# Князь тишины. Том 1

Андрей Посняков, Тим Волков

Меня, Императора Российской Империи Александра I, убили! Но вместо забвения я возродился в теле сына декабриста, выпускника провинциальной гимназии, изгоя без друзей и связей. Постой... Если я тут, тогда кто же сейчас там, на троне?

30-е годы 19 века. Магическая Российская Империя отгородилась Стеной от территории Тьмы, охватившую всю Сибирь. Там – самое черное колдовство, запретная магия на людской крови, и самые мерзкие силы, некие темные сущности, желающие захватить весь мир. До заветной цели им остаётся последний шаг.

Но на их пути встаю я - тот, кто познал тишину смерти, ее повелитель и князь!

## Глава 1


Чудовищно…

Бедолаг хватают среди ночи. Переправляют через Стену. Отводят от Первой Границы на добрую сотню метров. А потом сбрасывают прямо с дирижабля вниз, в этот кромешный ад, где кишат в вечном мраке жуткие твари, коим и названия еще не придумали. Без оружия. Без амуниции. Без возможности даже огонь развести. И шанс выжить в таких условиях — практически нулевой. Просто чудовищно.

Но именно этого Александр, отпрыск рода Бестужевых, сейчас и желал.

Желал всем сердцем и даже когда к нему подошел жуткого вида вахмистр корпуса, не дрогнул и не передумал в своем решении.

— Кто таков? Чего надо? Чего приперся? — прорычал вахмистр.

Лицо его было исполосовано глубокими шрамами, а один глаз прикрыт кожаной повязкой.

«Этот точно был за Стеной», — подумал Александр.

И вместо ответов на вопросы, вдруг разволновавшись, в спешке выпалил:

— Испытание!

— Испытание? — повторил вахмистр, прищурившись единственным глазом и осматривая парня.

Тонкие его губы расползлись в жутком подобии улыбки. Или, все же, оскала?

— Ты вообще понимаешь куда ты забрел, зелень болотная? Ты книжек начитался что ли? — Голос вахмистра походил на ржавый скрип.

«Наверное именно с таким скрипом Главные Врата Стены и открываются», — невольно подумал Александр.

— Здесь тебе не место для прогулок и игр, — продолжал распаляться вахмистр. — Иди обратно, пока еще можешь, к мамочке, под юбку. Ну, чего стоишь, змеиное ты молоко? Чего смотришь? Проваливай говорю!

Александр попытался выпрямиться, но спина не слушалась, одеревенев от страха.

— Чего молчишь? Вали, пока собак с цепи не спустил!

Словно в подтверждение его слов где-то далеко грозно залаяли псы. Парень не смог ничего ответить — язык словно прирос к нёбу.

— Ходят тут всякие, время мое отнимают, а потом…

— Испытание! — вдруг выпалил Александр, громко и отчетливо, стряхнув с себя оцепенение. А потом и вовсе крикнул во все горло: — Испытание!

Парень невольно вжал голову в плечи, ожидая грязной ругани от вахмистра. А может быть даже тумаков и ударов.

Но на удивление комендант не стал кричать и бить его. А вместо этого посмотрел на паренька так, будто увидел впервые. С любопытством.

Мгновение — и жилистая рука, больше похожая на узловатые корни дерева, впилась парню в предплечье, с силой, способной переломить кость, потащила к грубо сколоченному столу.

— Заполняй бланк.

Вахмистр усадил паренька на табурет, кивнул на чернильницу.

Еще не отошедший от шока Александр, глянул на пожелтевший листок бумаги. Стандартная анкета: фамилия, имя, отчество, род, степень аристократии. Все это Александр заполнил быстро. А вот над графой «Провинности, взыскания рода» задержался надолго, не зная, что писать. Правду? Нет, нельзя! Ни в коем случае нельзя!

— Бестужев? — деловито спросил вахмистр, поглядывая из-за плеча. — Тот самый что ли, из декабристов?

Александр кивнул. Совсем тихо спросил:

— Если напишу правду, то тогда не возьмут?

— Сделай прочерк, — буркнул вахмистр. И добавил: — Все равно никто не проверяет.

Александр окунул перо в чернильницу и прочертил в анкете длинную жирную полосу — словно отделяя свою прежнюю жизнь от новой.

— Поздравляю, — сказал вахмистр, забирая бланк.

И вдруг хрипло надсадно рассмеялся.

Александр понял — ничего хорошего этот смех ему не сулит.


***


Одной анкетой не обошлось. Пришлось заполнять еще гору каких-то бумажек. Среди них — отказ от ответственности.

«В моей смерти прошу никого не винить, иду добровольно…»

Александр старательно выводил буквы, выполняя требование вахмистра писать четко и понятно.

— Пиши под диктовку… "Осознаю — Испытание сопряжено с неминуемой опасностью для жизни и здоровья, — продиктовал по памяти военный. — Также понимаю, что шансы на возвращение ничтожно малы. С момента пересечения Стены перестаю считаться подданным Империи и становлюсь испытуемым". Написал? А теперь подпись. И дата. Ага, вот тут. Давай сюда.

Таковы правила. Пройти Испытание можно, но шанс выжить…

Александр тряхнул головой, стараясь откинуть недобрые мысли. Сейчас нужно думать о другом.

Но как ни старался он, все время возвращался к одному и тому же.

Социальный лифт.

Уродливое, казенное словосочетание, которое он услышал от отца, когда оказался в этих краях. Оно не передавало и доли того, что бушевало внутри парня. Нет, не лифт. Таран. Единственный, который может пробить стену — крепче той самой Стены, куда он сегодня пришел, — внезапно возведенную вокруг его жизни. Стену из презрения учителей, из побоев однокашников, из молчания матери, из горького взгляда отца, сломленного, отлученного в одночастье от всего.

Эх, если бы не эти декабристы, которые сбили отца с истинного пути…

— Ладно, пошли, — хмуро бросил вахмистр.

Двинули через пропускной пункт в сторону строений. Прошли первый заслон, второй. Вышли к главной крепости и гарнизону.

Крепость «Первопостная» были сложена из особого уральского камня. Такой камень ни пушка, ни динамит не пробьют — магическая защита. И ощущалась эта магия уже издали. Александр почувствовал, как гудит от напряжения воздух. И чем ближе подходили к крепости, тем сильнее ощущалась эта сила, мощная, крепкая, такая, что даже защипало статическим электричеством щеки.

— Сюда, — вахмистр кивнул в сторону ворот. — Шевели ногами!

На самом деле все было просто — размышлял парень, семеня за военным следом. До смеха просто. Род их, Бестужевых, когда-то был знатным, дворянским, имел связи и даже вход во Дворец Императора. Но потом отец связался с этими декабристами, будь они неладны. Сначала — читательские вечера. Дальше — дискуссионный клуб. Потом и вовсе тайное общество. И завертелось. Иная идеология, труды западных философов, манифесты, несогласие с нынешней политикой Императора. И… выход на Сенатскую площадь. Многих ранило, многих убило. Отцу повезло.

Александр горько усмехнулся.

Повезло ли? Отправили весь род в ссылку. Да не куда-нибудь, а на Урал, ближе к Стене! Без права на возможность вернуться. Все титулы конечно же забрали. Родовое гнездо и накопления — изъяли. Остались только насмешки, позор и жалкое существование до конца жизни.

Александр сжал кулаки.

Нет, он на такое не согласен. Всю жизнь прозябать тут? Нет! Уж лучше воспользоваться шансом, пройти Испытание, получить статус прошедшего, чтобы потом…

Напряжение в воздухе сделалось таким густым, что сдавило легкие — не вдохнуть.

А потом из-за Стены донёсся протяжный низкий гул. Это еще что такое?

Александр непонимающе глянул на вахмистра.

— Раздери тебя в дышло! — выругался тот.

— Что…

— Стой тут! — рявкнул вахмистр и рванул в сторону крепости.

