# Князь тишины. Том 2

Андрей Посняков, Тим Волков

Меня, Императора Российской Империи Александра I, убили! Но вместо забвения я возродился в теле сына декабриста, выпускника провинциальной гимназии, изгоя без друзей и связей. Постой... Если я тут, тогда кто же сейчас там, на троне?

30-е годы 19 века. Магическая Российская Империя отгородилась Стеной от территории Тьмы, охватившую всю Сибирь. Там – самое черное колдовство, запретная магия на людской крови, и самые мерзкие силы, некие темные сущности, желающие захватить весь мир. До заветной цели им остаётся последний шаг.

Но на их пути встаю я - тот, кто познал тишину смерти, ее повелитель и князь!

## Глава 1

— Павел Ильич! — Я легонько встряхнул его за плечо. — Держись!

Пристав застонал, его веки дрогнули. Сознание возвращалось, и слава богу. Но времени на совсем не оставалось. Что-то происходило. Что-то нехорошее. И я это чувствовал.

— Где… — Воскобойников огляделся.

И тоже почувствовал густые темные эманации.

Воздух сгущался, наполняясь запахом озона и… чего-то еще, что совсем мне не нравилось. Знакомый, отвратительный запах черной магии, но в тысячу раз мощнее.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально… Живой… А эти твари?

— С ними разобрались. Пошли, скорее!

Мы вышли из пещеры.

Угрюмово… Вот уж действительно говорящее название для деревеньки! Дождь, которого и в помине не было пять минут назад, уже вовсю хлестал в лицо ледяными иглами.

Я поднял голову. Небо почернело, расползаясь от вершины скалы, под которой мы стояли. Тучи, словно по чьей-то адской воле, клубились, сбиваясь в гигантский, медленно вращающийся вихрь. Его центр нависал прямо над поселением.

— Что за черт… — хрипло выдохнул Воскобойников.

— Ловушка, — сквозь зубы процедил я. Мои внутренние «антенны», чувствительные к искажениям реальности, визжали от боли. Хватило и секунды, чтобы понять, что случилось. — Те твари… их не просто так прислали сторожить это сатанинское место. Они были сигнальными маяками.

— Как это? — не понял Воскобойников.

— Мы их уничтожили — и включили сирену. Теперь их хозяин знает, где мы, и не хочет, чтобы мы ушли.

— И что же, дождик, по его мнению, остановит нам? — усмехнулся Павел Ильич, но тут же смолк.

С низким, нарастающим гулом, будто гигантский камень терся о другой камень на небесной тверди, поднялся ветер. Сначала это был лишь резкий порыв, сорвавший с меня фуражку. Через несколько секунд он превратился в сплошной, воющий поток, вырывавший с корнем кусты и гнущий вершины молодых елей.

— Скорее! К трициклу! — закричал Павел Ильич, перекрывая вой стихии.

Мы бросились бежать вниз, к опушке, где оставили транспортное средство. Сделать это оказалось не так-то просто. Ветер бил в лицо и в грудь, пытался опрокинуть, повалить с ног. Мелкие камни и щепки летели, как пули. Добежать удалось чудом.

Трицикл стоял, безнадежно поваленный набок могущественным шквалом. Стекло коляски разбито. Попытка завести мотор не увенчалась ничем — магический двигатель лишь выдавил из себя клубок искр и захлебнулся. Эфир вокруг был слишком густым, искаженным. Магия шторма глушила любую попытку технологического или магического действия.

— Пешком! К деревне! — решил Воскобойников. — Переждем в избе!

Это было единственное разумное решение.

Мы побежали в Угрюмово под аккомпанемент первой раскатистой грозовой дроби. Молнии, багрово-лиловые, начали бить в поля вокруг села, очерчивая его огненным частоколом. С неба посыпался град — угловатый, острый, как осколки стекла. Он зазвенел по крышам, выбивая остатки стекол в окнах.

Деревня уже была в панике, но панике странной, затхлой. Люди заперлись по избам, словно привыкшие к таким необычным природным явлениям. Сквозь запертые ставни доносился приглушенный плач, молитвенные песнопения на древний, непонятный лад.

Мы ворвались в первую же избу, ту самую, где жил писарь Микола. В сенях нас встретила та самая злющая тетка. Ее лицо было теперь пепельно-серым от ужаса.

— Не пущу! — зашипела она, хватая кочергу и преграждая нам путь. — Принесли погибель! Антихристы! Чур меня!

— Да вы чего? Погибнем же! — рявкнул Воскобойников.

— Ох, грехи наши тяжкие, грехи… — пробормотала она, не глядя ни на кого. — Напасть какую навели… Такой погоды отродясь не бывало! Это ж язва господня! Мор!

— Какая язва, баба? Погода и погода. Гроза.

— Какая уж там гроза! — всплеснула тетка руками, обращаясь наконец к нему. Ее голос взвизгнул. — Это вы! Вы ее навели! С самой бурей вкатились в нашу деревню, антихристы! Чур меня, чур! Век тихо жили, и горя не знали, а вы со своими столичными штучками… да на машине дьявольской…

— Мы приехали искать пропавших людей, — сказал я как можно спокойнее. — Не мы бурей управляем.

— Врете все! — тетка была неумолима, страх делал ее слепой и злой. — Чтоб вы издохли здесь, сгинули! Только зачем же нас-то, старых да малых, под смертный грех подводите? Уйдите! Уйдите отсюда, пока все живы!

— Куда уйти, тетка? — резко спросил Воскобойников. — Ты сама послушай, что на улице творится! Пешком до калитки не дойдешь — с ног сшибет!

— А вы на машине своей! На греховной! Уезжайте! Увозите с собой эту напасть!

— Машина сломана, — безжалостно констатировал Павел Ильич. — Мы здесь, как и вы. В одной западне.

Тетка замотала головой, словно отгоняя мух, и снова забормотала молитвы, уже не обращая на нас внимания. Она решила, что мы — воплощение зла, и диалог с воплощением зла невозможен.

В этот момент Микола поднял голову. Лицо его было мокрым от слез, но в глазах, помимо страха, появилась какая-то тупая, отчаянная решимость.

— Тетка… — прохрипел он. — Пусти их. Пусть сидят.

Тетка обернулась к нему, глаза ее полыхнули.

— Ты чего, Микола, рехнулся?! Пусти этих… этих…

— Пусти, — повторил тот. — Забьет же их град. Или молния спалит. Не по-людски это. Не по-божески.

Последняя фраза подействовала на тетку. Она передернула плечами и освободила проход.

Я подошел к маленькому закопченному окошку, затянутому бычьим пузырем. Сквозь мутную поверхность было видно, как небо продолжает сгущаться. В центре вихря, над площадью у часовни, начало формироваться нечто — сгусток еще более плотной, непроглядной черноты. От него тянулись вниз, к земле, длинные, извивающиеся щупальца из тени и града. Они медленно «осматривали» деревню, как щупальца спрута.

— Он ищет, — прошептал я. — Ищет нас. Чужая магия, чужая воля… Сигнал от его стражей был как кровь в воде для акулы. Он приплыл на пир.

Воскобойников сжал кулаки.

— Что можем сделать? Пробиться сквозь эту бурю?

Я мысленно прикинул силы. Шторм был колоссальным магическим конструктом, вплетенным в саму местность. Пробить его в лоб… Возможно. Если выложиться полностью. Но тогда я останусь без сил, буквально пустой оболочкой, перед лицом того, кто ту бурю навел. А этот «кто-то» уже был здесь, на пороге.

— Вряд ли сможем, — честно сказал я. — Это барьер. Он отрезает Угрюмово от мира, сворачивает пространство в петлю. Шансов мало.

— Что же тогда делать? — спросил Павел.

Я промолчал — пока не знал ответа на этот вопрос.

— Значит, сидим, — заключил Воскобойников. Он не выглядел паникующим. Скорее, сосредоточенным, как перед сложной операцией. — Ждем, пока это… существо само уйдет?

— Вряд ли оно уйдет добровольно, — я отошел от окна. — Оно пришло по сигналу и теперь знает, что здесь есть мощный источник магии — я. Оно будет пытаться добраться. Буря — это не только барьер, но и способ выкурить нас из укрытия, заставить действовать, сделать ошибку.

— Из-за вас… Это все из-за вас… — повторно начала тетка, но не договорила — в дверь постучали.

Все повернулись на звук.

Дверь в сени с треском распахнулась, и внутрь ворвалась, заливаясь истеричным плачем, старуха — соседка, что жила через два дома. Лицо ее было искажено таким первобытным ужасом, что даже Воскобойников вздрогнул.

— Беда! Ой, православные, беда-то какая! — захлебываясь слезами и отчаянно крестясь, выкрикивала она. — Погост… погост наш…

— Успокойся, бабка! — резко оборвал ее Павел Ильич, хватая ее за плечи. — Какой погост? Что случилось?

— Зашевелился он! Ой, мати свет-заступница… Зашевелился! Земля-то на могилках… она пучит! Кресты падают… и… и…

Она не могла выговорить дальше, только тыкала костлявым пальцем в сторону окна, туда, где за избами должно было быть старое кладбище.

Ледяная пустота разлилась у меня внутри. «Погост зашевелился». В контексте всего, что произошло — убитые стражники, черная магия, буря-ловушка — это могло означать только одно. Ритуал уже не просто привлекал сущность. Он использовал то, что было под рукой. А под рукой были мертвецы. Много мертвецов. И недавние, и старые.

Я обменялся взглядом с Воскобойниковым. В его глазах я прочитал то же самое понимание, ту же холодную, беспощадную логику солдата, знающего, что такое поле боя после сражения.

— Нежить, — одними гудами прошептал он, чтобы только я услышал. — Поднимают нежить. Чтобы поймать нас.

Микола на лавке издал странный, хриплый звук и, кажется, лишился чувств.

А тетка Миколы… с ней произошла странная перемена. Её метания и бормотания прекратились. Она застыла посреди горницы, как столб. Пальцы, сложенные для крестного знамения, замерли в воздухе. Потом медленно, очень медленно она опустила руку. И её тихое, монотонное ворчание, обращенное теперь не к нам, а в пространство, к стенам, к самым темным углам, обрело новый, леденящий душу смысл.

— То-то и оно… То-то и оно… — зашептала она, качая головой. — Говорила же… Говорила, не к добру чужаки в такую пору… Не к добру буря эта, с молниями лиловыми… Это ж не гроза… Это отпевание… Всеобщее отпевание…

Она обвела нас пустым, невидящим взглядом.

— Вы думали, вас одних забрать хотят? Ан нет… Зря Микола надеялся… Зря впустил… Где же это видано. Чтобы покойники оживали…

Она вдруг резко повернулась к племяннику.

— Вставай, дурень! Слышишь, баба Дуся что говорит? Погост! Наш погост! Где дед твой лежит, и бабка, и отец с матерью… Все зашевелились!

Она снова закрестилась.

— Кончина… Всех нас поминай как звали… И их, — кивок в нашу сторону, — и нас… Всех в одну яму… Заживо… заживо в могилу…

Её ворчание перешло в невнятный, похожий на заупокойную песнь, напев. Это было, пожалуй, страшнее любой истерики.

Я кивнул Миколе.

— Самогон есть?

— Есть.

— Налей ей. И сам выпей. Для успокоения нервов.

Микола всхлипнул на лавке. Потом медленно, как старик, поднялся, пошатнулся и, не глядя ни на кого, поплелся в темный угол горницы, к приземистому, засаленному ларю. Откинул крышку, порылся внутри и вытащил глиняную полуторалитровую «баллонку» с мутной жидкостью и три стопинки — грубые, толстые стекляшки.

Поставил стопки на стол с глухим стуком, отткнул пробку «баллонки». Резкий, кисло-сладкий запах самогона, вонючий и сильный, ударил в нос, перебивая на мгновение запах страха и затхлости.

— На… — хрипло сказал он, наливая первую стопку до краев. Прозрачная жидкость слегка пенилась. — Пейте.

Он протянул первую стопку мне. Потом налил вторую — Воскобойникову. Третью — для тетки.

Выпили.

Микола налил себе, закашлялся. Вновь всхлипнул.

— Соберись, — буркнул я. Микола вздрогнул и замолк, уставившись на меня широкими, мокрыми глазами. — Слезами мы все тут зальем. А воды и без того достаточно.

— Да как тут успокоиться? — совсем тихо произнес он. — Тут деревья вон валит. Того и глядишь дома начнет ломать. А куда мы без хаты? Никуда! Да еще и мертвяки…

Писарь сглотнул, пытаясь совладать с дрожью.

— Ни пешком, ни на лошади не выйти отсюда. Хоть цепелин не запускай!

