойся. Талис, ты живой, всё хорошо. Не нужно злиться.


Он посмотрел на меня, медленно разжал кулаки и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня каждый раз что-то переворачивалось в груди.


— Поцелуешь — перестану злиться, — и наклонился ко мне.


— Это шантаж! — он беззастенчиво манипулировал мной, но я позволила это и чмокнула его в губы. — Всё, топай на кухню, там удобнее разговаривать.


— Слушаюсь, — покладисто отозвался он и пошёл на кухню, по пути потрепав меня по волосам.


Я поплелась следом, а демон за нашими спинами с интересом протянул:


— А мило вы вместе смотритесь. Даже удивительно, что ты сумел побороть свою гордыню и ведёшь себя с человеком не как принц, а как обычный дроу. Малышка, если что — обращайся, я могу подсобить и научить, как его правильно бить, чтобы мозги вставали на место, когда его заносит.


— Люций! — рычит Талис, а я смеюсь. Смеюсь впервые за это утро, и напряжение отпускает шею.


— Я о девушке беспокоюсь. Потеряешь ещё такое сокровище.


На кухне он устроился на моём хлипком табурете так осторожно, будто боялся сломать его одним весом, и, кажется, не зря боялся. Табурет жалобно скрипнул, но выдержал. Я поставила чайник — просто потому, что не знала, что ещё делать с демоном на своей кухне в семь утра.


— А неплохой запах. На истинной земле сигареты весьма грубые, а это явно что-то повкуснее. — Наглый демон взял со стола пачку фиолетового «Винстона» и покрутил её в пальцах, разглядывая, как диковинку.


— Мая, знакомься. Это мой лучший друг Люций. И прости за эти слова, но этот несносный любитель шуток — будущий принц рода Титанов с примесью крови демонов.


Я удивлённо подняла бровь. Это — принц? Вот этот шутник, у которого ни капли серьёзности, реально будет кем-то править?


— Прошу прощения, что не представился сам. Да, я будущий король своих территорий. И нет — я умею быть серьёзным, когда этого требует ситуация. Но зачем мне серьёзность, если я вижу милую девушку в объятиях грозного принца дроу, и он к ней явно неровно дышит? Я не могу быть серьёзным. Особенно понимая, что ты, дружище, рассчитывал провести с девочкой ещё недельку.


Как ни странно, этот огромный пугающий мужчина оказался весьма дружелюбным и совсем не глупым. Он не говорил лишнего, шутил, точно зная, где проходит граница, и ни разу не переступил её — ни взглядом, ни словом. Он казался умным, просчитывающим наперёд — и явно был готов поддержать Талиса в его стремлении завоевать моё сердце.


— Талис… Что будет дальше? Тебе ведь надо вернуться, — тяжело спросила я, ставя перед ними кружки.


— Дальше будет жизнь! Я вернусь домой, закрою все дела — и вернусь обратно к тебе. Я не забираю свои слова назад. Я обещал тебе свидание, ресторан и тебя в вечернем платье. И это будет.


— Ой, как мило. Он уже всё распланировал. Почти завидую. — Люций отпил чай из кружки, поморщился, добавил три ложки сахара и отпил снова, уже с одобрением. — А теперь давай к истории. Что случилось?


— Всё было как обычно. Сидели, решали проблемы с поставками продовольствия. Зашла речь о том, кому отец собирается передать трон. Устроили скандал, и «братики» решили устранить помеху на пути к власти. Обнажили мечи… В общем, затянулось всё, но их было двое, а я один. Поймали в ловушку со спины, ранили в живот. Я, кажется, зацепил младшего куда-то в грудь, старшему раздробил кости на запястье — и экстренно переместился. Артефакт работает непредсказуемо, вот меня и закинуло на землю. Там я уже мысленно прощался с жизнью в грязной подворотне. В таком полумёртвом состоянии меня и нашла Мая, моя спасительница.


— Погоди… Она что, реально смогла тебя спасти? — Люций перевёл на меня взгляд с нескрываемым восторгом. — Только не говори, что она сама тебя сюда притащила.


— Да, Люц. Она меня притащила к себе и сама зашила рану. Я рассчитывал провести здесь дней десять, восстанавливаясь. А как ты меня нашёл?


— Вау. Моё почтение и уважение. Дотащить эту тушку, да ещё и зашить рану… Ты, кажется, волшебница. — Он покачал головой, разглядывая меня так, будто я была редким артефактом, найденным в пыли. — А нашёл по твоим кольцам. Я ещё в прошлом веке привязал к нескольким из них маячки для поиска — чисто ради безопасности. Пришлось повозиться, чтобы понять, какое кольцо было на тебе в момент перемещения. Ритуалы поиска, сам знаешь, дело не пяти минут, а на каждое кольцо ритуал нужен отдельный. Потому и задержался. Ну что ж, значит, всё хорошо: рана заживает, ты нашёл милую девушку. Осталось дождаться, что будет с троном. Ты ведь в курсе, что до коронации твоей спасительнице нельзя отсвечивать в нашем мире?


— Вот ты плут. Знаю. Родители не примут такой выбор. Сам знаешь, они уже каждому из принцев подобрали эльфийку или дроу — на выбор, так сказать. — Он притянул меня к себе, пересаживая на колени, и я не стала сопротивляться. — Не хочу эльфийку или дроу. Хочу кого-то с розовыми волосами, крепким телом и иголками.


— Решительно. Значит, ты дождёшься коронации, а потом вы вместе решите, что делать дальше. Идея неплохая — риски ты минимизируешь. Твои родители будут не в шоке, а в ярости от такого выбора: дроу не положено выбирать себе людей. Но правителей это не касается — на троне ты сам себе хозяин, и я понимаю, почему ты решил поступить именно так. — Люций поставил кружку, поднялся, и кухня сразу стала вдвое меньше. — Собирайся, я тебя перенесу. Трикстеров сам напрягу — найдут тебе нужное кольцо для переноса.