По плацу, от будки к казармам, пронесся пронзительный, нечеловеческий вой сирены. Замигали магические огни, выложенные вдоль стены.

— Тревога! По местам! Нестроевые — в укрытия! — рёв вахмистра перекрыл вой сирены.

Александр, ошеломлённый, растерянный, прижался к какой-то бочке, не понимая, что происходит. Враги? Штурм?

Рядом с ним остановился, поспешно поправляя ремень, бледный кадет.

— Что случилось? — выдохнул Александр. — Нападение?

Кадет коротко бросил:

— Не нападение. Выплеск.

И побежал дальше.

Выплеск.

Слово повисло в воздухе, ничего не объясняя, но от него стало ещё страшнее. Что за Выплеск такой? В голове невольно начали лезть какие-то образы и фантазии.

Огромный чан. Его стенки — это Стена, прочная, древняя, сдерживающая. А за Стеной — до самых краёв — вода. Кипящая, живая, неспокойная. Магия. Всё то черное колдовство и Мрак из-за Стены — всё это бурлит в этом чане. И вот чан дёрнули. Сильно. С той стороны. Или он сам, от внутреннего напряжения, лопнул. И часть воды — та самая тёмная, кипучая магия — хлынула через край. Выплеснулась сюда.

Стало не по себе.

Вновь раздался вой сирены.

Со всех сторон к Стене побежали гвардейцы. Стройные шеренги солдат в шинелях и киверах смешивались с фигурами в офицерских мундирах и гражданских сюртуках. Одни — корпусные бойцы. Другие… другие были иными.

До этого испуганные глаза Александра теперь наполнились жадным любопытством. Боевые маги! Те самые, со Стен, про кого он читал в книгах и учебниках.

Мимо, тяжело ступая, прошел мужчина. Махина, настоящий титан. Лицо обветрено здешними бурями. Глаза горят голубыми молниями.

Он с силой ткнул тростью в землю, и каменная плита перед ним вздыбилась, превращаясь в низкий бастион с зубчатым гребнем. Другой, появившийся словно бы из ниоткуда, скинул перчатки и тут же принялся метать в воздухе призрачные серебряные нити, сплетая невидимый барьер. Третий встал чуть поодаль, создавая какой-то огненный конструкт, похожий на воронку.

Низкий, утробный гул раздался повторно. Жуткий, проникающий до самых костей. Он нарастал, исходя отовсюду — из-за Стены, из самого неба, из-под земли.

«Словно зверь какой… — пронеслось в голове Александра. — Дышит. Огромный… Проснулся…»

Пространство гарнизона начало темнеть. Черные кляксы тумана, клубясь и извиваясь, поползли с верха Стены к строениям.

— Чернедь! — проскрипел вдруг знакомый голос.

Из оружейной выбежал вахмистр. В руках он держал саблю.

— Вот ведь поганцы! Чего встали? — выругался он на кучку солдат, столпившихся у наблюдательной башенки. — Дымаря зовите! Дымаря говорю!

Солдаты засуетились.

Туман — чернедь, — словно почуял опасность и начал расползаться по округе быстрее. Все плотнее, гуще, похожий уже на жирную сажу.

Александр, затаив дыхание, наблюдал. Всё вокруг будто замедлилось — бегущие солдаты, маги у барьера, вахмистр, раздающий всем указания, — и только черная гадость, наоборот, ускорялась.

— Дымаааааря! — рявкнул вахмистр уже отчаянно и во все горло. — Быстро!

Но не успели.

Черная дымка, появившаяся прямо перед Александром, дрогнула, будто вздохнула, и вдруг сжалась в одну точку — маленькую, глянцевую, словно капля чернил.

Парень моргнул.

И в следующую секунду клякса вывернулась наизнанку.

С хлюпающим звуком, будто кто-то разорвал мокрое полотно, из нее вынырнула звериная лапа. Костяная. Длинная. Бесформенная.

— Что… — только и смог вымолвить Александр.

Он не успел отшатнуться. Не успел отмахнуться. И даже закричать. Все произошло слишком быстро.

Бросок. Удар.

Раздался чавкающий шлепок. А затем — треск, будто ломается сухая палка.

Александр дернулся. Его тело согнулось, и он мешком рухнул на землю.

Последнее, что он услышал, перед тем как умереть — протяжный предсмертный крик вахмистра, которого разорвало пополам другой лапой неведомого монстра.

## Глава 2

Тьма.

Она окружила со всех сторон. Но не та тьма, что приходит со сном — мягкая и добрая. А густая, липкая, бесформенная. Пустота, в которой нет ни времени, ни пространства, ни самого себя. Лишь смутная память о вспышке нестерпимой боли где-то глубоко в груди и о леденящем ужасе, сковавшем горло.

И вдруг — огонь.

Не свет, а именно огонь. Жгучий, рвущий на клочья эту непроглядную тьму. Он обжег изнутри, заставив содрогнуться то, что уже перестало быть телом. Я закричал, но не услышал собственного голоса. Вместо него в черепной коробке, которая чужим скрипом отозвалась на мой мысленный стон, прозвучали другие голоса.

— Бестужев. Александр Бестужев. Восемнадцать лет...

Кто-то совсем рядом разговаривал. Я лежал, не в силах пошевельнуться, прилипнув спиной к жесткой койке и слушал. Сквозь щели в опущенных занавесках пробивался тусклый свет керосиновой лампы. Воздух пах лекарствами, потом и кровью.

— Сын того самого? — переспросил другой голос, старческий, прокуренный.

— Ага, того самого. Мятежника. Сослали с семьей в эти края.

— И что ему тут надо, в гарнизонном госпитале?

— Испытание захотел пройти, гаденыш. Вырваться видимо решил. Многие так делают…

— Да не многие возвращаются из-за Стены, — закончил за него другой с насмешкой.

— И то верно. Так даже проще.

— Верно, Сергей Сергеевич, говоришь — туда им и дорога, за Стену. Как сор из избы вымести.

Голоса издевались. Я заставил себя дышать ровнее, прислушиваясь. Что происходит? Где я?

— Пришел на Испытание, а тут такое… Во время Выплеска чернеди у «Первопостной» его и задело.

— Слышал-слышал. Говорят вахмистра Коха пополам порвало?

— Так точно. Такая трагедия! Тело в подвал унесли, на ледник положили, до приезда особой комиссии.

— Это правильно.

— А с этим гаденышем что делать, с Бестужевым?

— А что делать? Вколоть обезболивающее и выписать домой, от греха подальше.

— Но ведь… Состояние же…

— А что состояние?

— Как же отправим, если он едва ходит? Ребра поломаны, легкое проколото, но главное — шок. Гаденыш должен был умереть. Девять из десяти, как положено. А он — выжил. Сами удивились.

— Выжил… Пусть свечку в церкви поставит по этому поводу. А вообще плохо конечно, что выжил. Что, не могли организовать? Ну чего смотришь, будто не понимаешь, о чем я? Мертвый говорить не может, на мертвого и документов меньше оформлять. К тому же он отступник. И семья его из декабристов. А ты получается отступника спас. Чуешь чем пахнет?

— Но…

— Сергей Сергеевич, тебе зачем эти лишние расспросы? Вот и мне они не нужны. А расспросы у комиссии обязательно будут, если ты этого Бестужева тут оставишь. Так что давай, укол — и до свидания! До проходной проводите, а там пусть сам заботиться о том, как ему до дома доковылять. И поскорее.

— Понял.

В помещение зашел врач — видимо тот самый Сергей Сергеевич. Сутулый, с желтыми от табака усами, похожими на тараканьи лапки. Водянистые глаза доктора глянули на меня.

— Проснулся?

Это он ко мне обращается? Достаточно смело, в нарушение всех протоколов…

Я с трудом огляделся. Понял две вещи. Во-первых, я нахожусь в больничной палате. Во-вторых, я тут один. Значит и в самом деле ко мне обратился этот… доктор.