Я обменялся с Воскобойниковым мгновенным взглядом.

— Цепелин? — переспросил я, наклоняясь к Миколе. — У вас здесь что, дирижабль есть?

Писарь понял, что проговорился, и съежился, будто ожидая удара.

— Н-ну да… У деда, Коршуна, Федора Кузьмича. Он вон, на отшибе, у самой скалы живет. Старый аэронавт, с войны еще… Маленький, одноместный, почтовый… Но он же не полетит в такую дьявольщину! Да и дед не согласиться сам, бережет как зеницу ока цепелину свою…

Цепелин. Слабая, призрачная надежда, но единственная в этом заколдованном круге. Воздух. Над бурей. Если этот шторм — кольцо, замыкающее пространство вокруг деревни, но не уходящее высоко в стратосферу…

— Он исправен? — быстро спросил я.

— Дед говорит, что да… По праздникам запускает, мальчишкам показывает… Но…

— Приведи нас к этому деду, — оборвал его Воскобойников. Слово было сказано тоном, не допускающим возражений. — Сейчас же. Если мы уйдет из деревни — того и гляди что и буря пройдет.

Это подействовало лучше любых уговоров.

— Пройдет?

— Скорее всего да, — кивнул я.

— И мертвяки…

— Гарантировать мы не можем. Могу лишь сказать, что тут задействованы какие-то магические механики, которые активизировались при нашем появлении. Если мы исчезнем, то, вероятно, исчезнут и они.

Микола тут же подскочил, направился к выходу. Махнул нам:

— Пошли.

Улица превратилась в коридор кошмара. Багровые вспышки молний на мгновение осветили исковерканные силуэты домов, летящую щепу, град, который теперь чередовался с хлопьями липкого, черного снега. Ветер закружил, менял направление, пытаясь сбить с ног, загнать в тупик.

— Матерь божья! — только и смог вымолвить Микола. — За мной! Не отставайте!

Мы двинулись цепью: Микола впереди, пригнувшись, крестясь и громко молясь; я сзади, прикрывая Воскобойникова, постоянно сканируя окружение на предмет магических аномалий.

Щупальца тьмы продолжали свою работу. Мы увидели еще два таких же черных, пульсирующих столба, вросших в землю у околицы. От них по мерзлой почве расходились темные прожилки, как корни ядовитого растения. Воздух вокруг них был густым, сладковато-гнилостным, и дышать им становилось трудно.

Мы двигались по единственной более-менее прямой улице, ведущей к часовне, видневшейся на возвышении как темный, расплывчатый силуэт сквозь пелену дождя и града. До нее оставалось, наверное, двести шагов. Казалось, вот-вот…

Как вдруг воздух впереди сгустился.

Это было не похоже на порыв ветра. Скорее физический барьер, внезапно выросший из ничего. Воздух потемнел, забурлил, как кипящая смола, и из него стал медленно, с тихим шипящим звуком, вытягиваться черный столб. Он медленно, с чудовищной, неживой плавностью раскачивался из стороны в сторону, как маятник, или как голова змеи, ищущей добычу по теплу и запаху. Он явно ощупывал пространство.

И он стоял прямо на нашем пути.

## Глава 2

Перебежать улицу в сторону было нельзя — там зияла темная пасть переулка, из которого доносились уже не абстрактные звуки, а вполне конкретное — тяжелое, шаркающее, множественное шевеление. Там тоже были эти столбы, будь они неладны!

— Стоять! — резко, но негромко скомандовал я, вжимаясь спиной в шершавое бревно ближайшей избы. Все замерли.

Столп, качнувшись в нашу сторону, замер. Он был в двадцати шагах. От него исходил леденящий ментальный холод. Я чувствовал, как он сканирует пространство перед собой. Ищет жизнь. Яркую, горячую, пульсирующую жизненную силу. И особенно — чужеродную магию. Мою магию.

«Спрятаться», — пронеслось у меня в голове.

Я быстро огляделся. Рядом с нами, у стены избы, стояла большая, полупустая бочка для дождевой воды. Дальше, в углу двора, валялась груда мокрого, почерневшего сена, прижатая сверху старым колесом от телеги. Это было всё.

Идея была безумной. Но иного выбора не было.

— Микола, — прошептал я, едва шевеля губами. — В сено. Зарыться. Дышать тихо. Не шевелиться.

— Павел Ильич, — я кивнул на бочку. — Ты — туда. Затаиться.

Они с минуту смотрели на меня, не понимая. Столп снова качнулся, стал медленно, но неотвратимо плыть в нашу сторону, ощупывая пространство перед собой.

— Быстро! — прошипел Воскобойников, первым сообразив. Он бесшумно перекатился к бочке и, пригнувшись, замер за ней, слившись с тенью и стеной.

Микола пополз к куче сена. Тихо матерясь, начал зарываться в мокрую, вонючую массу.

А я остался на виду. Мне нужно было сделать две вещи. Первая — скрыть свою ауру, свою магическую сигнатуру. Я резко, как ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, свернул свое внутреннее сияние, загнал его в самую глубь, под спуд, сделав себя на магическом уровне неотличимым от промокшего бревна или камня. Это было мучительно, как задержать дыхание до посинения.

Вторая веща была сложнее. Нужно было обмануть сам «сенсор» столпа. Он искал жизнь. Что противоположно жизни здесь и сейчас? Смерть. Но не настоящую — её не сымитируешь. А её эхо. Её образ.

Я прижался к стене, закрыл глаза и, не используя собственной силы (это бы сразу выдало меня), начал очень осторожно, как тончайшей кистью, рисовать в пространстве перед нашим укрытием иллюзию. Не визуальную — её бы ветер разорвал. А чувственную, эмоциональную. Я собрал отголоски страха, витавшие в воздухе (их было более чем достаточно), смешал их с воспоминанием о холодной пустоте, исходящей от мертвецов в пещере, и наложил этот «отпечаток» на наше реальное местоположение, но чуть в стороне, у соседнего пустого сарая. Получился фантом, маяк для слепого сенсора: «Вот здесь была жизнь, но ее только что погасили. Здесь теперь лишь пепел и тлен».

Столп, доплыв до сарая, замер. Он склонился над тем местом, пульсируя чуть ярче. Он «обнюхивал» мою ловушку. Мгновение, показавшееся вечностью. Потом он медленно, разочарованно, отплыл обратно, к центру улицы, и начал раскачиваться на месте, снова слепо сканируя окрестности, но уже потеряв наш четкий след.

Я не двигался, не дышал, пока черный столб, наконец, не начал медленно таять, растворяясь в бушующем воздухе, как чернильная капля в мутной воде. Опасность миновала. На время.

— Пошли, — выдохнул я, чувствуя, как с меня градом льёт пот, смешиваясь с ледяным дождем. — Быстро. Пока не появился следующий.

Дом Коршуна стоял на отшибе, притулившись к отвесной скале, которая служила ему естественной защитой с одной стороны. Это была не изба, а скорее мастерская или ангар — длинное, низкое сооружение из темного бревна с огромными, ныне наглухо закрытыми воротами. Из трубы валил дым — старик был дома.

Мы вломились внутрь, едва не высадив хлипкую дверь. Внутри пахло смолой, бензином, маслом и старым табаком. В свете керосиновой лампы, качающейся от сквозняка, перед нами предстал тот самый дед Коршун.

Он был худой и жилистый, как корень векового дерева. Лицо — карта шрамов и морщин под короткой, щетинистой сединой. Нисколько не удивился нашему визиту, словно ожидал гостей. Лишь медленно поднял на нас взгляд — острый, оценивающий, как у старого фронтового разведчика.

— Миколка? — хрипло спросил он, верят в руках увесистым разводным ключом. — С кем пришел?

Писарь, промокший и трясущийся, только промычал что-то невнятное. Я шагнул вперед, скинув с плеч промокший плащ.

— Меня зовут Александр Бестужев. Это пристав Павел Воскобойников.

— Кузьмич, — представился старик. — Чего пришли?

— Нам нужна ваша помощь. Срочно.

Старик не шелохнулся, только глаза его сузились.

— Помощь? В такую-то муть? Помочь умереть по-тихому в избе, а не на улице? Так нехай тетка Миколкина сварить вам чего, помирать сытней будет. Щи она варит такие — тараканы разбегаются!

Он сипло рассмеялся.

— Нам нужен ваш цепелин, — четко, без обиняков, сказал я. — Чтобы перебраться через бурю.

В ангаре воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в трубе и стуком града по кровле.

Коршун глянул на нас и вдруг… рассмеялся.

— Цепелин? В такую-то погоду? — Он ткнул ключом в сторону стены. — Мальчик, ты с ума спятил. Это же верная смерть. Мой «Василиск» — он почтовый, старенький, не военный цеппелин. Его как щепку переломит на первом же порыве. Газу в баллонах — на грош. Поднимет от силы двоих, и то, если в гору не пойдет. А туча-то, глянь, до небес. Это не буря. Это стена. Могильная стена.

Я слушал старика внимательно и вдруг понял, что говорит сейчас с нами не испуганный обыватель. Это был человек, видавший всякого, из военных, знавший цену риску и наверняка не раз смотревший в лицо смерти. С такими нельзя спорить. Тут иной подход нужен. С ним надо говорить только на одном языке.

— Отец. Я не спрашиваю тебя о шансах. Я говорю о долге и чести.

Старик перестал ухмыляться. Его острый взгляд впился в меня, сканируя, пытаясь понять, что изменилось.

— Твоя деревня превратилась в ловушку. Ловушку для нас. Жители — невольные заложники этого шторма. Ты, старый солдат, будешь и дальше сидеть в этой конуре, зная, что твои соседи обречены на убой, лишь бы оттянуть свой черед? Или есть в тебе еще хоть капля чести, чтобы попытаться нарушить этот проклятый круг?

Я видел, как сжались его челюсти, как загорелись глубоко посаженные глаза. Он не привык, чтобы с ним так говорили. И еще меньше он привык, чтобы в этих словах была такая леденящая правда.

— Ты кто такой, мальчишка, чтобы мне про честь толковать? — проскрипел он, но в его голосе уже не было насмешки. Только вызов.

Я подошел ближе, не сводя с него взгляда.

— Я тот, кто взял на себя долг остановить это. С твоей помощью или без. Но твой «Василиск» — единственный ключ. А ты — единственный, кто может им воспользоваться. Я прошу тебя не как мальчишка. Я прошу тебя как… тот, кто понимает, что значит нести ответственность за жизни других. Сделай то, что должно. Дай нам шанс.

Мы стояли, глядя друг на друга — седой ветеран в засаленной фуфайке и юноша с глазами, полными древней, нездешней твердости. Тишина длилась несколько ударов сердца. Потом Коршун с силой швырнул ключ на стол. Он встал, и несмотря на сутулость, в его фигуре вдруг появилась былая выправка.

— Черт с тобой, — пробурчал он. — Слово чеканишь, как гвозди. Вижу в тебе стать. И это мне нравится. Помогу. Но предупреждаю — гроб летающий, а не цепелин. За жизни ваши я гарантий не несу. Сами себе хозяева и сами напросились. Иди за мной.

Он взял керосиновую лампу и повел нас вглубь дома, к тяжелой, окованной железом двери. Открыл ее, и мы вошли в ангар.

Это было огромное, вытянутое помещение, вырубленное, кажется, прямо в скальном основании. Воздух здесь был холодным и пах жженой резиной. В свете лампы, бросавшей гигантские, пляшущие тени, предстал «Василиск».

Цепелин был меньше, чем я ожидал. Сигарообразная оболочка из прорезиненной ткани, когда-то серебристой, а ныне покрытой пятнами починок и потертостей, висела под высоким потолком на толстых тросах. Под ней болталась гондола — грубая, обшитая фанерой и жестью открытая коробка. Вся конструкция дышала кустарщиной.

— Эта развалюха?.. — только и смог выдавить Павел.

Коршун гордо прошел вдоль гондолы, похлопывая ладонью по обшивке, будто по крупу старого коня.

— Вот он, красавец. Карбюраторный мотор «Аргус», немецкий, трофейный, 12 лошадей. Газ — водород, баллоны вот там. Навигация — компас да глаза. Высотомер — по щелчкам в ушах. — Он обернулся ко мне. — Говорил же — гроб. Но летает. Летал.

— И полетит еще, — сказал я, глядя на старика, а не на машину. — Что нужно сделать?

Коршун засуетился с неожиданной для его лет энергией.

— Помогайте! Миколка, дуй к баллонам, проверь давление! Ты, — он кивнул на Воскобойникова, — со мной на прогрев мотора. А ты… — он посмотрел на меня, — открой главные ворота. Только чур, не все сразу, на щель, ветер сейчас рвать будет. И готовься — как выкатим, долго возиться нельзя. Садиться и уходить надо быстро. Понял?