Я почувствовала, как руки Талиса на моей талии сжались чуть крепче.


— Прости, Мая. Мне надо уйти. Но обещаю: через неделю вернусь. Люций, найди мне валюту этого мира. Много. Я заплачу золотом.


— Как скажешь. Поднимайся, выпускай девушку из объятий, нам пора. А вам, миледи, моё уважение. Надеюсь, у нас ещё будет возможность подружиться. Давно люди не удивляли меня так приятно.


Талис выпустил меня, и я встала. Он поднялся следом — высокий, тёплый, живой, с моим неровным швом на боку, — и на секунду просто застыл, глядя на меня сверху вниз, будто запоминал. Будто складывал в память каждую мелочь: спутанные с ночи розовые пряди, растянутую футболку, босые ноги на холодном линолеуме, мою упрямо поджатую губу.


А потом взял моё лицо в ладони.


Ладони у него были огромные и горячие, с мозолями от рукояти меча, и в них моё лицо утонуло целиком. Большим пальцем он провёл по моей щеке — медленно, почти осторожно, совсем не так, как всё остальное, что он делал в моей квартире эти дни: не нагло, не с наскока, не с той принцевой уверенностью, от которой хотелось стукнуть его полотенцем.


— Ты моя. Своё я никому не отдам. Жди. Я вернусь скоро — готовь платье. Я сделаю наше свидание лучшим в твоей жизни, и ты будешь самой счастливой девушкой в двух мирах. — Он наклонился ниже, так, что я почувствовала его дыхание на своих губах, и добавил тише, только для меня: — И не смей думать, что я не приду.


— Талис…


— Не смей, — повторил он. — Я слышу, как ты думаешь. Прекрати.


И поцеловал.


Он целует меня так, как будто у него отбирают что-то своё — и он успевает забрать это первым. Его губы накрывают мои, жадно, без всякой вежливости, язык нагло врывается в мой рот и сплетается с моим, и я забываю, что в двух шагах от нас стоит двухметровый демон, что в моей кухне мерцает дыра в другой мир, что мне через час на работу. Я вообще всё забываю.


Его руки соскальзывают с моего лица вниз — по шее, по плечам, — и обнимают за талию так, что мои пятки отрываются от пола. Он поднимает меня легко, как будто я ничего не весю, как будто это не он двое суток лежал на моём диване белый, как простыня. Я хватаюсь за его плечи, комкаю пальцами ткань, потом лезу выше, в волосы, и он глухо выдыхает мне в губы, когда я случайно задеваю кончик его уха.


— Мая, — предупреждающе выдыхает он куда-то мне в подбородок.


— Что?


— Не трогай ухо. — Голос у него хриплый, чужой. — Если ты сейчас ещё раз тронешь ухо, я не уйду. Вообще никуда не уйду. Пусть трон достаётся кому угодно.


Я трогаю. Конечно, трогаю.


И он рычит — низко, коротко, совсем не по-человечески, — и целует снова, глубже, откидывая мою голову назад, придерживая её ладонью, чтобы мне не было больно. Я чувствую вкус его языка, чувствую, как царапает губу его чуть заострённый клык, чувствую под своими пальцами бешеный, тяжёлый пульс на его шее — и понимаю, что мой стучит точно так же. Где-то на краю сознания царапается мысль, что у него ещё не зажил бок, что нельзя так, что он себе всё порвёт, — но он держит меня так уверенно, что мысль сдаётся и уходит.


За спиной раздаётся деликатное покашливание. Потом менее деликатное.


— Я, конечно, могу отвернуться, — сообщает Люций в потолок. — Я уже отвернулся, вообще-то. Но портал — не чайник, он не будет вечно тёплым. У меня в запасе минуты три, а потом мы либо идём, либо я его гашу и открываю заново, и тогда меня найдут раньше, чем тебя.


Талис не отвечает. Талис вообще, кажется, его не слышит.


— Талис, — я упираюсь ладонями ему в грудь. Слабо. Совсем не убедительно. — Тебя ждут.


— Пусть ждут.


— Тебя ждёт сестра. Которая плачет.


Это работает. Он замирает, прижимается лбом к моему лбу и стоит так, дыша тяжело, часто, и я чувствую, как под моими ладонями ходит его грудь. Потом опускает меня на пол — медленно, придерживая, пока я не нахожу равновесие, — и всё равно не отпускает, держит за талию обеими руками.


Когда он наконец разрывает поцелуй, перед глазами у меня уже плывёт пелена страсти, губы горят и, кажется, немного распухли, а колени ведут себя откровенно предательски. И я понимаю: продолжить нам никто не даст.


— Несколько дней, максимум пять — говорит он мне в губы. — Считай. Я буду считать.


— Иди уже, бедовый.


— Несколько дней, Мая.


Он отступает на шаг, и мои руки повисают в воздухе, глупые, пустые.


— Всё, я готов. Портал активирован. — Люций бесцеремонно берёт его за плечо и заталкивает в мерцающий проход, дрожащий в воздухе прямо посреди моей кухни, между холодильником и подоконником. Талис успевает обернуться в последний момент — и я вижу его лицо: злое, счастливое, обещающее. — Он вернётся, — бросает мне демон через плечо. — Он не обещает, если не готов отвечать за свои слова. Ещё увидимся. У тебя прикольный цвет волос. Очень ярко.


Он шагает вслед за Талисом, и портал исчезает — беззвучно, будто его и не было. Только сквозняк напоследок шевельнул занавеску и погнал по линолеуму мою тапочку.