— Проснулся, — ответил ему.

— Сейчас укол сделаем — и домой! — ядовито ухмыльнулся он.

— А я… разве не дома? И где мой личный лекарь?

Пришлось напрягать память, чтобы понять, что случилось. Тщетно. Только какие-то осколки туманных образов и голоса.

А потом — словно что-то чужое. Вахмистр. Скрипучий голос. Жилистые руки. Анкета. Вой сирены. Бегущие солдаты. Маги, встающие на защиту. И этот… странный туман. Живой, ползучий мрак. Костяная лапа. Удар. Треск. Боль.

Я сглотнул. Горло пересохло.

Это еще что такое? Чьи это воспоминания?

— Нет, ты не дома, — ответил врача. — Ты в военном госпитале.

Почему он все время обращается ко мне на «ты»? Не узнал? И что за военный госпиталь?

— А твой личный доктор… — продолжил ядовито Сергей Сергеевич. — Может и был раньше, когда ты у себя там, в Петербурге, на балах танцевал, этого я не знаю. Но сейчас личного у тебя ничего нет. Живи как все. Ну, чего уставился? Собирай вещички. Выписывать тебя буду.

Такого обращения к себе я не мог допустить и немедленно бы приказал выпороть дурака. Но сейчас те самые осколки воспоминаний, которые все кружили в голове, вдруг с громким хлопком сложились в одну леденящую душу картину, заставляя меня онеметь от удивления.


***


Таганрог. Ноябрь 1825 года. Мой последний вечер. Я чувствую себя разбитым. Простуда, лихорадка, тоска, гнетущая сердце. Неудачная война с турками, провал греческого проекта, бесконечные доносы Аракчеева и слухи о заговорах в гвардии. Император Всероссийский, победитель Наполеона — и всего лишь измученный, больной человек в простуженном, промозглом городе.

Доктор Виллие хмурится, щупая пульс.

— Отдохнуть нужно, Ваше Величество. Успокоиться.

Но как тут успокоишься? В голове — калейдоскоп неудач. В душе — тягостное предчувствие.

Я отпускаю его и остаюсь один в опочивальне. Горят свечи, отбрасывая на стены пляшущие тени. И вдруг — одна из них, в углу, за портьерой, сгущается. Я протираю глаза, списав на усталость. Но это не усталость.

Тень отделяется от стены и шагает вперед.

Очертаниями напоминает человека, но лишенная всякой плоти. Нет, ужаса я не испытываю — за всю жизнь навидался всякого. Но вот удивление — да. Как эта тень смогла пробраться через столько магических замков и блоков, что окружают мою комнату? Почему охрана проглядела?

Существо приближается.

Руки, слабые от болезни, впиваются в шелк покрывала. Магия. Она дремлет во мне с детства. Теперь я выдираю ее когтями из самой глубины души, из последних сил. Не шепчу заклинаний — приказываю. Свету, воздуху, самой материи мира. Плету сложную путанную паутину конструкта. Понимаю — тень тут не просто так.

Воздух у кровати сгущается, завихряется. Становится неимоверно холодно — верный признак того, что чужак использует запретные заклятия. Я ускоряюсь. За секунду между мной и приближающейся Тенью вырастает Конструкт.

Создавать Щит я не стал. Не привык защищаться. Только атаковать, как и положено Императору.

Копье Света. Метровое древко из спрессованного, сияющего воздуха, с наконечником из сконцентрированного пламени всех свечей в дворце. На его поверхности мелькают, как молнии, геральдические орлы. Копье висит в воздухе, вибрирующее тихим гулом абсолютной мощи, ослепительное, как маленькое солнце.

Я смотрю на Тень. Выжидаю. А потом…

Копье, повинуясь взгляду, срывается с места.

Оно стремительно, пожирая пространство, оставляя за собой трескающийся след опаленного воздуха. В его свете я впервые вижу «лицо» Тени — черный сгусток, пробоину в реальности, две точки, тлеющие холодным, анти-светом.

Копье должно испепелить всё. Сжечь до фундаментов.

Но…

Тень протягивает руку. Всего лишь руку. Неуверенный, почти небрежный жест.

И Копье Света, это чудо высшей магии, эта концентрация моей воли, врезается в невидимую стену и взрывается сотнями осколков.

Что?!

Осколки летят на пол, и сразу же их свет начинает гаснуть — его пожирает Тень. Через мгновение от моего заклятия не остается ничего.

Тишина.

Тень делает шаг. Теперь она прямо передо мной. Холод от нее обжигает кожу. Те самые две точки-угли смотрят на меня не мигая.

Голос возникает прямо в сознании. Скрип ржавых петель на воротах в никуда.

«Милая попытка, Александр. Последний выдох загнивающей династии. Твой трон… будет нашим. Твоя смерть — ключ».

Я пытаюсь подняться, собрать хоть искру магии для щита, для крика — но внутри пусто. Вычерпан до дна. Тень протягивает руку. Не касается меня физически, но чувствую ледяной укол прямо в сердце.

Боль. Не физическая. Хуже. Это боль уничтожения. Чувство, как твою суть, твою память, твою волю вытягивают из тебя длинной, ледяной соломинкой. Я не могу дышать. Свет гаснет в глазах, но последним, что я вижу, — это как очертания Тени начинают колебаться и проявляться явственней, обретая силуэт незнакомца.

Потом — темнота.

Всё кончено.


***


Память, как прорвавшая плотину вода, хлынула и затопила всё: опочивальня в Таганроге, скрежещущий голос Тени, ледяная пустота в сердце… и это тело, это чуждое ложе, эти грубые голоса вокруг. Александр Бестужев. Сын мятежника.

Теперь все встало на свои места.

Я умер. Точнее — меня убили. А затем… что-то выдернуло меня из небытия и впихнуло в эту разбитую, юную оболочку. В сына тех, кого мои же законы отправили на край света.

Гнев был холодным и острым, как скальпель. Он приглушал боль в груди, где ныло сломанное ребро, и заставлял мысли двигаться с ледяной, императорской четкостью. Вот так дела! Был Императором, а стал... кем же я стал? Победителем смерти? Скорее, князем тишины, потому что...

Потому что и в самом деле победил смерть. А еще, потому что никому нельзя сейчас говорить о случившемся. Тишина — вот мой главный союзник до тех пор, пока я все не выясню.

Еще: необходимо понять, где я и что произошло с самим Бестужевым, в чьем теле я оказался.

И третье: действовать.

— Что… произошло? — спросил я. — Последнее… помню сирену…

— А чё помнить-то? — доктор взял с подноса грязную тряпку, сунул мне в руки. — Умывайся, собирайся. Тебя чернедь по касательной задела. Коху, вахмистру нашему, не повезло — пополам его. А тебе только ребро задело. Лучше б уж наоборот… Считай, родился ты в рубашке. Хотя в твоем положении… — он многозначительно хмыкнул, — одно разочарование, наверное. Жить-то дальше, а перспектив никаких.

В его тоне была та утонченная жестокость, что свойственна мелким чиновникам и тюремным надзирателям: наслаждение от чужой безысходности.

— Выплеск… — продолжил я, игнорируя его язвительность. Это слово все время крутилось в голове. — Насколько массовый? Какие потери у гарнизона?

Лекарь замер и уставился на меня с новым, подозрительным интересом.

— Ты чего это вдруг так заинтересовался, сопляк? Раньше-то, слышно, только об Испытании и бредил. А теперь прям как ревизор из штаба. Уши развесил. Расспросы тут устроил.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слишком резкая смена. Слишком не те вопросы для выжившего, оглушенного подростка. Но отступать было нельзя.

— Хочу понять, из-за чего чуть не умер, — ответил я, стараясь вложить в голос обидчивость юнца.