«Понял», — кивнул я, направляясь к массивным, уходящим под самый потолок воротам ангара.

Выкатить «Василиск» на улицу оказалось не так-то просто. Массивные ворота ангара, едва приоткрытые, тут же были вырваны ветром и захлопнулись с таким грохотом, что, казалось, разнесут всю постройку. Мы втроем — я и Воскобойников, навалившись плечами, едва удержали одну створку, пока Микола и Коршун, цепляясь за мокрые канаты, вытягивали дирижабль на утоптанную площадку перед домом. «Василиск» метался на привязи, как пойманная птица, его оболочку било градом, а длинная гондола норовила перевернуться от каждого шквала.

— Залезай! Быстро, черти полосатые! — заорал Коршун, уже вцепившись в поручни открытой кабины. Ветер рвал слова изо рта.

Гондола радости не внушала. Спереди — низкий ветровой козырек из плексигласа, весь в царапинах и трещинах. По бокам — лишь поясные поручни да ремни для пристегивания. Пол — деревянный настил, весь дырявый. Место пилота — простой табурет перед штурвалом и панелью с дрожащими стрелками манометров и тахометра.

Мы вскарабкались внутрь, едва не сбросив друг друга. Я пристегнулся к поручню рядом с Коршуном, Воскобойников — позади, крепко ухватившись за спинку табурета.

— Отдать концы! Отдать, Миколка, слышишь, драть тебя! — закричал Коршун, одной рукой выламывая какую-то чеку, другой — дергая рычаг зажигания.

Снизу, едва приметный в кромешной тьме и хлещущем дожде, Микола распутал причальные канаты. Последний трос отскочил, и «Василиск» дернулся, словно сорвавшаяся с цепи собака.

Мотор, которому Коршун минуту назад молился, захлебнулся, чихнул и заглох.

— Вот же бестия! — взревел старик, отчаянно дергая ручку стартера. — Заводись, железяка проклятая, я тебя по щам… а!

Мотор рявкнул, выплюнул сизый дым прямо в наши лица и затарахтел неровной, надсадной дрожью. Пропеллер, едва видный позади, завертелся, превращая дождь в горизонтальные струи.

— Держись! Берем то, что дают!

Коршун потянул штурвал на себя. «Василиск» дрогнул всем корпусом, но с места не тронулся. Казалось, сама буря пригвоздила его к земле свинцовой ладонью.

— Давай, родимый, давай! Не картошку же везем! — забормотал Коршун, играя рычагами. Мотор взвыл на пределе, оболочка над нами напряглась. И вдруг — рывок. Ветер подхватил нас, как щепку, и понес вдоль скалы.

Нас закрутило. Земля ушла из-под ног резко. Начало бросать из стороны в сторону. Сначала в темную стену леса, от которой чудом вывернул резкий бросок штурвала и матерная тирада Коршуна. Потом ветер, сменив направление, рванул вверх, в низко нависшие, клокочущие тучи. Уши заложило, в глазах потемнело.

— Куда прешь, ушастый, видишь же, дерево, правая педаль, блин, отдай! Да не туда! Над ней, я же говорил, над, сука, тучей! — ругая самого себя, закричал Кузьмич, крутя штурвалом. — Против шерсти идем!

«Василиск» заскрипел всеми суставами. Мы поднялись еще выше, и вошли в бешеный водоворот.

Нас начало швырять еще сильней. То мы помчались почти вертикально, и с пола гондолы в лицо захлестали ледяные потоки накопившейся воды. То дирижабль заклевал носом, и показалось, что мы сейчас врежемся в черное, невидимое нечто внизу — то ли землю, то ли саму тень бури.

— Разобьемся! — выдохнул Воскобойников. — Ей-богу разобьемся!

— Не дрейфь, солдат! Прорвемся! — рявкнул Коршун. — Высотомер, шаромыжник, глохнет! Компас пляшет, как девка на празднике! Не беда — где наша не пропадала? Опа! Сейчас свалимся в штопор, держись за ж… за ремни!

Я, стиснув зубы, попытался помочь ему магически. Утихомирить бурю я не мог, но мог на несколько секунд уплотнить воздух вокруг левого борта, создать импровизированную «стенку», чтобы нас не перевернуло. Это помогло. «Василиск» выровнялся, пошел спокойней.

— Ты что там колдуешь, юноша? — спросил Коршун, боковым зрением заметив слабые синие искорки на моих пальцах, цеплявшихся за поручень. — Не мешай пилоту работать!

Но в следующее мгновение, когда очередной сумасшедший порыв швырнул нас в почти полную петлю, он крикнул уже другое:

— Поддай газу с кормы, сейчас с килем прощайся!

Я едва успел среагировать, послав импульс в хвостовую часть. Дирижабль выправился с жутким скрипом.

Мы кружили в этом аду, казалось, вечность. Время потеряло смысл. Было только ледяное лицо ветра, тряска, рев мотора и монотонный, как заклинание, мат старого пилота, который одним лишь чутьем и волей удерживал хрупкую машину в небе, отвоевывая у хаоса каждый метр высоты. Коршун не летел сквозь бурю — продирался сквозь нее. И понемногу, очень понемногу, «Василиск», скрежеща и стеная, начал по спирали выбираться из самого пекла, туда, где багровые молнии били уже не в упор, а где-то далеко внизу, и вой ветра стал не таким всепоглощающим, а более глухим, далеким.

Но тьма… она была по-прежнему плотной и густой, как чернила. Лишь редкие багровые вспышки где-то внизу ненадолго освещали клубящиеся, как смрадный дым, тучи.

— Кажется, проскочили самое пекло! — прокричал я, едва различая в темноте профиль Коршуна, вцепившегося в штурвал.

— Не радуйся раньше времени, юноша! — рявкнул старик, не отрывая взгляда от дрожащих стрелок. — В этой мути может быть всякое… Черта с два мы уже выбрались, просто сменили декорации. Держи уши… Верти!

Едва он это произнес, как слева, из казавшейся сплошной черной стены облака, вынырнула тень. Быстрая, угловатая, неестественная. Не птица. Скорее, гигантская, скрюченная летучая мышь, с длинными костяными наростами вместо крыльев. За первой — вторая, третья. Они молча выплывали из тьмы, словно рожденные самой грозовой мглой, и их пустые глазницы были направлены на нас.

— Стервятники штормовые! — заорал Коршун. — Сашка, ек-макарек! Не зевай, там в ящике под ногами ящик. Хватай его!

Я на ощупь нашел упомянутый ящик. Внутри лежало что-то тяжелое, холодное и явно металлическое.

— Это чего?

— Стрелялка! Давай же! Доставай скорее. А то сожрут нас!

Старое кавалерийское ружье-обрез, на дуло которого была наварена примитивная сошка для упора. Оружие из прошлого века, от этого не менее надежное. И смертоносное.

— Ну чего же ты ждешь? — проворчал Коршун.

Оружие загрохотало. Магические переделки превратили обрез в настоящий автомат, способный стрелять очередями!

Одна из тварей, налетевшая прямо на линию огня, взорвалась комком черной слизи и костяной крошки.

— Так ее! — радостно воскликнул Коршун, выворачивая штурвал.

Еще одна тварь тут же пошла в атаку, летя прямо на нас. За ней — еще одна. И еще…

— Бей! Бей гадов!

Воздух вокруг наполнился свистом, скрежетом и пронзительными, не животными криками существ. Они бросались на нас, целясь в оболочку, в гондолу. Я прижал приклад обреза к плечу, поймал в прицел темную фигуру, пикирующую прямо на ветровое стекло, и нажал на спусковой крючок. Отдача ударила в плечо, как молот. Существо вздрогнуло, отлетело в сторону и растворилось в тумане.

— Молодца! Точно стреляешь! — закричал Коршун, мастерски лавируя, чтобы подставить оружие под лучшие углы. — Только по оболочке не лупи! Она и так на честном слове!

Бой был хаотичным, яростным и очень коротким. Нас было трое с одним ружьем, а тварей — с десяток. Однако отпор давали мы им хороший и вскоре твари исчезли из виду.

— Вроде отбили! — прокричал Воскобойников.

В этот момент из-под самого днища «Василиска», из особенно густого клубка черных туч, вынырнула последняя, самая крупная тварь. Она не стала пикировать. Просто раскрыла свои костяные жвала и, прошивая оболочку, как нож масло, вцепилась в бок сигары над самой гондолой.

Раздался звук, от которого похолодела кровь — долгий, тоскливый шипящий свист.

— Чтоб тебя, холера! — рев Коршуна перекрыл все. — Шар пробили! Газ уходит! Держись, падаем!

«Василиск» болезненно дернулся носом вниз. Стрелка альтиметра, до этого медленно ползущая вверх, затанцевала и пошла в обратную сторону. Падение было стремительным. Мотор, работавший на пределе, теперь с надрывным воем пытался компенсировать потерю подъемной силы.

— Куда садиться?! Ничего не видно! — крикнул Павел Ильич, вглядываясь в непроглядную мглу под нами. Там не было ни земли, ни огней, ничего — только бурлящая чернота и багровые отсветы далеких молний.

— По приборам не посадишь! На удачу и… и на звук! — заскрипел зубами Кузьмич, отчаянно работая штурвалом, пытаясь выровнять падающий корабль. — Слушай, Сашка! Коль умеешь в магию, так брось вниз заклинанье, что ли! Освети что-нибудь!

Заклинание осветительного шара в такой густой, пропитанной чужой магией среде было почти невозможным. Но можно было попробовать другое. Я закрыл глаза, отключившись от воя ветра и стона мотора. Я искал внизу твердую поверхность. Разницу между пустотой воздуха и плотностью земли. Моё восприятие, усиленное отчаянием, метнулось вниз, как луч сонара.

И я почувствовал. Внизу была не бесконечная пустота. Что-то твердое, неровное. И не прямо под нами, а немного справа по курсу.

— Правее! — закричал я. — Тридцать градусов правее! Там что-то есть! Возможно, земля!

Коршун, не задавая вопросов, рванул штурвал. «Василиск», скрипя и кренясь, послушно, хоть и неохотно, развернулся.

Падение ускорилось. Земля (или то, что я принял за землю) приближалась стремительно. Мы уже летели не сквозь облака, а сквозь сплошную, мокрую пелену тумана и дождя.

— Вижу… черт… скалы! — прохрипел Воскобойников. — Уводи! Уводи, а то разобьемся!

Снизу, прямо по курсу, из серости начали выплывать острые, темные вершины острых скал. Очень близко.

— Задерем нос! Последний газ! — Коршун вывернул штурвал до упора на себя, одновременно дав полный газ. Мотор взвыл последним, предсмертным воплем. Хвост «Василиска» чиркнул о верхушки камней. Гондолу тряхнуло так, что я едва не вылетел за борт.

Кузьмич поднял цепелен — тот с трудом взмыль вверх. Но тут же начал стремительно крениться вперед.

— Падаем, твою в коромысло! — прорычал Кузьмич. — Держись, пацанва! Сейчас расшибемся!

## Глава 3

А мы где вообще? Живы ли?

Очнувшись, я осмотрелся вокруг. На небольшой поляне посреди густого хвойного леса и черных скал валялись обломки дирижабля, судя по деревянным частям — гондолы. Серебристая обшивка «Василиска» зацепилась за вершины сосен и теперь реяла на ветру, словно андреевский флаг.

Неужели, вырвались?

Черт возьми! Люди… Где они все? Где Воскобойников, где Коршун? Куда их могло выкинуть? Снижаясь — или, лучше сказать, падая? — дирижабль наткнулся на сосны, гондола отвалилась и полетела вниз. Вон ее обломки… Черт! Что с ногой-то? А, впрочем, успеется…

В воздухе висела какая-то серая мгла, но дождя не было. Впрочем, не было видно и солнца.

Пошатываясь, я попытался шагнуть… Получилось! Не так уж было и больно. Скорее всего, небольшой вывих или ушиб. Можно и вылечить, но… не сейчас, позже… Сейчас — искать! Принять все меры…

Пошарив в высокой траве, я нырнул в лес и тщательно осмотрел заросли можжевельника…

Вдруг показалось — услыхал чей-то стон!

Показалось? Замерев, я насторожено прислушался…

Нет!

Не показалось. Слева, в папоротниках, явно кто-то стонал…

Забыв про ноющий больно, я бросился на стон, склонился…

— Павел Ильич! Господи… Жив!

Раскинув руки, Воскобойников лежал под сенью высоких зеленовато-желтых папоротников, на лбу и щекам его текла кровь. Но, глаза смотрели бодро!

