# Протокол Эльдорадо

Илья Петров

2121 год. Вся обитаемая Вселенная принадлежит одной Корпорации. Она не воюет и не казнит — она считает. Видит каждый шаг, помнит каждый грош, заносит в графу каждый вдох. От неё нельзя спрятаться и с ней нельзя спорить. Обокрасть её невозможно — это знает любой.

Этого не знают только семеро.

Их план дерзок до безумия и держится на одной тайне, которой ни у кого больше нет. У них один заход и ни одного второго шанса. А машина, которую они собрались обнести, считает каждый их вдох — и умеет ждать.

Самый дерзкий налёт в истории начинается под синей лампой Нью-Москвы.

## Книга первая. Последняя капля

### Глава первая

В которой контрафакта нет, а контрафактом живут

В две тысячи сто двадцать первом году, при Галактической Сертификации и Едином Протоколе Безопасности, контрафактного топлива в обитаемой Вселенной, как сообщала корпоративная сеть, не осталось ни капли. Каждый бак теперь знал, что в нём налито, и каждая струя плазмы при горении честно докладывала бортовому ИскИну свой состав, происхождение и номер лицензии, а тот докладывал дальше — на серверы Корпорации, где всё это сверялось с реестром за одну сороковую секунды.

Это была официальная версия.

Топливом, между тем, продолжали разбавлять, бодяжить, подкрашивать и выдавать одно за другое — как разбавляют вино, молоко и оливковое масло с тех самых пор, как ими торгуют. Человечество вынесло заправки на орбиты газовых гигантов, научилось переливать изотопы через половину Галактики и выправлять бумаги каждому отдельному грамму — а отучить себя от тихой радости долить в дорогое дешёвого так и не сумело. Вопрос оставался один: сумеет ли дешёвое сойти за дорогое.

На станции Сильвестр-7 за то, чтобы сходило, отвечал человек по имени Вася — и, в сущности, больше никто.

Сама станция официально звалась орбитальным топливно-транзитным комплексом, а по-людски — Развязкой, потому что когда-то, при первых хозяевах, и была просто развязкой грузовых маршрутов на дальнем плече к Нептуну. С тех пор к ней приросло всё, что прирастает к месту, где останавливаются усталые люди с деньгами: топливный терминал размером с небольшую луну, ремонтный док, три гостиницы убывающей честности, игорный зал, кабак и второй кабак — для тех, кому в первом уже не наливают в долг. А поверх всего этого хозяйства вилось облако мелких личностей, которые ничего не строили и ничем не владели, а просто жили на станции, как живёт на крупной рыбе мелкая, но совершенно необходимая ей рыба-прилипала.

Вася был лучшей прилипалой Развязки.

Враньё было у Васи не ремеслом даже, а чем-то вроде дыхания — невольным и постоянным. Он привирал не одной Корпорации да заезжим капитанам, которых надувать сам бог велел, но и своим, и приятелям, и вовсе без корысти, для одной красоты, потому что голая правда казалась ему чем-то почти неприличным. На Развязке его за это не корили, а просто держали ухо востро: Васю любили, Васе наливали, но кошелька при нём не забывали, и даже Лазарь, души в нём не чаявший, в долг ему не давал — не из жадности, а чтоб не вводить человека в искушение.

По бумагам он значился вольным наладчиком — это такая профессия, которой нет, но без которой не обойтись. К терминалу он приписан не был, дока не держал, изотопов не качал и ни в одном реестре не упоминался, кроме штрафного. Зато стоило капитану заявиться с дешёвым палёным топливом в баке и надеждой проскочить сертифицированную трассу, где на въезде досмотр нюхает выхлоп и при первом подозрении глушит двигатели «ради сохранения гарантии», — и капитан шёл искать Васю. Вася находился.

Вся его профессия помещалась в нагрудном кармане — пузырёк мутноватой жидкости с напёрсток, заткнутый разбухшей деревянной пробкой. Три капли в бак, и грошовая плазма принималась светить так благородно, так породисто, с такими ровными фирменными метками, что досмотр умилялся и пропускал борт, как родного. Что именно он капает в чужие баки, не знал никто — включая, по чести говоря, самого Васю: рецепт достался ему от предшественника заодно с долгами и репутацией, а вникать в химию Вася полагал делом лишним, как полагает лишним вникать в анатомию курицы человек, торгующий яйцами.

И вот что важно понять про Васю прежде всего остального: вором он себя не считал — и не притворялся, а искренне не считал. Воры, по его твёрдому убеждению, сидели наверху: это они выдумали брать с живого человека деньги за невидимую метку в дыму, это они объявили честное палёное топливо «несертифицированным» и заставили полгалактики переплачивать за ту же самую энергию с фирменной наклейкой. А Вася — Вася просто пристроился. Нашёл в чужом заборе щель, сел в неё и сидел тихо, никому особо не мешая и беря по-божески. По его внутреннему уложению это было не воровство, а здравомыслие, и дурак тот, кто до щели не додумался, а додумавшись — постеснялся в неё сесть.

Делянка была его. Выслуженная. Честно занятая — тем, что он первым сообразил её занять.

Дурные вести на Развязке разносил Лазарь — не по злому умыслу, а по роду занятий: кабатчик первым узнаёт всё и первым же соображает, как на узнанном заработать. Заведение его, без вывески и без названия, помещалось в бывшем складском отсеке и держалось на одной синей лампе над входом: кому надо, тот знал, что синяя лампа — это Лазарь. Внутри пахло пережжённым синтетическим жиром и грошовым куревом, под низким сводом висел сизый слой дыма, ровный, как порода в разрезе, а сам хозяин — тощий, желтолицый, с руками в застарелых ожогах, памяти о двадцати годах у корабельного камбуза, откуда его в конце концов списали за длинный язык, — протирал стакан тряпкой, которая пачкала надёжнее, чем мыла. Стакан был чист давно. Тряпка возила по нему просто для порядка, пока единственный живой глаз Лазаря обмерял вошедшего.