— Понять… — доктор фыркнул. — Потери? Да обычные. Трое рядовых — в плавь превратились, один маг-лейтенант — с ума сошел, бормочет что-то на языке непонятном. Счастливчик ты, Бестужев, что тебя только кулаком тварь ударила, а не магией заразила. А теперь — хватит болтать. На ноги! Комендант приказал — к утру тебя здесь не должно быть. Отправляешься домой, к папеньке-мятежнику. Будешь бунты против Императора с ним обсуждать.

Он потянулся, чтобы грубо стащить с меня одеяло. В его движении была та же унизительная небрежность, с какой обращаются со скотом или с бессловесным арестантом.

И тут во мне что-то щелкнуло.

Этот тон. Эти слова. Насмешки. Откровенные издевки. Никто не смел так ко мне обращаться в прошлой жизни. К тому, кто тридцать лет нёс бремя короны, кто вершил судьбы миллионов, кто принимал парады победоносных войск. Пусть даже в этом жалком теле, пусть даже сломанный и безвластный — я не позволю какому-то полковому лекарю, этому умытому кровью ремесленнику, тыкать в меня пальцем и говорить о моем (пусть и номинальном теперь) отце с таким презрением.

— Хватит вопросов! Убирайся поскорее отсюда!

Его рука потянулась ко мне, чтобы скинуть с кровати.

Я дернулся, интуитивно, резко, используя импульс и ярость как оружие.

Моя рука (такая тонкая!) метнулась вверх. Захват. Я поймал запястье доктора в воздухе. Пальцы сжались, найдя нужные точки — не столько силой, сколько точностью, которой меня учили когда-то лучшие фехтмейстеры.

Лекарь ахнул от неожиданности. Его глаза округлились.

— Ты что, сукин сын, а ну отпусти! — зарычал он, пытаясь вырваться.

Но я уже поднимался с койки, игнорируя пронзительную боль в боку. Адреналин и холодная ярость заглушали её.

— Ты будешь говорить со мной иначе, — произнес я тихо. Мой голос звучал чужим, но в нём появилась та сталь, что заставляла трепетать министров. — И не посмеешь снова поднять на меня руку.

Он вырвался, отскочил на шаг, его лицо побагровело от злости и унижения.

— Ах ты щенок паршивый! Да я тебя… Ох-ра-на! — взревел он, не своим голосом, обращаясь к двери. — Сюда! Бери его!

Дверь распахнулась, и внутрь ввалились двое. Не солдаты даже, а этакие лазаретные бугаи, откормленные на больничных харчах, здоровые, с квадратными лицами. Они явно выполняли здесь роль санитаров-усмирителей.

— Взять его! Бунтует, сволочь! — трясущимся пальцем указал на меня лекарь.

Первый бугай, с бычьей шеей и кулаками размером с мою голову, лениво шагнул ко мне, протягивая лапы, чтобы схватить за грудки.

Время замедлилось.

Боль в боку — игнорировать. Дыхание — прерывистое, поверхностное. Они сильнее, здоровее. Значит, нельзя давать им схватить себя.

Я не отступил. Вместо этого сделал короткий, резкий шаг навстречу, входя в опасную зону. Мой локоть, острый и твердый, с силой всего поворота корпуса (боль кричала, но я её не слышал) врезался ему прямо в переносицу.

Раздался хруст — словно орех раздавили. Противник взвыл, закатил глаза, и рухнул на пол, как подкошенный бык, хлюпая носом.

Второй, ошеломленный на секунду, рванулся ко мне сбоку, пытаясь обхватить сзади. Я присел, позволив его рукам скользнуть по моим плечам, и тут же, снова используя импульс его же движения, резко выпрямился, запрокидывая голову назад. Затылок со всей силой ударил его в лицо. Еще один хруст, еще один стон.

Но бугай не упал, только отшатнулся, ослепленный болью. Этого было достаточно. Развернувшись на пятке (тело послушно, ох, как послушно, когда им командуешь железной волей!), я нанес удар ногой — не в пах, это для улицы, а в коленную чашечку, сбоку. Сухожилия не выдержали. Противник с воплем согнулся, хватаясь за ногу.

Лекарь стоял, прижавшись к столу, с открытым от ужаса ртом. Его истеричный крик застрял в горле. В глазах — уже не гнев, а животный страх. Доктор явно увидел сейчас не избитого подростка, а что-то иное. Что-то хладнокровное и смертоносное, что пряталось за этой юной внешностью.

— Ты… ты кто… — прошептал он.

Я не ответил. Стоял, тяжело дыша, чувствуя, как сломанное ребро пылает огнем при каждом вдохе. На полу хрипели и стонали два тела. Шум, конечно, привлечет других. Настоящих стражников, с ружьями и магией.

Надо уходить.

И словно в подтверждение моих мыслей доктор истерично заверещал:

— Держите его!

Я рванул прочь.

Боль в боку пылала с каждым шагом, но я заставил её замолчать, вжав локоть в перебитые рёбра. Мысли работали с лихорадочной скоростью. Сейчас поднимут тревогу. Выйти на улицу — верная смерть. Остаться — плен, допросы, и…

Прятаться было негде. Длинный, тускло освещённый керосиновыми лампами коридор вёл в обе стороны. С одной стороны — выход в казарменный двор, с другой — глухие двери, ведущие, вероятно, в служебные помещения. Сзади уже раздался тяжёлый, дробный топот сапог по деревянным половицам. Это уже не те два бугая. Целый наряд.

— Он там! Вперёд!

Я рванул в сторону выхода. Единственный шанс — опередить их, выскочить и раствориться в ночи. Ноги, чужие и слабые, предательски подкашивались, но воля, моя воля, гнала их вперёд, заставляя каждый мускул работать на пределе.

Распахнул тяжелую, обитую железом дверь плечом — и вывалился в промозглый предрассветный сумрак. Резкий, колючий воздух ударил в лицо. Я оказался на задворках госпитального комплекса. Передо мной — грязный пустырь, кучи какого-то шлака и высокий, трёхметровый забор из тёмного, смолистого уральского леса. За ним — уже не гарнизон, а какая-то промзона, склады, дымящиеся трубы частных мастерских. Свобода. До неё — тридцать шагов и этот проклятый частокол.

Сзади, из распахнутой двери, хлынул свет и голоса.

— Стой! Стрелять будем!

Я не обернулся. Вместо этого побежал, пригнувшись, зигзагами, как учили когда-то егеря на манёврах. Первый выстрел грохнул почти сразу — сухой, лающий звук гарнизонной винтовки. Пуля со свистом прошла где-то сбоку, шлёпнувшись в грязь. Второй выстрел. Третий.

Вот так госпиталь! Тут же лечить должны, а не убивать. Впрочем, лечить — это не забота охраны. Им поступил приказ — они его выполняют. И кто там от них убегает — простой пациент, или опасный дезертир, — им по боку.

Адреналин заглушал всё — и боль, и усталость. Оставался только холодный расчёт и тело, движущееся на грани возможного. Забор. До него — десять шагов. Черт, он гладкий, без зацепок.

Сзади закричали:

— К забору уходит! Окружить!

Я не сбавил ходу. Наоборот, сделал последний рывок. В трёх шагах от тёмных, скользких от влаги брёвен я оттолкнулся от земли изо всех сил, взметнувшись вверх. Руки, тонкие, но цепкие, нашли верхнюю перекладину. Боль в боку взорвалась ослепительной вспышкой — я едва не потерял сознание от неё. Но пальцы не разжал.

Я подтянулся, перевалился через острый край, чувствуя, как одежда цепляется и рвётся, и свалился вниз, на ту сторону.

Упал неудачно. Мир на миг почернел и наполнился звоном. Я встал на колени, отплёвываясь от грязи, и увидел, как за забором замелькали огоньки — это бежали солдаты, ища ворота или калитку. У них уйдёт минута, не больше. Потом меня догонят…

Вспомнились слова второго доктора, который говорил, что мертвецами легче — оформлять лишние бумажки не нужно, да и пожаловать они не смогут. Кто знает, может тайный приказ уже поступил?