— Скорее жив, нежели мертв, — увидев меня, пристав улыбнулся и даже попытался полнятся на ноги. Однако, увы…

— Стой, стой! Не так быстро, — резко возразил я. — Давай-ка, я тебя осмотрю.

— Да ты, что ли, доктор? — полицейский хрипловато рассмеялся и вскрикнул — видать, неудачно повернулся.

— Доктор, не доктор… А посмотрим — может, что надо перевязать? Что с головой?

— Да, вроде, череп не пробит, — снова хохотнул пристав. — Царапины да, похоже, шишки… Верно, когда с елок падал!

— Это, Павел Ильич, не елки — сосны. А елки — вон, за папоротниками. Где камни.

Подбадривая приятеля, я нарочито громко хохотнул. Показалось, что за камнями что-то шевельнулось…

— Да, камни знатные! — приподнялся на локте Павел Ильич. — Экие валуны! Похоже, гранит.

— Гранит в Карелии! А это просто булыжники. Только большие… — я покусал губы. — Интересно, куда это нас отнесло?

Мы огляделись. Какое-то незнакомое место. Павел Ильич застонал.

— Ну? Что где болит-то?

— Рука. левая… — Воскобойников стиснул зубы. — И еще ребра… два ли три. Но — это еще с нежити, там…

— Вылечим, ничего!

— Саш… — вдруг прищурился пристав. — Я потерплю, да… ты глянь. Может, Кузьмич где-то…

— Да я искал уже… Но, все же пройдусь… Кузьми-ич! Э-эй! Ау-у!

Я прошел по всему периметру поляны, глянул и за ближайшими деревьями, и в кустах. Ходить дальше не имело смысла — вряд ли бы старика отбросило куда-то далеко. Мы-то ведь здесь… А он…

Чу!

Я вдруг ощутил спиной чей-то злобный взгляд. Да-да, именно злобный! Там, за камнями явно кто-то…

— Са-аш! — дернувшись, истошно закричал Воскобойников.

Я резко обернулся…

Выскочив из лесу, прямо на меня летело жуткое чудовище! Такое же, с каким я уже как-то встречался на старой усадьбе Путиловых… гнусных магов и колдунов.

Запредельно злобное существо, размером с крупного волкодава, неслось на меня, раскрыв пасть, исходящую желтой пеной! Мощная, выдающаяся вперёд грудь, бугристая, землисто-серая кожа, покрытая струпьевидными наростами, сочащимися тёмной слизью. Морда, вытянутая в нечто между клювом и пастью, усеянная хаотично растущими острыми костяными шипами. Уши — складки. Два маленьких мутно-свиных глаза по бокам… Третий глаз, огромный, с вертикальным, как у змеи, зрачком, сверкал злобным желтоватым светом.

Существо прыгнуло на меня, щелкнув пастью… или клювом… Да к черту — какая разница?

Я тут же соорудил магический конструкт — глыбу, из внезапно сгустившегося воздуха, грубый, остроконечный торос, будто выдернутый из какого-то древнего ледника.

Ударившись о торос, тварь осела на задние лапы, закрутила уродливой головой и, глухо зарычав, снова бросилась в атаку…

Наткнувшись на выброшенное из кончиков моих пальцев грозное морозное пламя! На этот раз существо никто не прикрывал, не росло из него никаких магических связей. Чудовище охотилось само по себе… Вот-вот, именно, что охотилось, и я был ее добычей! Был бы… наверное…

Мысленно схватив пространство, я свернул его в небольшой кокон-клубок и, зарядив на уничтожение, швырнул зверю в пасть!

Проглотив конструкт, тупая тварь отскочила в сторону, и, утробно зарычав, снова бросилась на меня с пылающими жадной злобной глазами… Прыгнула, пытаясь вцепиться мне в горло… Я мгновенно подставил конструкт — сияющие морозные звездочки.

И тут прозвучал выстрел!

Чудовище, разорванное изнутри сплетенным клубком уничтожительной магии, просто взорвалось, разлетелось на кровавые, истекающие бурой слизью, куски! Мерзкий запах мгновенно окутал все вокруг, так, что меня едва не стошнило.

— Гляди-ко — попал! — из зарослей, припадая на правую ногу, выбрался Воскобойников и с довольной усмешкой опустил дымящийся пистолет.

— Хорошо — заряжен! — подойдя ближе, Павел Ильич улыбнулся и засунул оружие за пояс. — А впрочем, я всегда заряжаю, ты знаешь… Но, и ты молодец! Так эту зверюгу отделал… Я едва прицелиться смог!

— Ловко ты его! Одним выстрелом.

Я поспешно спрятал улыбку. Пусть пристав думает, что это он убил зверя. Пусть гордится победой и вновь поверит в себя.

— А тут одним выстрелом и надо! Некогда потом заряжать… Ну и запашина! Ох! — схватившись за поясницу, Воскобойников тяжело осел наземь.

— Так, Павел Ильич, — опустившись на корточки, я заглянул приятелю в глаза. — Давай-ка лечиться!

— Да чем тут лечиться-то? Травами?

Травами… А что? Отличная мысль.

Зверобой, чабрец, ромашка, кипрей… Это все здесь росло в избытке.

— Ну-ка, Павел Ильич, обожди чуток…

Сорвав розовато-фиолетовые соцветия кипрея, я отошел подальше, за кусты можжевельника. Не надо, чтоб Воскобойников слишком много видел… Магия — дело интимное!

Опустившись на колени, я аккуратно выложил из цветков магический знак руны «Сиг». Руны победы, в том числе — и победы над болезнями, над собой, над собственными переживаниями и страхами.

Теперь нужно было творить «живицу». Умение лечить и заговаривать раны всегда ценилось в нашей царственной семье. А вот многие «черные» маги его презирали. Я в этом смысле многое подсмотрел у старушек-целительниц, травниц. Никогда не стеснялся учиться. И вот это теперь пригодилось, помогло… Должно было помочь!

Так… Сиг — руны Победы… Коль ты к ней стремишься, вырежи их на меча рукояти… и дважды пометь именем Тюра! Дважды… Одной руны мало!

Я еще сорвал еще несколько цветков… Пышные соцветия зигзагом улеглись во мху…

Теперь — небольшой конструкт… заклинание…

Ага, ага… потеплело! Резко так… И дважды пометь именем Тюра! Теперь должно помочь… должно…

— Саш, мы что, чай пить собрались? — Павел Ильич встретил меня бодрой улыбкой. Он сидел, вытянув ноги и привалившись спиной к смолистому стволу высокой сосны.

— Чай? — не сразу понял я.

— Так — иван-чай же! — Воскобойников кивнул на кипрей…

— А, это… Да, заварить бы лучше. Да вот только где искать котелок!

— В гондоле, по инструкции — должен… — улыбнулся пристав. — Да вот только попробуй теперь, найди. Эх, Кузьмич, Кузьмич… Как же он так пропал-то?

— Схожу еще посмотрю, — я протянул приятелю пропитанные магией соцветья. — А ты пока полечись!

— Что, жевать, что ли?

— Вдыхай!

Махнув рукой, я вновь приступил к поискам, чувствуя, что магия оздоровления уже действует и на меня. А, может, это была и не магия вовсе. Просто здоровый молодой организм быстро восстанавливался и сам по себе. Как бы то ни было, а я уже практически не чувствовал никакой боли.

Конечно, было бы хорошо отыскать невесть куда пропавшего старика. Однако, не следовало пренебрегать и другим. Всем, что выпало из гондолы, что могло еще пригодиться. И, если мы за Стеной — тем более… Надо же как-то выживать, выбираться!

— Кузми-ич! — выйдя на опушку, покричал я. — Кузьми-ич!

Никакого ответа. Лишь кукушка закуковала в лесу, да пронеслась прямо над головой какая-то крупная птица.

Я внимательно всматривался в траву, в кусты, в заросли. Вот что-то блеснуло… Осколки компаса! Жаль, что только осколки… А вот, рядом, утварь! Котелок, четыре глубокие миски, столовые приборы в синем замшевом футляре — полный «дирижабельный» набор! Что еще могло быть в дирижабле? Если по инструкции — то два кавалерийских карабина, пули и порох в бумажных патронах, огниво или новомодные американские палочки для поджига — «спички». Соль, небольшой запас продуктов — так называемый «н/з».

Вот, похоже, все это в холщовом мешке, запутавшемся в колючих сосновых ветках. Придется лезть! Заодно осмотреться вокруг, прикинуть…

Сбросив изодранный сюртук, я проворно поле на сосну, со всем удовольствием ощущая, как слушается и даже словно бы поет молодое гибкое тело! Миг — и я уж скинул мешок в траву. Звякнула посуда.

Поднявшись повыше, я глянул вокруг…и невольно присвистнул.

Сквозь серую туманную полумглу проглядывал тусклый мячик солнца. Быстро прикинув стороны света, я посмотрел на запад, ожидая увидеть там мощную Стену…

Ничего подобного! Одна лишь синь. Неужели, мы так далеко залетели? А вполне возможно, черт возьми! Учитывая амплитуду и мощь урагана, нас вполне могло отнести верст на пятьдесят к востоку…, а то — и на всю сотню! Выбирайся теперь… ага…

На востоке тянулся бескрайней синевой лес, перемежаемый горными кряжами. Собственно говоря, и здесь, вокруг места крушения, расстилалась точно такая же местность. Высоченные сосны царапали вершинами небо, темно-зеленые угрюмые ели казались щетиной какого-то огромного доисторического чудовища.

Я присмотрелся внимательней. На севере лес тянулся сплошной пеленою, на юге же… На юге меж скалами блеснула река… точнее, небольшая речушка, а сразу за ней — озеро.

Я улыбнулся. Река и озеро, это не только вода — это еще и рыба. Не может же ее не быть! А уж поймать как — найдем, придумаем, сладим.

Что еще тут имеется? Какая-то рощица… березы! А вон, дальше, орешник. Скоро орехи поспеют. Ягоды, грибы… Ну, как — скоро? Месяц, полтора… Хотя, первый-то слой колосовиков уже должен бы быть.

— Кузьми-ич! — снова покричал я.

И снова безрезультатно.

Спустившись, я примерно прикинул, куда могло отбросить тело. Да туда же, куда и нас с Воскобойниковым! Только, если старик вылетел из гондолы первым… То, вот в этом вот ельнике явно стоит поискать, глянуть.

Углубившись в лесок, я внимательно посмотрел под елками. Показалось, что-то блеснуло… Смола? Да нет… Кровь! Точно — кровь. А вон, на мху, еще капли… И на папоротниках.

Похоже, Кузьмич куда-то полз…

Или, нет… не полз. Его явно тащили! Кто? Судя по следам — медведь.

Медведь… Не тот сказочно добродушный увалень — «косолапый мишка», а хитрый, злобный и коварный зверь, вовсе не зря прозванный хозяином леса. Умный, непредсказуемый… и запасливый, да. Одним ударом ломает человеку шею! Труп заваливает ветками, потом время от времени приходит и ест. Бывали случаи, что ел и живьем.

Надо глянуть вокруг. Осторожно… Медведь сам по себе тот еще черт, а учитывая еще и прочих зверюг… подобно той твари, что я только что уничтожил…

Здесь нужно держаться настороже! Все время… И до темноты хорошо бы подобрать себе убежище!

Чу! Показалось, будто бы позади кто-то позвал из папоротников… Нет! И впрямь, показалось.

Ускорив шаг, я направился по следам волочения — кровь, примятая трава, обломанные ветки.

Бедный старик! Жив ли ты еще, бедолага?

Впереди что-то сверкнуло… Ручей! Даже, скорей, небольшая речка шириной в три-четыре сажени. Коричневатая вода… студеная… и. верно, вкусная.

Я зачерпнул ладонями… омыл лицо, напился…

Итак, похоже, что медведь, или какой другой неведомый зверь, дотащил Кузьмича до речки… А потом куда? Где-то есть брод?

Я осмотрелся… и заметил торчащий из густой травы сапог! Обычный крестьянский сапог… какие носил и Кузьмич. Видно, сапог-то и спал, пока старика тащили.

Ясно — тащили… Неясно только, куда же? Куда?

Медведь — зверь умный. Если знает, где брод, туда и пойдет, по берегу зря бродить не будет.

Ага-а, вот, похоже, и схрон — наваленный кучей валежник! И запах… мерзкий запах крови и тлена.

Холодея, я разбросал ветки… и закусил губу, увидев обглоданные человеческие кости! Однако, быстро… И черепа нет почему-то…

Так, а что? Медведь припрятал, а там и росомаха пришла… или лисы… Да мало ли, кто? В лесу труп долго неприбранным не останется! Живо сожрут. Эх, Кузьмич, Кузьмич…

Крестик бы какой-никакой поставить… Но, потом, потом — сейчас некогда. Сейчас о живых надо подумать, о нас с Воскобойниковым. Интересно, те мерзкие твари стаями живут или по одному?


***


— Ну, как? — пристав встретил меня вопросом.

Выглядел он, надо сказать уже куда лучше: и глаза веселее смотрели, и даже щеки разрумянились.

— С Кузьмичем плохо все, — я уселся на корень сосны, рядом.

— Ты нашел тело? — встрепенулся Павел Ильич.

— Обглоданные кости, — я покачал головой. — Свежие. Только что. Медведь или росомаха.

— Только кости?

— Еще остатки одежды… Но, даже черепа нет!

— Тогда не будем терять надежды, — оптимистично заявил Воскобойников. — Может, еще и найдется старик… На моем веку подобные случаи бывали. Что в мешке?

— Соль, крупы… посуда и все такое…

— Карабины не нашел?

Карабины я тоже нашел! Только вот порох и пули, увы…

— Ничего, — снова успокоил пристав. — Потом еще поищем… Как думаешь, таких вот тварюг, как та… тут много?

Надо же, словно мысли мои подслушал!

— Думаю — водятся, — я покусал губу.

Воскобойников задумчиво покивал:

— Вот я так полагаю. Пули с порохом обязательно надо поискать! По инструкции ведь должны быть.

Я усмехнулся:

— Нам бы с тобой, Павел Ильич, ночлег какой поискать. Вечереет уже!

Ну да, день уже явно клонился к вечеру. Скрылся за деревьями тусклый шарик солнца. Скоро и сумерки…

— Здесь недалеко озеро, речка… Лучше б нам у воды.

— Согласен.

Прихватив с собою все, оставшееся от снаряжения гондолы, мы быстро зашагали на восток, к озеру и реке.

— Тут пара верст всего, — на ходу пояснил я. — Сейчас костерок сообразим, кашу сварим.

— Да, подкрепиться неплохо, — поправив на плече карабин, Павел Ильич улыбнулся. — А то, честно сказать, уже живот сводит.

Ну, вот и аппетит появился! Заговоренный кипрей подействовал, как надо.

Лес вокруг казался вполне обычным. Сосны, если, осины… Можжевельник с папоротниками. Вои и орешник… и молодой дубок…

— А вон и река! — раздвинув ветки, Воскобойников указал рукою.

Вскоре мы вышли на крутой берег, густо поросший ивами и вербой. Вниз, к реке, вела узкая звериная тропа.

— Косули протоптали, — усмехнулся Павел Ильич.

— Скорей, кабаны, — я пригладил волосы. — Или кто тут еще есть…

— Смотри-ка!

Пристав вдруг замер и рванул с плеча карабин… между прочим — незаряженный. — Вон там, на мыске… Это что еще?

Я глянул…

— Мать честная!

На крутом мысу, окутанная зарослями смородины и вербы, виднелась полуразрушенная изба… точнее сказать — хижина.

— Я бы сказал — заимка, — негромко протянул Воскобойников. — Охотничья заимка. Похоже, заброшенная. Ну, как бы то ни было, а тут жили люди!

Ну, еще бы не жили! Заброшенные с дирижабля курсанты, о которых говорил отец… одним из которых я когда-то едва не стал.

Кадетов отбирают по результатам испытаний до сброса, — пробираясь к хижине, я невольно вспомнил слова отца.

Выбирают самых перспективных, лучших. Их не сбрасывают за Стену на верную гибель. Нет! Только в учебную зону, на пять вёрст вглубь, с полным снаряжением и маршрутом к условному «рубежу».

На пять верст… Но, здесь-то не пять верст, а все полсотни!

— А вот и тропинка! Возможно, здесь жили добровольцы… — вслух предположил Павел Ильич.

Добровольцы… тем более из ссыльных семей… Как говорил отец — расходный материал, разведчики с самыми призрачными шансами выжить. Один к тысяче! Это даже не казино.

— Ни один живой человек за последние тридцать лет не вернулся из-за Стены, — я вздохнул, отведя ударившуюся по глазам ветку. — Никто.

— Но, я о некоторых слышал…

— Это все миф. Его придумали, чтобы был стимул. Чтобы был поток мяса… добровольцев. Чтобы у людей на краю света оставалась призрачная надежда.

— Да ты поэт, не хуже Давыдова, друг мой! — хохотнул пристав.

Я лишь грустно улыбнулся:

— Не мои слова. Батюшкины.

— А-а! Ну, Николай Сергеевич Бестужев — человек умнейший… Стой!

Пристав вдруг прижался к дереву и застыл, махнув рукой:

— Не делай больше ни шагу!

— Что такое?

— Вон, видишь полянку впереди?

В десятке шагов впереди, за осинками, виднелась небольшая лужайка, покрытая пожухлой травкой.

— Что скажешь? — обернувшись, шепотом спросил Павел Ильич.

Я присмотрелся внимательней:

— Нет цветов! Солнца тут должно быть много, а цветов — нет. Как так? Вон, чуть левее — колокольчики, фиалки… А здесь — ничего! Пусто совсем. И трава… какая-то слишком уж пожухлая… словно бы неживая. А еще — тропинки нет! Ну, никаких следов.

— Правильно. Это — охотничья яма! Ловушка на крупную дичь.

Удовлетворенно кивнув, Воскобойников подошел к полянке. Чуть постоял, словно бы к чему-то прислушиваясь, и, выломав по пути увесистую сушину, со всей дури ткнул ею в траву…

Что-то хрустнуло… Сушина полностью ушла под траву… в яму…

— Думаю, там еще и заострены колья, — покачал головой пристав. — Обходим… Осторожней смотри! Тут еще и настороженные самострелы могут быть.

Слава Богу, больше никаких ловушек мы на пути к хижине не встретили… или просто благополучно обошли. А, скорее всего, все эти настороженные самострелы давно уже сгнили да поломались — время!

На последнем рывке к хижине нас встретил покосившийся от времени частокол, перегораживающий весь мысок.

— Ого! Вот это фортификация! — рассмеялся Павел Ильич. — А ворота — настежь. Кто хочешь — заходи, что хочешь — бери! Ну… зайдем, помолясь. Эй! Есть кто живой?

Мог бы и не спрашивать. Остатки частокола, упавшие, давно сорвавшиеся с петель, ворота…

Сложенная из толстых жердей хижина выглядела точно такой же заброшенной и давно уже нежилой. Серые стены, полусгнившая крыша из дранки, темный провал окна…

Мы осторожно вошли…

Внутри неожиданно оказалось не та уж и плохо: грубо сколочены стол, широкие лавки вдоль стен, даже очаг, сложенный из круглых серых камней, обмазанных глиной…

— Ух ты! — бросив на лавку вещи и карабин, Воскобойников радостно потер руки. — Сейчас печурку растопим, ужин соорудим! Так… Я — за водой, а ты пока тут раскочегаривай… Дров, слава Богу, хватает!

Кивнув, я набрал во дворе щепок… Достав огниво, высек искру на трут… Потянуло дымком, занялось в очаге желтое веселое пламя.

— Ну, вот… Почти дома!

Дожидаясь, пока разгорится огонь, я вытянулся на лавке… И вдруг почувствовал, что чего-то не хватает! Вернее, кого-то… Кто бы сейчас что-то б прокомментировал, поворчал…

— Глыбыч!

Я судорожно пошарил по карманам… Ничего!

— Черт побери… Глыбыч! Неужель, потерял?

## Глава 4

Эх, Глыбыч, Глыбыч… Ну, как он мог выпасть? А, впрочем, с такими-то пертурбациями, ничего удивительного. Сами-то чудом живы остались… Бедняга Кузьмич! Все же утром надо будет снова пройтись до места крушения, поискать Глыбыча…

Он ведь может и позвать! Вполне вероятно, и звал. Только я не расслышал, не до того было. Привык, что мой каменный друг всегда в кармане, и вот…

Что уж тут скажешь? Одно хорошо, за Глыбыча можно было не беспокоиться, уж ему-то здесь точно ничего не грозило, ни одно чудище не сожрет — подавится или обломает зубы. Так что полежит, поскучает… потерпит.

— Дежурим по очереди, — сыпанув крупу в кипящую в котелке воду, Воскобойников открыл жестяную коробочку с солью. — Соли маловато, конечно, но… что ж, будем беречь. Завтра придумаем, чем рыбу ловить. А сегодня уж так, кашею обойдемся. Эх, чайку б еще!

— Так у тебя в кармане кипрей! — усмехнулся я. — Вон, торчит.

— Ах, да, — пристав хлопнул себя по лбу. — На улице комарья — ужас! А здесь, вроде, нет. Дыма испугались… Ну, сначала тогда каша, а уж потом — чаек.

Чего и спрашивал? Котелок был один, так что выбирать не приходилось.

— Ага, кипит, варится… Сейчас немного мучицы добавим, чтоб сытнее… — Павел Ильич сыпанул в варево пясточку муки и мечтательно улыбнулся. — Муки фунта три… Эх сковородку бы да маслица! Блинов бы напекли…

На столе горела восковая свеча. Из «дирижабельных» запасов. Господи, как же хорошо, что старый служака Кузьмич столь педантично следовал инструкции! Эх, Кузьмич… Кузьмич, как же тебе не…

Снаружи, в отдалении вдруг послышался крик!

Воскобойников дернулся:

— Слышал? Вроде как, кричал кто-то?

— Похоже, женщина… — предположил я. — Или какая-то ночная птица. Да тут всякий тварей полно!

— Не-ет, это точно — женщина… А ну-ка, послушаем!

Мы выскочили из хижины и замерли, окунаясь в черноту ночи. Плотный туман скрывал луну и звезды, было душно, словно бы жарким летом под толстым стеганым одеялом.

Чу! Крик повторился! Где-то не так и далеко — за рекой. Крик ужаса и дикой нестерпимой боли! И — да, явно кричала женщина…

Вот снова закричала!

Крик перешел в визг и вдруг как-то резко оборвался… Наступила полная тишь, лишь слышно было, как играет на перекатах вода да плещутся о берег волны.

— Как ты думаешь… Кто она и что с ней?

— Бог знает, — честно ответил я. — Полагаю, м ей уже ничем не поможем. Да и вряд ли бы смогли.

— Согласен, — Воскобойников поиграл желваками и сплюнул. — Вот уж никогда не слышал, что за Стеной люди живут!

— Люди? — хмыкнув, я покачал головой. — Почему обязательно люди? Скорее всего, это морок! Ведьма или еще какая-нибудь кошмарная тварь. Павел Ильич, ты позабыл, где мы? Здесь все не то, чем кажется.

— Да уж, да уж, — кивнув, пристав поежился и прихлопнул комара. — Черт! Да сколько же тут этих чертовых кровососов!

— Боюсь, это не самое страшное… Вспомни Кузьмича!

— Да уж… бедняга!

— А с комарами как-нибудь справимся, — подумав, уверил я. — Видел тут одну травку… Натремся — ни один кусачий гад не сядет!

И заклинание от мелких кровососов я тоже вспомнил. Хорошее заклинание, в дальних походах — очень даже нужное. Вот, помнится, как-то под Фонтенбло…

— Черт! Каша же убежит!

Всплеснув руками, Воскобойников бросился в хижину…

Я еще постоял немного, послушал… Показалось, что сразу же за рекой, в зарослях, кто-то плотоядно рычал, терзая жертву.

Снова налетели комары… Что-то вдруг плюхнулось в реку… что-то такое крупное и, очень возможно, злое.

На всякий случай, я быстро поставил защиту, соорудив простейший конструкт — клетку. По всему телу тут же разлилось тепло, а кончики пальцев покрылись изморозью…

Ну, вот где-то здесь, ближе к воде…

Я мысленно возводил «клеть». Сначала вертикали, потом — горизонтали… Никакое животное прорвать даже такую примитивную магию не могло! А вот уничтожить «клеть» вполне по силам даже обычному сельскому ведуну… или ведунье. Увы, очень нестойкая магия. И быстро теряет силу. Впрочем, до утра должно бы хватить. А, если все время поддерживать — так и дольше. Правда, на это у меня самого никаких сил не хватит. Даже обычнее магические действия забирали много энергии, а силы мои были уже на исходе.

Ага! Я вдруг почувствовал, как кто-то… какое-то существо или сущность пробует «клеть» на излом! Вот ткнулось мордой… когтями…

Я выглянул из-за хижины…

Темнота, тишь…

Но, у берега явно что-то было, что-то пыталось выбраться из воды, однако магия не пускала.