Я оглядел.

Я был в каком-то закоулке между двумя кирпичными сараями. Тупик. С одной стороны — глухая стена, с другой — узкий проход, ведущий, судя по шуму и свету, на какую-то оживлённую улицу. Но там, наверняка, уже выставят посты.

Положение было отчаянным. Я загнан, ранен, и сил на новую схватку не оставалось. Мысли метались, ища выход, и не находили его.

И тогда раздался новый звук. Низкий, хриплый, яростный рёв. Рёв механического зверя.

Из-за угла сарая, с визгом шин по щебню, вывернул мотоцикл. Не паромобиль, не дилижанс. А именно мотоцикл — громоздкий, брутальный, с клёпаным баком, из выхлопной трубы которого вырывались сизые клубы пара, смешанного с искрами какой-то примитивной магии. Он резко затормозил в облаке пыли, остановившись прямо передо мной.

На нём сидела девушка.

Ей могло быть лет двадцать, не больше. Каштановые волосы, выбившиеся из-под кожаной фуражки, лицо — скуластое, с острым подбородком и насмешливо изогнутыми губами — было красивым в дерзкой, опасной манере. И да, врач бы, наверное, отметил её «пышные формы», а любой солдат замер бы, увидев глубокое декольте её кожаной куртки, из которого явственно угадывалась соблазнительная округлость.

Но я увидел совсем другое: уверенность в каждой позе, быстрые, оценивающие глаза и револьвер в кобуре на боку.

Она смерила меня взглядом — с ног до головы, задержавшись на моей окровавленной одежде и диком, потерянном выражении лица.

— Чего стоишь и глазами хлопаешь? — усмехнулась она. — Запрыгивай.

Я замер. Позади уже слышался лязг отпираемой калитки и громкие команды. Надо спасаться. Но вот вопрос: можно ли доверять этой незнакомке? Не хитрая ли это ловушка?

— Или хочешь пулю в лоб от вояк? — добавила девушка с веселым презрением ко всему происходящему в голосе.

Секунда. Всего одна секунда на выбор.

Остаться — и быть пойманным, разоблачённым, уничтоженным.

Или…

Я сделал шаг вперёд, превозмогая боль, и схватился за её плечо, чтобы вскарабкаться на сиденье сзади.

## Глава 3

— Держись! — обернулась спасительница. — Покатили!

Зарычав, словно тысяча дьяволов, мотоцикл рванул вперед, выкидывая из-под колес осколки кирпичей и липкую коричневатую грязь. На повороте я едва не грохнулся, еще крепче вцепившись в девушку. Та ехала лихо, а лучше даже сказать — как Бог, вернее, черт, на душу положит, нарушая все писаные и неписаные правила недавнего «Уложения о магически-технических повозках».

Въехав в город, мы резко свернули направо и едва не врезались в груженую бочонками телегу! Снова рычание, резкий поворот с таким жутким наклоном, что казалось, мои волосы сейчас начнут подметать мостовую!

Ветер и грязь в лицо! Обжигающие клубы пара, и рев… этот жуткий рев! А как трясло! Особенно, когда выехали на мостовую. Куда мы несемся, черт подери? Вроде бы, уже никто за нами не гнался…

Зато редкие прохожие едва успевали разбегаться, а обыватели раздраженно выглядывали из окон.

Промелькнула главная площадь. Собор, каменные торговые ряды — «Галерея», лабазы, гостиница «Санкт-Петербургъ».

С площади свернули направо, помчались по Богородицкой, распугивая редких прохожих и запряженных в повозки лошадей.

Рычание, обжигающий магический пар позади, пыль и ветер в лицо! Выехали на окраину. Мостовая закончилась, началось какое-то жуткое месиво из грязи и красноватой глины. Боже, еще и лужи! Тут никой бани не надо… Вернее, напротив, баня бы не помешала! Но — потом.

Простолюдинка (ну, кто же еще?) давно потеряла фуражку, каштановые локоны ее развевались за плечами, касаясь моего лица… и это не было неприятно!

Верст сорок в час… Вот это скорость, куда там орловским рысакам! Но, главное — зачем? Я уже точно чувствовал, что никто за нами не гнался.

Вот опять рывок — к лесу!

Покосившиеся серые избы, заборы с запертыми воротами, деревянная часовенка под тесовой крышей.

Возле часовенки моя спасительница, наконец, заглушила свой чертов мотоциклет. Или он сам заглох, будто умер — скорее всего, так оно и было. Примитивная сельская магия не могла слишком долго тянуть слабенький паровой двигатель мотоциклетки.

— Слезай, приехали! — обернулась девчонка.

Раскрасневшееся скуластое лицо с острым подбородком, чувственные, изогнутые будто бы в вечной насмешке, губы, серые, с поволокой, глаза… Похожа на фрейлину Тасеньку Турбину… Татьяну Николаевну… Да-да, эти глаза, скулы — есть что-то общее.

Черт возьми! Да я ж ее знаю! Точнее не я…

— Ника! — неожиданно вырвалось имя. — Ты как здесь? Вернее — там…

— Тебя, дурака, высматривала! — выпалила спасительница с неожиданной злостью. — Хвастал же, что пойдешь к Стене, в крепость. Что же я — дура? Сообразила, что к чему… Ну, слезай уже!

— Да-да…

Ах, как кольнуло в бок! Да и все тело словно было не мое, отзываясь на каждое движение жуткой запредельной болью.

— Чуча ты! Чуча и есть, — улыбнувшись, Ника взяла мотоцикл за руль… словно быка за рога.

Машина недовольно всхрапнула и дернулась — видать, магия еще не совсем закончилась, еще оставалось что-то. Наговор… примитивный, но действенный.

— На кошачьей крови? — я кивнул на клепаный бак.

— На лягушачьей! — хмыкнула красотка. — Не веришь? Бабка Федычиха заговорила за гривенник.

— Недорого!

— Потому и не тянул движок на низах, — сплюнув (точно — простолюдинка, парвеню!) девчонка пожаловалась. — Думаешь, чего я так гнала? Идти-то можешь?

— Ну… кое-как, — честно признался я. — Мне б отлежаться денек.

— Ага, отлежался один такой… Пошли уж… Только — тсс! Пока не болтай, не надо.

Обойдя часовенку, мы свернули в какой-то проулок межу двумя высоченными заборами из старых серых досок. Зачавкала под ногами грязь. За заборами залаяли псы. Сверкнула впереди большая коричневая лужа. Там ведь и застрянем с этой чертовой мотоциклеткой!

— Не застрянем! — Ника словно прочитала мои мысли. — До овина дотянем, до сушки сена… Лишь бы ты по пути не сдох!

Да уж, манерам ее не учили…

Ника… Вероника Софронова. Сирота. Мать — цыганка, замерзла по-пьяни не так и давно. Отец — знаменитый Софрон, вор и убийца, повешенный за свои злодеяния лет восемь назад. Из всех родных — одна тетка… или бабка… А, впрочем, не суть.

Я невольно тряхнул головой.

Это не мои воспоминания! Не мои! А того… Бестужева! Этакие сменяющие друг друга картинки, как в «волшебном фонаре». Как они возникли? С чего? Я сам их вызвал?

Но, интересно…

Я глянул на Нику… И вновь эти картинки…

…Самая окраина городка. Узкая грязная улица. Лужа. Дорожка, выложенная через лужу из старых досок и кирпичей. Дорожка ведет к трактиру, из распахнутых окон которого слышится пьяное нестройное пение.