Послышалось недовольное глухое рычание. Вспыхнули во тьме три злобных огненных глаза! Вспыхнули… и тут же погасли. Плеснула вода…

Однако, вовремя я соорудил «клетку»! Интересно, кто это был? Судя по глазам, какой-то сородич той кошмарной зверюги, которую я недавно убил. Только — водоплавающий. Осторожнее надо быть у воды!

— Осторожнее надо быть, — войдя в хижину, я уселся на лавку. — В реке кто-то водится. И не факт, что только рыба!

— Ты что-то видел? — поставив котелок на стол, пристав вскинул глаза.

— Скорее слышал, — я взял лодку и зачерпнул кашу. — Что-то возилось у берега… Потом уплыло.

— Может, бобры?

— Может. Но, думаю, тут и бобры — те еще чудища!

— Да уж, — подув на ложку, согласился Павел Ильич. — Надо держать ухо востро. Помню, как-то на Кавказе… Ты чего не ешь-то?

— Задумался… Ага…

До чего же вкусной показалась обычная полба, заправленная мукой! Мы с Воскобойниковым живо умяли весь котелок, и я отправился за водою.

— Подожди, я с тобой, — схватив карабин, пристав выскочил следом.

— Так пуль-то нету! — обернувшись, негромко засмеялся я.

— И пусть! Если что — я прикладом…

Конечно, удар выйдет не таким увесистым как пехотной семилинейкой… Но все же, карабин — лишь слегка укороченное ружье, а не капризный нарезной штуцер…

Небо вроде бы как посветлело. Выбравшийся из мглы месяц завис бледным серпом над рекою, отражаясь в черной воде.

Сняв защиту, я спустился к отмели. Наклонился, сполоснул котелок, зачерпнул воды:

— Павел Ильич! Спрошу, как бывшего гусара… Что лучше? Штуцер, карабин, пистолет?

— Смотря для чего, — улыбнулся пристав. — Если для меткой и дальней стрельбы — тогда, конечно, штуцер. Все ж, нарезное ружье. А, если для лихой атаки… тут лучше сабли нет! Ну и карабины да пистоли здесь поудобнее штуцера будут. Заряжать быстрее. А вообще, сказать честно, у армии нашей с оружием — швах! Тех же штуцеров — крайне мало, а ведь надо бы! Капсюльных ружей, унификации — этого вообще нет. Живем прежней славой, а ведь врагов-то у матушки-России хватает. Не дай Бог, нападут. Чем отбиваться будем? Пуля дура, штык — молодец? Да боюсь, нынче одной удалью-то не выйдет.

В голосе пристава слышалась обида и горечь, уже в хижине сменившаяся недоумением:

— Раньше я все время думал — почему так? Почему государь-то… Эх! — Воскобойников махнул рукой. — Эх… теперь знаю. Чертовы схемы… И как же жить с таким знанием? Вот уж, поистине, лучше бы было не знать!

Я тоже вспомнил схемы… Найденные в тайнике заброшенной усадьбы Путиловых записи, планы Темных сил. Шедевры инженерного зла, изощрённый план разрушения всего и вся!

Первая схема касалась Стены — магической преграды, зашиты от Зла. Магическая защита Стены сплеталась с силами самой земли, создавая так называемые «точки гармонии», непробиваемый барьер. К каждому такому узлу в схеме, словно паразитические лианы, тянулись сложные конструкты-разрушители. В основе лежал не порядок и воля, как у имперской магии, а принцип хаоса. Они были спроектированы так, чтобы вносить диссонанс в идеальную гармонию защитного поля, заставляя его колебаться, резонировать на чужеродной, разрушительной частоте, пока оно не треснет, словно переохлаждённое стекло.

Вторая схема была ещё страшнее. Я назвал ее — «Конструкт Некротического Потока». Чертёж гигантского ритуального сооружения, которое должно быть возведено в точке будущего прорыва. Его структура напоминала расходящиеся круги на воде или воронку. Внешние круги состояли из рун, питающихся страхом и болью живых существ, с пометками о «психотропных резонансах» и «оптимальной плотности жертвенного материала». Чем ближе к центру, тем формулы становились мрачнее. В сердцевине конструкции был вакуум, обозначенный как «Камера Инициации». Судя по расчётам на полях, в эту камеру должна была быть помещена «первичная жертва с ненарушенной волей» — живой человек, чья душа, разорванная в момент предельного ужаса, должна была стать катализатором, пробкой, выбитой из бутылки. Эта жертва открывала канал для целенаправленного некротического импульса — сгустка чистой смерти, который должен был прошить ослабленную Стену.

На полях схем имелись пометки. Омерзительная математика загробного мира. Расчёты резонансных частот агонии, коэффициенты усиления некротической эманации, таблицы зависимости мощности прорыва от чистоты страха жертвы. И много чего еще…

Я спрятал схемы. И заставил себя забыть — где. На время. Которое обязательно придет, и я — мы с Воскобойниковым — сделаем для этого все! Тайну спрятанных схем знал теперь только Глыбыч… Еще и поэтому его нужно было найти.

Заваривая в котелке кипрей, Воскобойников вдруг обернулся.

— Александр! — сказал он дрогнувшим голосом. — А ведь мы должны! Должны вернуться и противостоять Злу! Потому что мы — единственные, кто знает. Да! Придется снова прятаться, начинать с малого, но… Мы обязаны это сделать. И обязаны выжить. И выбраться. Мы с тобой. Или хотя бы хот кто-то из нас. Иначе…

— Выберемся! — резко перебил я. — Обязательно выберемся. Не так страшен черт, как его малюют. С ожившими мертвецами справились, с тварью — тоже. В конце концов, до Стены всего-то с полсотни верст. Ну — сотня. Дойдем! Доберемся! А там уж будем думать, как попасть домой.

А еще нужно было не забывать о хозяине нежити! Невольно поежившись, я вспомнил гнусные щупальца «спрута» … Он искал нас. И будет искать, пока не отыщет снова.


***


Утром мы отравились к месту крушения. День казался куда более светлым и радостным, нежели вчера. Может быть, потому что сквозь пелену облаков частенько проглядывало солнце… а, скорее, мы просто выспались и составили хоть какой-то план.

Остаток ночи прошел спокойно. Никто не кричал, не выл, не рвался прорвать «клетку» … Да она и сам к утру иссякла уже, а ставить новую сейчас еще не было сил. Да и нужно ли? Ведь мы собрались уходить, идти к Стене, как бы трудно это не было.

Павел Ильич все же предложил остаться здесь еще дня на три. Восстановить силы, да и еще разок поискать Кузьмича… Может, это были все-таки не его кости?

Да, поискать… Хотя, мы оба понимали — тщетно.

Взобравшись на кручу, я посмотрел на сосну, в ветвях которой запутались обрывки мягкой обшивки:

— Пришли уже… Как-то нынче быстро.

— Обратный путь всегда короче кажется, — пожал плечами пристав. — Хотя… иногда — длинней.

Дойдя до поляны, мы разделились. Я взял на себя участок леса по правую руку, мой приятель — по левую.

Разошлись. Зашумела под ногами трава, затрещали сучки… Кажется, так громко. Вот уж, поистине — слон в посудной лавке!

Я невольно улыбнулся… и вдруг наткнулся взглядом на обломки ящика! Ящик явно вылетел из гондолы при крушении…, а все его содержимое — здесь. В кустах, в папоротниках, в траве. Что бы это ни было — в нашем положении пригодится все.

Вспомнив, как Павел Ильич учил меня составлять протокол осмотра места происшествия, я мысленно разделил лес на участки, слева направо. И стал методично осматривать все, ныряя под каждый кустик, под каждый папоротник. Не забывал и посматривать вверх — вдруг да что зацепилось за ветки?

Вот! Вот в можжевельнике что-то блеснуло! Компас? Увы… всего лишь осколки барометра. А впрочем…

В ветках кривоватой осины запутался рваный мешок… И где-то рядом должно было валятся его содержимое! Да вот же оно! Прямо под ногами… Бумажные фунтики. Патроны! Свинцовая пуля и заранее отмеренный пороховой заряд, забтые в матерчатую ленты. Патроны для знаменитого обреза… Еще бы найти и сам обрез! Впрочем, и это — славно! Как только все унести?

Да тот же мешок и подвязать. Или лучше — в обрывок парусиновой обшивки «Василиска»… Вон, не так уж и высоко висит.

— Конечно, парусина получше! — подумал я. — Полезай, полезай. Не ленись, царевич!

Стоп!

Это не я подумал!

И не я сам себя погонял!

— Черт возьми… Глыбыч! — обрадовано выкрикнул я. — Нашелся-таки, старый пройдоха! Ты вообще где?

— Прямо у тебя под ногами, государь, — сварливо проворчал Камень. — Не особо-то я и терялся. Вчера еще звал тебя, звал… А ты — мимо! Ну, думаю, все равно вернешься искать.

— Ну-у… правильно подумал.

Вытащив изо мха старого друга, я с удовольствием положил его в карман… после чего полез на сосну за парусиной.

Глыбыч оказался прав, плотное полотнище пришлось как нельзя кстати. Я завернул в него патроны, все, что удалось найти. А еще…

— Там, за осинками — небольшой топорик и долото, — подсказал Камень. — Возьми, пригодится.

— Конечно, возьму…

— А обрез Кузьмича — увы… Только обломки. Треснулся о скалу. Эх… Хорошее было оружие…

— Да уж… Глыбыч! Ты случайно, не знаешь, что с Кузьмичем?

— Случайно — знаю, — усмехнулись в кармане. — Его утащили… Нет, не звери, не твари. Люди! Человек!

— Та-ак… — несколько опешил я. — Значит, здесь есть люди?!

— Немного, но есть… Думаю, потомки беглых крестьян, заключившие некий союз с Тьмою! Они нам не помощники, нет… Наоборот, я бы держался от них подальше!

— Посмотрим… — убрав в узелок долото, я сноровисто сунул за пояс топорик. — Значит Кузьмич — жив?

— Пока да. А как дальше — не знаю.

Глыбыч усмехнулся, но я явственно ощутил исходящую от него грусть:

— Нехорошо говорить, но, верно лучше б ему было погибнуть… Чем угодит в лапы тех…

— Разберемся, — я сжал губы. — Посмотрим, что там за народ. Если есть хоть малейший шанс, что Кузьмич…

Да, это было нелогично! Это шло в разрез с планом. Мы должны были как можно скорее вернуться… или хотя бы один из нас. Да, именно так и нужно было попить — как можно быстрее уйти, не тратить драгоценное время на поиски.

Но вот так, запросто, бросить старика, я не мог! Уверен, и Воскобойников тоже не сможет. Ведь мы с ним благородные люди — и этим сказано все! Как бы смешно сие не звучало.

— Государь… — тихонько позвал Глыбыч. — Давай придумаем что-нибудь. Ну, надо же как-то оправдать поиски Кузьмича.

— Так Павел Ильич — благород…

— Ничуть не сомневаюсь в его благородстве! — не очень-то вежливо перебил мой каменный друг. — Однако, я хотел просить, государь… Не надо, чтоб обо мне, кроме вас, знал еще кто-то. Не надо.

— Понял, — я качнул головой и улыбнулся. — Не надо, так не надо. Так что сделаем?

— Думаю, стоит немного прогуляться к реке…

Когда я вернулся на поляну, пробившееся сквозь облака солнце уже стояло в зените. Парило. Сидевший под сосной Воскобойников, при виде меня улыбнулся и похлопал руками по мешочку из темно-серого холста:

— Порох! И еще коробка пистолетных пуль. Не зря я пистоль берег… О! Я смотрю, и ты не с пустыми руками? Топор! Вот славно же! А еще что надыбал?

— Да много чего… — сбросив с плеч, я развязал парусину. — Но, не это главное… Кузьмич! Он жив, похоже…

— Жив? — Павел Ильич вскочил на ноги. — Но… как ты узнал?

— Он оставил знаки… Там, где волокли… Сдергивал кору, ломал ветки… Мы вчера плохо смотрели!

— Утащили… — недоверчиво прищурился пристав. — Здесь что, есть люди?

— Идем… — позвал я.

У самой воды, на глинистой отмели я показал след. След босой человеческой ноги!

Воскобойников бросился на колени, всмотрелся:

— Однако, впрямь — люди! Мужчина… высокий… лет сорока…

Глыбыч в кармане захохотал во весь голос. Хорошо, что слышал его только я один.

Лет сорока! Ага, как же! Держи карман шире.

След-то оставил я, менее получаса назад, по совету своего каменного дружка.