Я иду по дорожке. Мне лет, наверное, шесть. Родители послали за солью, в трактир. Поздно, лавки уже закрыты, да и не близко до них. Пришлось в трактир. Там, хоть и ухари, но ребенка не обидят. Трактирщик Федос — краснощекий балагур с круглым крестьянским лицом — отсыпал соль в узелочек. Копеек моих не взял, отмахнулся презрительно. Добрый человек. Хотя, говорят по очам обирал пьяных…

Положив узелок с солью в карман, я ступаю на узкую доску… с нее — на кирпичи, а там уж и лужа кончится, там уж — дойду, лишь бы собаки бродячие не достали. Тут где-то стая…

Уже почти дошел. И вдруг на пути — девчонка! Скуластая, наглая, возраста — примерно такого же, как я. Тоже в трактир… через лужу. По досочкам, по кирпичикам… Увидав меня, набычилась — не уступит дорогу ни почем!

Так я же и должен уступить, я же мужчина! Так родители учили, и по-иному я не мог поступить… даже вот, в раннем детстве.

Широко улыбнувшись, я освобождаю путь… по пояс ухнув в лужу!

Девчонка проскакала к трактиру, обернулась и показал язык! А потом крикнула вослед — «Спасибо, чуча»

Вот это и была Ника. А меня ребята так Чучей и прозвали, прознали откуда-то. Так вот мы с Вероникой и познакомились, стали вместе играть, благо жили тогда по соседству.

А потом разошлись пути дорожки. Мы, хоть и сосланные, однако ж — дворяне, пусть и захудалого рода, и такие, как Ника нам были не ровня. Родители, правда, это открыто не говорили, но… Отец — человек грамотный и умный — нашел работу в каком-то присутствии. Появились деньги, и мы тот час же переехали, сняв квартиру в трехэтажном доме на Губернаторской улице, что неподалеку от ресторана «Париж» и станции дилижансов.

В начальною школу я не ходил — учила мама, а одиннадцати годков отроду поступил в местную классическую гимназию. И вот уже прошло семь лет, выпускные экзамены на носу!

Экзамены…

А благополучная сытая жизнь давно уж закончилась, так толком и не начавшись! Потом… декабристы… Ага, это мне — Императору, — знакомо. Были такие. Отца уволили за неблагонадежность, сбережения быстро закончились, пришлось переехать в двухэтажный деревянный барак. И в гимназии я теперь доучивался на казенном коште, за счет господ попечителей. Стыдно было терпеть насмешки — а что ж…

Мать брала шитье и переводы с французского, отец перебивался случайными заработками и все чаще прикладывался к рюмашке. Такие вот невеселые были дела…

Испытание дало бы все! И, самое главное, я бы вырвался, наконец, из этого замкнутого круга…

То есть, не я бы вырвался, а этот вот… Бестужев, куда вдруг угодило мое сознание, моя душа… Кто этому поспособствовал и зачем — нужно был еще разораться!

Я вновь тряхнул головой.

Боже, как все зримо, ярко! Но, все тусклее к концу… Я почувствовал, что воспоминания Бестужева отмирали, медленно затухая в моем мозгу. И больше на эти «подсказки» надеяться было нечего.


***


— Ну, вот, пришли…

Прислонив мотоцикл к покосившейся бревенчатой стенке, Ника отворила ворота и, обернувшись, мотнула головой:

— Заходи! Будь, как-то дома…

Старый овин с глиняной развалившейся печкой. Когда-то здесь сушили снопы.

— Ты родителям, конечно же, не сказал?

Без сил усевшись в углу, на старую солдатскую шинель, я отрицательно помотал головою.

— Так они ж будут искать! — вполне резонно напомнила девчонка.

Сняв куртку, она бросила ее на печь, оставшись в черной кофте без рукавов и бесстыдных штанах из чертовой кожи. Такие штаны, впрочем, уже входили в моду и при дворе. Не только кавалергарды, но уже и фрейлины тоже баловались мотоциклетками, устраивали заезды на призы. Не зазорно же было!

И, тем не менее, при взгляде на эту разбитную девицу, я чувствовал себя скованно. Эти голые руки, глубокой вырез на груди…

Черт! Снова дикая боль! Так она и не отступала… и рана начала кровоточить.

— Ника… ты револьвер с кобурой убери… Увидят, плохо будет.

Револьвер. Изобретение Северо-Американских Соединенных Штатов. Таким оружием с недавних пор вооружали жандармов. В бандах считалось особым шиком повесить на бок жандармскую кобуру. На жандармов нападали, грабили… случалось — и убивали.

Вот снова искры в глазах — боль! Страшная лютая боль, и нет уже никаких сил…

Заподозрив неладное, Ника бросилась ко мне:

— Эй, эй! Что с тобой? А ну-ка… Ого, кровь! Я перевяжу… И надо позвать бабку!

Не раздумывая, она стянула с себя кофту… Колыхнулась в узеньком лифе тугая грудь… не вызвавшая во мне никаких из чувств. И вовсе не из-за боли! Я воспринимал Нику, как сестру. Как мелкую шаловливую сестренку.

Так воспринимал ее Саша Бестужев… Но, не я!

Их с Сашей пути давно разошлись — что общего у гимназиста с этой разбитной девахой? Встречались лишь изредка, да и то чаще — невзначай.

— Давай-ка, перевяжу… — Ника быстро порвала кофту на ленты. — Повернись! Ну, и ранища! Это ж кто тебя так? Волк? Медведь? Черт, черт!

Глаза девушки сузились:

— Кто-то… Кто-то пробрался из-за Стены?

— Да, — кивнул я. — Был Выплеск. Чернедь! Черный такой туман… с когтями и клыками неведомого чудовища!

— Жуть какая! — девушка в страхе перекрестилась. — Я думала — слухи. Тем более, надо звать бабку!

— Не надо… я сам… — простонал я. — Ты только не мешай…

В голове, затуманенной болью, словно само собой, всплыло нужное заклинание… Заговор на кровь… слабенькое конечно заклятие, но сейчас выбирать не приходится — нет ни камней, ни другого источника, от которого можно было бы подпитать силу. Да и с мыслеформами тоже пока не понятно, как быть. Только и остается, что заговор.

Так… создать мысленно треугольник, вписать в него магический узел, по трем вершинам расставить лучи оттока, закрепить печатью… Теперь убрать боль… Заживление…

Ника смотрела на меня, раскрыв рот!

Страшные мои раны заживлялись сами собой прямо у нее на глазах. Да, это было непросто. И, наверное, не нужно… тем более, при посторонних… Впрочем, какая Ника посторонняя? Но сейчас главное было спастись. Не дать себе повторно умереть…

— Испугалась? — вытянувшись на старой шинели, я постепенно пришел в себя.

Девушка дернулась:

— Я ничего не боюсь, ты знаешь! Просто… не думала, что ты можешь… так…

— Попытался научиться кое-чему, — оправдался я. — Но, это не всегда работает. Я даже не знаю, когда работает, а когда — нет.

— А что это? — с жадным любопытством поинтересовалась Ника. — Заклинание? Наговор? Как на мотоцикл…

— Ну-у, не как на мотоцикл, — я невольно улыбнулся. — Скорее, это просто осколки древних магических практик. Представляешь, в библиотеке нашел!

Не соврал, и в самом деле нашел в библиотеке — в магической императорской библиотеке.

— Все равно — чудо…, и ты… ты такой… какой-то…

Девчонка с нежностью погладила меня по груди. В глазах ее блеснул масленый похотливый огонек. Возражать я не стал, обнял ее за талию, притянул к себе, крепко целуя в губы.

Полетел к печке лиф… ах, какая тугая грудь! Накрыть ее губами… Штаны… эти чертовы штаны… ну и шнуровка!

— Я сама… сейчас…

Я взял ее непоколебимо уверенно и властно! Тепло наших тел быстро превратилось в жар, рассыпалась искрами плотской любви, чувственной и немного животной.

Как она стонала! Как извивалась, как жаждала томных любовных ласк!

Впрочем, не только томных, но и таких, от которых просто захватило дух. Мы оба рухнули, провались в нирвану, и очнулись лишь…

А черт его знает, когда?