— И оставлен совсем недавно… — поднявшись на ноги, задумчиво протянул Павел Ильич. — Значит, человек… А люди одни не живут! Есть где-то недалеко деревня… хутор…

— А, может, племя? — улыбнулся я.

— Племя… Может, и племя! Думаешь — дикари?

Я тряхнул головою:

— Ничего я не думаю. Просто пока не знаю. Но, надо искать!

— Правильно! — с несвойственной ему горячностью выкрикнул пристав. — Будем искать. Если есть хоть малейшая надежда. Будем!


***


Теперь, когда рядом со мной вновь находился Глыбыч, я почувствовал себя гораздо увереннее. Вернувшись в лагерь, как мы стали называть нашу хижину, мы немного передохнули, и, набили импровизированной острогой рыбы на отмели, подкрепились вкуснейшей ухой! После чего, зарядив карабины и пистолет, оправились вдоль реки в поисках переправы или брода.

Таковая была обнаружена уже очень скоро… в виде перекинутого через реку бревна!

— Вот! — обрадовался Воскобойников. — Значит, здесь точно — люди.

— Или бобры.

— Бобры? Ну да, могут быть и бобры… Переходим?

— Ну, так, а что же?

Бревно казалось узким и скользким, впрочем, единственное, что нам грозило — это просто свалиться в воду. Не самая большая проблем в жаркий летний день.

На том берегу все оказалось точно таким же, как и на нашем. Такой же лес, валуны, скалы. Разве что лиственных деревьев было чуть больше — осины, березки, клены… Чуть ниже по реке, у оврага, шумел листвою орешник, сразу за которым высился старый толстенный дуб. Никаких следов человека что-то не попадалось.

— А пойдем-ка, глянем, — кинув на дуб, сразу же предложил Воскобойников. — Дикари очень любят дубы. Я когда-то читал…

Павел Ильич оказался полностью прав!

Едва мы выбрались из орешника, как тут же застыли в недоуменном ужасе! Корявистый дуб, словно живой, смотрел на нас коричневато-бугристыми глазами и нехорошо ухмылялся!

Конечно, это просто казалось. Просто складки коры, освещение, игра светотени… Но было полное впечатление, что у дуба есть лицо. И лицо не очень-то доброе.

— Смотри-ка!

Пристав вдруг нагнулся, подняв из травы… изумрудно-зеленую малахитовую бусину!

— А вон еще одна! И еще… Кто-то рассыпал… Не такие уж здесь и дикари!

Я вдруг почувствовал жжение в кармане… Отошел…

— Уходим! — быстро сказал Глыбыч. — Уходим немедленно. Я чувствую что-то… чего не могу описать. И это что-то — опасно.

Уходить? Из-за чего? Хотелось бы как-то узнать поточнее…

Передернув плечами, я вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Словно бы кто-то буравил мне спину.

Я резко обернулся… Кусты боярышника и малины беспечно шевелили листвой

— Помогите! — из-за кустов донесся вдруг чей-то жалобный голос. — Прошу, помогите, господа.

## Глава 5

— Помогите! Прошу, помогите, господа! — голос из-за кустов боярышника звучал жалобно, почти по-детски, с такой неподдельной болью, что сердце невольно сжалось.

Воскобойников рванул вперед, на инстинктах, вскидывая карабин. В его глазах горел тот самый огонь, с которым гусары когда-то бросались в атаку — благородный, безрассудный, смертельно опасный.

— Стой! — крикнул я, вцепившись ему в локоть с силой, которой от себя не ожидал.

Пристав обернулся, в его взгляде мелькнуло недоумение, даже обида:

— Там же человек! Слышишь? Человек!

— Слышу. — Я говорил тихо, но с той ледяной отчетливостью, которая когда-то заставляла замирать целые батальоны. — И именно поэтому — стой. Слишком удобно. Слишком вовремя. Мы только вышли к дубу, нашли бусины, и сразу — голос? Павел Ильич, ты гуcap, ты должен знать цену засадам.

Он замер. Желваки на его скулах заходили ходуном. В глазах боролись долг офицера и инстинкт старого вояки.

— Но если там…

Договорить он не успел.

Воздух коротко и зло свистнул. Что-то темное мелькнуло перед самым лицом Воскобойникова, и в двух вершках от его виска, глубоко войдя в ствол старого дуба, задрожала стрела. Не обычная, охотничья — черная, оперенная чем-то, похожим на вороньи перья, с наконечником, отливающим тусклым багровым светом. От нее тянуло тем же смрадом, что и от твари, убитой накануне.

— Ложись! — заорал я, толкая пристава в высокую траву.

Кусты боярышника раздвинулись.

Из них вылетело несколько… человек? Мне сложно было назвать их людьми, потому что людьми они точно не были, хотя некое сходство все же и было.

Шестеро. Высокие, жилистые, с кожей землисто-серого цвета, в лохмотьях, которые когда-то могли быть одеждой. Лица… лица были почти человеческими, но с одной жуткой, леденящей душу особенностью — глаза. Вместо нормальных глаз у них были мутно-желтые, без зрачков, светящиеся в сумерках бельма. Они смотрели невидяще, но при этом двигались с пугающей уверенностью, как ночные хищники.

Руки их были непропорционально длинны, почти до самых колен, заканчивались когтями, больше похожими на звериные, чем на человеческие ногти. Некоторые существа сжимали дубины, утыканные костяными шипами, двое — кривые, ржавые, но оттого не менее опасные ножи.

— Матерь Божья… — выдохнул Воскобойников, вскидывая карабин.

Грохнул выстрел. Одно из существ, то, что бежало первым, дернулось, из его груди брызнула черная, густая жижа. Существо рухнуло как подкошенное, даже не вскрикнув. Но остальные даже не замедлились. Они просто перешагнули через падающее тело и продолжили атаку.

— Заряжай! — крикнул я, выбрасывая вперед руку и творя защитный конструкт.

Воздух перед нами сгустился в подобие полупрозрачной стены. Двое тварей налетели на нее, зашипели, заскребли когтями, прожигая магию взглядами своих слепых глаз. Я чувствовал, как энергия утекает из меня с каждой секундой — эти твари не просто ломились силой, они высасывали магию, растворяли ее своей чужеродной сущностью.

— Есть! — Воскобойников вскинул перезаряженный карабин.

Второй выстрел разнес голову ближайшей твари. Она дернулась и осела, забрызгав траву черной жижей. Но трое оставшихся уже обходили нас с флангов, окружая.

Я ударил «морозным пламенем» — тем самым, что помогло против первого зверя. Сноп ледяных искр ударил в грудь ближайшего существа. Оно зашипело, отшатнулось, на его коже выступил иней…, но не более. Оно не рассыпалось, не взорвалось. Просто тряхнуло головой и снова двинулось вперед.

— Государь, они жрут магию! — закричал Глыбыч из кармана, но его голос потонул в визге тварей.

Одна из них прыгнула. Я едва успел уйти в сторону, полоснув ее шпагой. Лезвие вошло в плоть, но неглубоко — существо оказалось живучим, как та тварь в подвале. Оно взвыло, но тут же замахнулось дубиной.

Воскобойников бился как лев. Приклад его карабина описывал дуги, круша, ломая, отбрасывая. Он поймал момент и со всей силы врезал прикладом в висок одной из тварей. Хрустнули кости, существо рухнуло замертво. Четвертое.

— Еще один! — выдохнул он, разбивая прикладом морду очередному монстру. Но приклад треснул, разлетелся на щепки. Карабин превратился в бесполезную железку.

Но тварей оставалось двое. А мы выдохлись.

Я почувствовал, как магия уходит из меня быстрее, чем я успеваю ее восполнять. Эти твари не просто атаковали — они работали как живые насосы, вытягивая силу. Я пытался создать новый конструкт, но пальцы уже слушались плохо, а в голове неприятно зашумело. Откат…

Один из оставшихся монстров вдруг остановился, запрокинул голову и издал низкий, вибрирующий звук, похожий на горловое пение. Другой подхватил.

Воздух вокруг нас сгустился, стал вязким, как патока. Я попытался шагнуть — и не смог. Ноги словно приросли к земле. Воскобойников дернулся, выругался — и тоже застыл, скованный невидимыми путами.

— Что за… — начал он, но голос его оборвался.

Твари приблизились. Теперь, вблизи, я видел их лица — искаженные, с проваленными носами, с редкими, гнилыми зубами в вечно открытых ртах.

Одна из тварей — видимо, вожак — подошла ко мне вплотную. Ее слепые глаза уставились прямо на меня. Я попытался плюнуть в эту мерзкую морду, но челюсти не слушались. Магия держала крепко.

Существо наклонило голову, словно изучая меня. Потом медленно, с хлюпаньем, втянуло воздух — принюхалось. И вдруг на его обезображенном лице появилось нечто похожее на удивление. Оно обернулось к сородичу и издало серию гортанных звуков, похожих на речь.

— Глыбыч… — мысленно позвал я. — Что они говорят?

— Не совсем понимаю, государь, — отозвался камень. — Древний язык. Очень древний. Но одно слово разобрал… «Светлый». Они называют тебя «светлый». И спорят, везти ли вас к Хозяину или… или съесть сразу.

Тем временем твари обыскали нас. У меня отобрали шпагу, топорик. Слава Богу Глыбыча не забрали, приняв за обычный камешек.

Воскобойникова и меня связали какими-то скользкими, холодными ремнями, похожими на высушенные жилы. Магия все еще держала, сковывая каждое движение. Ткнули в спины — мол, идите.

Ничего не оставалось, как последовать вперед.

Мы миновали лес. Где-то позади остался дуб с застрявшей стрелой, остались наши припасы, хижина, надежда на скорый путь к Стене.

Твари двигались быстро, почти бесшумно, то и дело подгоняя нас.

— Держись, Павел Ильич, — прошептал я.

— Держусь… — еле слышно отозвался пристав. — Но, Саш… кажется, мы влипли.

— Это еще не конец, — ответил я, чувствуя, как внутри, сквозь усталость и бессилие, поднимается знакомая холодная волна ярости. — Это только начало.

Твари гнали нас вглубь Застенья, туда, где даже деревья росли криво и косо, где небо становилось все темнее, а воздух — тяжелее и гуще, пропитанный магией Тьмы. Здесь уже отчетливей ощущалось то, что произошло давным-давно. Ночь Тысячи Слез. Жуткая дикая битва магов, разрушивших один из Законов — столпов магии. Что из этого вышло? Невероятная по своей мощи магическая буря, уничтожившая эти земли, превратившая их в заражённые территории. Да такие, что пришлось ставить Стену, чтобы сдержать потом Тьмы. А Теперь мы тут, в самой гуще всего этого…

Где-то впереди, среди скал и болот, ждало их логово. Или Хозяин. Или что-то еще более страшное.

Мы шли долго. Я потерял счет времени, различая лишь мелькание веток над головой. Воскобойников молчал, только иногда глухо постанывал, когда его подгоняла одна из тварей, заставляя перепрыгивать через валежины или канавы.

Лес стал редеть. Впереди показался просвет, и вскоре мы вышли на открытое пространство. Твари остановились на мгновение, принюхиваясь, поводя своими слепыми тупыми мордами, и двинулись дальше.

— Господи… — выдохнул Воскобойников.

Я и сам смотрел, не в силах оторвать взгляд.

Перед нами раскинулась деревня. Вернее, то, что от нее осталось.

Дома — почерневшие, покосившиеся срубы с провалившимися крышами, зияющими черными провалами окон, похожими на пустые глазницы черепов. Улицы заросли бурьяном в пояс, сквозь который пробивались молодые березки и осины — природа медленно, но, верно, забирала свое. Кое-где виднелись остовы телег, рассыпавшихся от времени в труху, перевернутая колодезная бадья, полуистлевший плетень.

— Жилая была… — с трудом выговорил пристав. — Когда-то давно…

Поведение тварей заметно изменилось. Они больше не переговаривались своими гортанными голосами, не перекликались. Больше жались друг к другу, втягивая головы в плечи, и двигались быстрее, почти бежали, стараясь держаться середины улицы, подальше от темных окон и провалов дверей.

— Они чего-то боятся, — понял я. — Даже эти полулюди, заключившие союз с Тьмой, боятся этого места. Здесь что-то есть. Что-то, что сильнее их.

— Что может быть сильнее… — начал Воскобойников и осекся.

Мы проходили мимо ратуши.

Двухэтажное каменное здание в центре деревни — когда-то, видимо, гордость местных обывателей. Сейчас оно стояло мрачной громадой, облепленной темной, точно запекшаяся кровь, штукатуркой. Высокие окна первого этажа зияли чернотой, второй этаж нависал над улицей, словно готовый рухнуть в любой момент. Над парадным входом сохранилась вывеска — буквы стерлись, но угадывалось: «Волостное правление». Рядом с ратушей — церковь.