Я лежал на спине, глядя на старую крышу, Ника прижалась к моей груди — нагая, обворожительно красивая простолюдинка…

— Я знаю, нам не быть вместе, — прошептала девчонка. — Но, мы ведь и дальше будем друзьями? Ведь так?

— Так!

Я погладил любовницу по спине… Впрочем, любовницу ли? Скорее, просто подружку… старого испытанного друга!

— Какой ты… стал… — прошептала Ника, снова целуя меня. — Не такой уж и… чуча!


***


Утром девушка отвезла меня к площади, а дальше уж я добирался сам. Не нужно было лишних свидетелей. Нужны были деньги, немного, хотя бы полтина или даже двугривенный. И заработать их я должен бы сам! Ну, не у Ники же просить, хоть та, наверняка, и дала бы, если б были. Но! Просить деньги у женщины не достойно Императора — и этим сказано все! Тем более, Нике нужно еще было обслуживать и мотоцикл. Это воля для парового движка бесплатная, а вот магия, даже самая простая — вовсе нет! Любая магия стоит денег, даже и эта вот, мотоциклетная, «на мотор». Уж точно, не дешевле торбы овса.

Город просыпался. В треглавом Успенском соборе, на одноименной площади, уже забили колокола к заутрене. Тут и там сновали мастеровые, торговые приказчики в «Галерее» деловито протирали стекла в своих лавках. Торговые ряды не отапливались, и расположенные там лавки работали только в теплое время года. Вот и открывались рано, и торговали допоздна. И уже с самого утра там требовались люди — разгружать возы с товаром.

Честно сказать, визит к «родителям» меня напрягал. Как бы не опростоволоситься! А то ведь, может статься, и «родную матушку» не узнаю. Однако, Нику же «узнал», но не факт, что эта «вспышка сознания» будет и дальше работать. Скорее, нет, чем да. К этому нужно быть готовым и — соответственно — действовать. Действовать, несмотря ни на что.

Кстати, все же, почему так вышло с Никой? Почему я ее «узнал»? Какой-то магический всплеск, спровоцированный нанесенной «застенником» раной? Кто бы знал…

Деньги — хотя бы и малая сумма — нужны были мне, чтобы оправдаться перед «родителями» и как-то легализоваться. Вот, мол, всю ночь вкалывал, чтобы копеечку в дом! Вполне неплохая легенда, чтобы отмести все дальнейшие расспросы. Да, так и нужно сделать.

— Эй, паря! Че тут тресси? — один из приказчиков или даже сам купец — рослый бородач в картузе и распахнутом летнем армячке — сурово поманил меня пальцем.

Я хмыкнул, прекрасно понимая, что купчина то звал меня не просто так! И он знал, что я знаю.

— Посейчас возок приедет, — зевнув, бородатый перекрестил рот. — Надо бы скорехонько разгрузить. Сладишь?

— А чего ж?! — я подбоченился. — За полтину-то — быстро!

— Какая полтина, паря! — напирая на «о», возмутился купец. — Гривенник! Больше не дам. К тому же у тебя и эвон — помочник.

Лавочник показал пальцем на лохматого мальчишку лет четырнадцати, переминавшегося с ноги на ногу рядом.

— Этот-то доходяга — помочник? — нагло ухмыльнулся я. — А, хотя — пусть будет.

Вообще-то, и этому малому подзаработать надо. Вон, какой тощий! Не дело Императору нищих да убогих обижать, не дело… А купчина-то, эвон, как вызверился! В плети бы тебя, аспида. Узнал бы, с кем разговариваешь!

Прогрохотав по булыжникам, к лавке подъехал воз, доверху груженый конской упряжью, хомутами… и даже имелись колоса для мотоциклетов, причем — двух видов: кованые и деревянные.

Ухмыльнувшись, купец протянул руку:

— Ну, паря? Гривенник и еще сверху пятак?

— Давай!

Хлопнув по рукам, я вальяжно подошел к возу, запряженному крепкой деревенской лошадкою. Дюжий возница, сдвинув на затылок круглую суконную шапку, уже деловито обвязывал вожжи вокруг коновязи.

— Грузила? — обернувшись возчик посмотрел на меня.

Я важно кивнул:

— Он!

— А малец чего тут?

— Со мной.

— ПонЯл, — кивнув, возница улыбнулся щербатым ртом. — Ну, сгружайте. А я покамест в трактир, эвон, напротив. Как сгрузите, ты мальца пришли. Пущай дядьку Никанора спросит! Ну, чевой смотришь? А-а-а! Полушку получите. Оба!

Купец уже отпирал лавку…

Телегу мы разгружали около получаса. Несмотря на примененный лечебную магию, тело мой пока слушалось плоховато, так что уж пришлось попотеть всерьез. Напарник мой — звали его Прошка — делал даже больше меня. Вообще, шустрый оказался парнишка — едва угнался.

Самыми тяжелыми оказались кованее колеса на каучуковых шинах. Их мы таскали вдвоем.

— И куда такая грузь? Для мотоциклы-то! — качал головой парнишка. — Деревянные-то ить куду как удобней! И легче невпроворот.

— Тут, Проша, не в удобстве дело, а в выпендреже! — я все же просветил напарника. — Мотоциклы кто покупает? Молодежь! Корнеты, поручики… Коллежские асессоры… у кого деньги есть. А для молодежи удобство не главное! А что главное? Правильно — выпендреж! Вот, сколько деревянной колес стоит?

— Полтина, — улыбнувшись, Прошка наморщил нос. — Ну, ежели сразу пару брать.

Я наставительно поднял вверх указательный палец:

— Вот! А кованые в «Гостином дворе» в Петербурге — три рубля! А, ежели английские — так и все восемь!

— Восемь рублев! — поцокал губами парнишка. — Эстолько наш письмоводитель на почте жалованье получает. Ученейший человек!

— Вот! Я и говорю — выпендреж.

Купчина расплатился по-честному: пятнадцать копеек — мне, гривенник — Прошке. С ним-то он на лишний пятак не договаривался.

— Да! — убрав деньги в карман, вдруг вспомнил я. — Тут трактир ведь рядом? Надо бы возницу позвать…дядьку Никанора. Сказать, что разгрузили уже.

Напарник сразу же оживился:

— Так я сбегаю! Посейчас.

— Постой! Вместе пойдем. Заодно перекусим.


***


Двухэтажное каменное здание трактира располагалось на другом конце площади, на первом этаж — закусочная, на втором — бильярд и номера.

Возник Никанор, сидя за широким столом в компании таких же деловитых мужичков, неспешно пил пиво из большой деревянной кружки. Завидев нас, ухмыльнулся и вытащил две медяхи — тоже, не обманул.

Вежливо поблагодарив, я подошел к прилавку и заказал кружок краковской, фунт ситного и две кружки кваса.

— За все — две копейки, — наливая квас, кивнул усатый приказчик в грязном полотняном фартуке. — Ежели во дворе будете пить, попрошу еще копейку в залог!

-Да пожалуйста, получите!

Бросив копейку на прилавок, я взял кружку и колбасу и повернулся к напарнику:

— Ну, веди, брат!

Просторный двор трактира заливало яркое майское солнце. У дощатого забора зеленела трава, покачивались на ветру мохнатые солнышки одуванчиков. Мы с Прошкой уселись на бревна…

— Ты, я вижу, местный? — отпив квасу, тут же поинтересовался я.

Засмеявшись, Прошка кивнул:

— Тутошние мы, да. А чего?

— А я здесь недавно. Ты б мне пояснил кто тут да что? Вот тот красивый желтый особняк с мезонином, недалеко от лавок — он чей?

— Вестимо — городничего! — снова засмеялся парнишка. — Рукавишников, Павел Петрович, действительный статский советник. А напротив трактира — дворянское собрание. Предводитель нынче Саровский, Игнат Петрович, полковник от инфантерии в отставке.