Когда-то белая, с голубыми куполами, теперь она стояла ободранная, с провалившейся колокольней, с выбитыми окнами, сквозь которые виднелись черные провалы алтаря. Крест на колокольне уцелел, но был погнут и висел криво, словно издеваясь над всем святым. От него тянуло такой тоской и запустением, что хотелось закрыть глаза.

— И тут люди молились… — прошептал пристав. — И что? Бог не спас.

— Бог дает свободу, — ответил я, вспоминая старые споры с придворными священниками. — А свобода — это выбор. Люди выбрали Тьму. Или не смогли противостоять.

Твари ускорились еще больше. Они почти бежали, спотыкаясь на ухабах, толкая нас в спины, подгоняя. Их гортанное дыхание стало частым, паническим.

— Они чуют что-то, — мысленно передал Глыбыч. — И мне это тоже не нравится, государь. Здесь очень мощные эманации. Черные. Древние. Не те, что у этих полутварей, и не те, что у Зверя. Старше. Злее. Голоднее.

Я похолодел. Глыбыч редко ошибался в таких вещах.

— Что это?

— Не знаю. Но оно… пробуждается. Чувствует нас. Чувствует… тебя.

Воздух вдруг стал тяжелым, вязким, как перед грозой, но гроза здесь не пахла озоном — она пахла смертью и тленом. Даже сквозь магические путы я ощутил, как волосы на затылке встают дыбом.

Одна из тварей, бежавшая впереди, вдруг остановилась как вкопанная. Она замерла, поводя головой, и издала тонкий, жалобный звук — предупреждение об опасности. А может мольба?

Вторая тварь тоже застыла. Потом хрюкнула и они оба начали выводить в воздухе какие-то знаки.

— Что они… — начал Воскобойников.

Он не договорил — увидел, чего же так боялись существа.

Увидел и я. И увиденное мне не понравилось.


***


Из окна второго этажа ратуши — черного, без стекол, зияющего пустотой — начало вылезать нечто.

Сначала показались конечности. Длинные, неестественно тонкие, многосуставчатые, похожие на ноги паука, но покрытые не хитином, а серой, облепленной кусками гниющего мяса кожей. Суставов было слишком много — они сгибались и выгибались под невозможными для живого существа углами. За первыми лапами показались вторые, третьи… существо напоминало гигантскую, искаженную сороконожку, собранную из человеческих костей и плоти, наспех облепившей скелет.

Затем показалось тело — длинное, извивающееся, состоящее из позвонков, выпирающих наружу, между которыми пульсировали темные, студенистые перепонки. Оно выползало медленно, неотвратимо, словно у него была вечность.

И наконец — голова.

Глаз не было. Вообще. Только огромная, непропорциональная пасть, занимающая почти все «лицо», усеянная рядами острых, загнутых внутрь зубов, с которых капала густая, черная слюна.

Существо было длиной метров пять, не меньше. Оно извивалось, выбираясь из окна, и каждое его движение сопровождалось влажным, чавкающим звуком — словно мясо отдирали от костей.

— Матерь Божья… — выдохнул Воскобойников. — Что это?!

Я не успел ответить. Твари взвыли — тонко, по-звериному жалобно — и бросились врассыпную, забыв про пленников.

Мы с приставом грохнулись на землю, больно ударившись о камни и корни. Путы держали крепко, не давая пошевелиться. Я мог только лежать и смотреть, как это нечто полностью выбирается из окна и, перебирая своими многочисленными конечностями, неторопливо движется к нам.

Оно не видело — у него не было глаз. Но оно чуяло. Оно знало, где мы.

И оно было голодно.

— Государь… — голос Глыбыча в голове звучал тихо, почти обреченно. — Это Хранитель. Древний страж этих мест. Его поставили здесь те, кто первыми призвали Тьму. Он охраняет проход… и питается всем живым, что осмелится приблизиться. Даже эти полулюди боятся его. Потому что для него они — такая же еда.

Существо приближалось. Я слышал, как чавкают его лапы по грязи, как шелестит его тело по траве. До нас оставалось не больше десяти саженей.

— Саша… — прошептал Воскобойников. — Если можешь что-то сделать — сделай пожалуйста. Иначе мы…

Я заставил себя успокоиться. Паника — смерть. Страх — пища для таких, как это. Я закрыл глаза и обратился внутрь себя, к тому источнику ледяного, императорского спокойствия, который уже не раз меня выручал.

Путы держали крепко. Но магия — это не только движения рук и громкие слова. Магия — это воля. А моя воля не знала оков.

Я начал плести конструкт. Тонкий, едва заметный, не требующий внешнего проявления. Просто щит. Просто стена. Просто отсрочка.

Но время шло. Существо приближалось.

Когда до нас оставалось не больше трех саженей, оно остановилось.

Его безглазая морда повернулась в мою сторону. Пасть приоткрылась шире, обнажая ряды зубов. Из глотки донесся низкий, вибрирующий звук — не то рычание, не то… вопрос.

— Оно… чует тебя, — прошептал Глыбыч. — Оно не понимает, что ты такое. Ты пахнешь для него… не так, как другие.

Я медленно, осторожно, продолжил плести щит. Но чувствовал: если это чудовище решит напасть, никакой щит не спасет.

Вокруг воцарилась мертвая тишина. Даже ветер стих. Даже твари, разбежавшиеся по кустам, затаились, не смея дышать.

Существо стояло и смотрело на меня своей слепой мордой. И я смотрел на него, не отводя взгляда, вкладывая в этот взгляд всю свою волю, всю память об Империи, весь гнев на Тьму, посмевшую явиться в мой мир.

— Кто ты? — вдруг раздалось у меня в голове.

Голос был не человеческим. Он был каменным, скрежещущим, состоящим из тысяч шорохов и хрустов. Но слова были четкими, и я понял их.

Существо говорило со мной.

Я не ответил. Вместо этого я лихорадочно работал над путами. Магия, сковывавшая меня, была грубой, примитивной — твари не отличались изысканным колдовством. Они просто влили в конструкт силу, не заботясь о тонкости. А грубую силу можно обмануть.

— Глыбыч, — мысленно позвал я. — Отзовись. Помощь бы твоя не помешала.

— Кто ты? — повторила тварь жутким скрипучим голосом. Так вопрошают у официанта по поводу основного блюда — какое нынче мясо подают в горшочках с картошечкой — говядину или же свининку?

— Здесь я, государь, — отозвался камень. — Путы слабеют. Ты правильно делаешь — не борись с ними напрямую. Подтачивай. Как вода камень точит.

Я последовал совету. Вместо того чтобы рвать магические оковы силой, я посылал в них тончайшие импульсы — «кислоту» чистой воли, растворяющую чужеродное плетение. Медленно, очень медленно, но путы начали поддаваться.

Существо ждало. Оно склонило голову набок — если это можно было назвать головой — и его пасть приоткрылась чуть шире. Из глотки донеслось урчание, похожее на перекатывание камней в горном обвале.

— Ты пахнешь… не так, — проскрежетало оно. — Ты пахнешь… старым. Очень старым. И светлым. Здесь не должно быть светлого.

— Саша! — закричал Воскобойников. — Оно сейчас…

Тварь резко повернула морду к приставу. Пасть распахнулась шире — я увидел бесконечную глотку, уходящую в никуда, усеянную зубами.

— НЕТ! — заорал я, рванувшись в путах.

И путы лопнули.

Я не рассчитал силы — просто выплеснул всю накопившуюся волю в один отчаянный рывок. Магия тварей не выдержала и рассыпалась прахом. Я вскочил на ноги, шатаясь, чувствуя, как восстанавливается кровоток в затекших конечностях.

Существо обернулось ко мне. Его безглазая морда выражала — если это слово вообще применимо — удивление.

— Беги! — заорал я Воскобойникову, понимая, что освободить его сейчас не успею. — Я отвлеку!

И рванул в сторону ратуши.

Тварь взвизгнула — пронзительно, оглушительно — и бросилась за мной. Я слышал за спиной чавканье ее лап по грязи, слышал, как рушатся остатки заборов под ее многотонным телом. Воздух разрывался от ее визга.

Я влетел в распахнутые двери ратуши, едва не сломав шею о притолоку. Внутри было черно, хоть глаз выколи, но магическое чутье вело меня, рисуя карту помещения прямо в мозгу.

Лестница. Зал. Кабинеты. И…

Я споткнулся и едва не рухнул, наступив на что-то металлическое. Наклонился, нашарил в темноте — пальцы сомкнулись на холодной, зазубренной стали.

Сабля.

Старый палаш городового старосты, ржавый, с выщербленным лезвием, но — настоящий. Тяжелый, с гардой, с остатками темляка на рукояти. Кто-то из ушедших людей бросил его здесь в ту самую Ночь Тысячи Слез.

Я схватил оружие и метнулся в сторону, потому что дверной проем позади взорвался щепками.

Тварь вломилась в ратушу.

Она заполнила собой весь холл, ее многосуставчатое тело извивалось, упираясь в стены, ломая лестничные перила, круша все на своем пути. Пасть была распахнута, и оттуда вырывался такой холод, что на стенах выступил иней.

— Светлый! — проскрежетало оно. — Светлый! СЪЕМ!

Я отступал в глубь зала, сжимая ржавый палаш обеими руками. Оружие против такой твари — смех. Но у меня не было магии. Точнее, была, но на создание полноценного боевого конструкта уйдет время, которого нет.

Тварь двинулась ко мне. Ее лапы перебирали по битому камню, по остаткам мебели, по чему-то, что когда-то было людьми.

— Давай, — прошептал я, входя в то особое состояние, которое помнил еще с Бородино. Когда время замедляется, когда страх уходит, когда остается только цель. — Иди сюда.

Тварь прыгнула.

Я не стал уворачиваться. Я шагнул вперед, навстречу, и вложил в удар все — вес тела, инерцию движения, остатки магии, сконцентрированной в клинке. Палаш описал широкую дугу и встретился с шеей чудовища в том месте, где многосуставчатое тело переходило в безглазую голову.

Ржавое лезвие вошло в плоть.

На миг мне показалось, что оно застрянет, что тварь просто сомнет меня своей массой. Но в этот миг что-то щелкнуло во мне — та самая императорская воля, не терпящая поражений. Я закричал — не от страха, от ярости — и навалился на клинок всем весом.

Лезвие пошло дальше. Хрустнули позвонки — если у этой твари были позвонки. Брызнула черная, вонючая жижа. Тварь взвизгнула — так, что заложило уши, и ее тело дернулось в последней агонии, ломая стены, круша колонны.

А потом голова отделилась от тела.

Она покатилась по полу, все еще щелкая зубами, все еще пытаясь укусить пустоту. Тело дернулось еще несколько раз и замерло, распластавшись по всему залу, забрызгав стены черной кровью.

Я стоял, тяжело дыша, сжимая окровавленный палаш. Руки дрожали. Все тело дрожало. Но я был жив.

— Саша! — донеслось с улицы. — Саша, ты жив?!

Голос Воскобойникова. Живой.

Я хотел ответить, но вместо этого меня вывернуло на пол. Откат от магии, от напряжения, от этого чудовищного боя накрыл с головой. Я упал на колени, хватая ртом воздух, чувствуя, как темнеет в глазах.

— Иду… — прошептал я. — Сейчас…

Но сознание уже уплывало. Последнее, что я видел — черная кровь твари, медленно впитывающаяся в старый, битый камень ратуши.

И огромная, жуткая пасть, застывшая в предсмертном оскале.

## Глава 6

— Саша! Саша, ты жив?!

Голос Воскобойникова долетал словно сквозь толщу воды. Я смутно осознавал, что лежу на холодном каменном полу, залитом черной кровью, а рядом — обезглавленное тело чудовища, все еще подрагивающее в предсмертных конвульсиях.

— Жив… — прохрипел я, пытаясь подняться.

Руки скользили по мокрому, липкому полу. Перед глазами все плыло. Откат оказался чертовский тяжелым. Но постепенно черная волна сходила.

Воскобойников вбежал в ратушу, перешагнул через тушу, не глядя, и подхватил меня под мышки.

— Твою ж дивизию… — выдохнул он, увидев отрубленную голову, все еще щелкающую зубами в углу зала. — Ты что, один? Своими руками? Этой ржавой железкой?

— Другой не было, — криво усмехнулся я, опираясь на его плечо.

Мы сделали несколько шагов к выходу, и тут я замер.

У входа в ратушу, на том самом месте, где минуту назад я влетел внутрь, спасаясь бегством, стояли они.