Саровский, Рукавишников… Надо запомнить, пригодится.

Парнишка и впрямь, шустрый — много, чего знает! В самый раз, чтоб рекогносцировку провести.

И помнить — не высовываться, не попасться, и, для начала — стать здесь своим. Вернее, не стать, а быть… казаться.

— А гимназия у вас есть?

— А как же нет-то? Эвон, от площади улица — Петербургская называется, так там… Ой…

Испуганно моргнув, Прошка едва не выронил кружку.

Я повернул голову. Из трактира во двор вышли трое парняг самого гнусного вида. Краснолицый здоровяк в небрежно расстегнутом на груди сюртуке и голубой гарусной жилетке, и двое юнцов чуть помоложе, в картузах и серых косовороточках, в блескучих яловых сапогах.

— Здорово, Проха, — подойдя, недобро прищурился краснолицый. — Это кто с тобой?

— Это… это Саня… знакомый…

Глаза Прошки испугано забегали.

Здоровяк перевел мутный взгляд на меня:

— Э, тля! Ты что нашим работу перебиваешь? Тебе кто здесь деньгу зашибать разрешил?

## Глава 4

Я глянул этому краснолицему быку прямо в его мутные, заплывшие жиром глазки. Типичный уличный задира. Не пуганный. Но всему приходит конец.

Держался я просто, по-уличному, руки в карманах штанов, чуть прислонившись к бревну.

— А тебе кто разрешил тут вопросы задавать, товарищ? — спросил я спокойно. Голос вышел у меня хрипловатым от усталости, но без тени страха. — Работу не перебиваю. За свою — нанялся. А ты — мимо проходи.

Прошка удивленно открыл рот. Явно не ожидал, что кто-то будет возражать этому здоровяку. Потом заёрзал, готовый провалиться сквозь землю.

Здоровяк фыркнул. Его рожа растянулась в ухмылке, обнажив жёлтые, редкие зубы.

— О-о-о! — протянул он с притворным восхищением. — Гляньте-ка, братцы, птица какая говорящая нашлась! Учит как жить! Ты, сопляк, знаешь, с кем разговариваешь?

— С тем, кто мешает квас пить, — отрезал я, отхлебнул из кружки и поставил её на бревно. — Иди своей дорогой. Солнце светит, птички поют. Не порть день.

Тишина во дворе стала звенящей. Даже приказчик в дверях трактира замер с тряпкой в руке. Двое молодчиков за спиной вожака переглянулись, явно не ожидая такой наглости.

Лицо здоровяка побагровело. Притворная весёлость вмиг слетела с него.

— Ах ты, щенок паршивый! — зарычал он и, недолго думая, размахнулся здоровенным кулачищем, целясь мне в висок.

Удар был бы тяжёлый, тупой, рассчитанный на то, чтобы сбить за раз с ног. Тот самый удар, которым усмиряют непокорных и пьяных в кабаках и на задворках. Только вот я не был тем, кого можно бить.

Я не стал блокировать выпад. Просто вовремя сделал шага назад — точный, выверенный, экономичный. Кулак со свистом прошелестел в сантиметре от моего носа. А противник, вложивший в удар весь свой вес и злобу, не встретив ожидаемого сопротивления, со всего маха грохнулся лицом в ту самую большую коричневую лужу у забора.

Звук был сочным, хлюпающим. На миг воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь бульканьем.

Здоровяк, фыркая и отплёвываясь, поднялся на колени. Он был с головы до ног в жидкой, вонючей грязи. Лицо, борода, сюртук — всё было в коричневой массе. В его глазах, уже не мутных, а ясных от бешенства, вспыхнул настоящий, животный гнев.

— У-у-у… р-разорву! — захрипел он, с трудом поднимаясь. — Бей его! Вместе! Задавим!

Двое его подпевал, ошеломлённые падением вожака, опомнились и кинулись на меня с двух сторон.

Ну что за движения? Никакой грации и умения. Только грубая сила и желание завалить, забить кулаками. Сразу видно, придворную школу боевых искусств они не заканчивали.

В отличие от меня.

Первый, долговязый, потянулся ко мне длинными ручищами. Я пропустил его чуть вперёд, резко присел и бёдрами выбил ему опору из-под ног. Задира с глухим стоном полетел вперёд, растянувшись на земле.

Второй, коренастый и вертлявый, уже почти вцепился мне в горло. Я не стал отбивать его руки. Вместо этого всадил ему локтем словно молотком под самое ребро. Раздался приглушённый хруст и вздох, полный боли. Я тут же, не давая опомниться, взял противника за запястье и плечо, сделал быстрый разворот — отправил в тот же самый коричневый памятный суп, где уже побывали остальные его приятели.

Вся схватка заняла меньше минуты.

Я стоял, слегка расставив ноги. Боль в боку, уснувшая было, проснулась и заныла с новой силой.

Прошка застыл с открытым ртом, держа в руках недопитую кружку кваса.

— Ты… чего это? — вымолвил он, с растерянностью глядя на меня.

— Я же из предупреждал, — усмехнулся я, допив квас. — Ладно, пошли. И так столько шуму устроили…

— Стой! Стой, падла! Куда это ты собрался?! Да как ты смеешь?!

Рев, зычный и яростный, прорезал воздух. Я обернулся. Из дверей лавки, сметая с пути изумлённых прохожих, нёсся тот самый бородатый купец. Лицо его, прежде хмурое и деловитое, теперь было багровым от гнева. Картуз съехал на затылок, распахнутый армяк развевался, как крылья разъярённой птицы.

— Моих сынков побил?! Моих! — он уже был передо мной, тыча толстым пальцем то в мою грудь, то назад, во двор трактира, откуда уже выползали, пошатываясь, три грязных, жалких фигуры. — Да я тебя, супостата, в солдаты сдам! В Сибирь упеку! В каторжники!

Я попытался отступить, но не успел. Крик купца прорезал округу.

— Городовой! Где городовой?! Хватай буяна! Разбойник! Убивец! Держи его!

Из-за угла Галереи появилась синяя фигура. Городовой. Не молодой, видимо, отставной унтер, с седыми, щетинкой торчащими усами и начищенной до блеска бляхой на животе. На лице — привычная смесь скуки и раздражения от необходимости шевелиться.

— Чего орёшь, Никанор Иваныч? Порядок нарушаешь, — буркнул он, подходя. Но взгляд его, цепкий и опытный, уже скользнул по мне, по перепуганному Прошке, по вылезающим из трактирного двора здоровяке с его компанией.

— Порядок?! Да это вон тут порядок нарушает! — захлёбываясь от ярости, завопил купец. — Сынков избил! Смотри, в грязи вывалял! Свидетельства есть! Все видели!

Городовой вздохнул так, словно на его плечи взгромоздили неподъёмный груз. Он подошёл ко мне вплотную.

— Ну что, голубчик? — спросил он негромко. — Сам за мной пойдёшь, аль принуждать придётся?

Я открыл было рот, чтобы что-то сказать — объяснить, что это была самооборона, что они первые напали… Но опыт двора и тюрем Тайной канцелярии подсказывал: сейчас слова ничего не решат. Нужны свидетели, покровители, деньги. У меня не было ничего из этого.

— Это они… — начал было Прошка, но городовой даже не взглянул на него.

— Молчи, сопляк. Не твоё дело.

Я видел, как его рука потянулась не к толстому, короткому ослопу на поясе — дубинке. Но он её не выхватил. Вместо этого он что-то пробормотал себе под нос. Слова были неразборчивы, но сразу же почувствовался в воздухе морозец. Ага, заклинание.

И вдруг мои руки сами собой рванулись за спину, словно их схватили и скрутили невидимые верёвки! Я попытался дернуться — и ощутил жгучую, леденящую боль в запястьях, будто они были опутаны проволокой из колкого льда. Это было примитивное, но действенное заклятье удержания — «холодные путы». Уличная магия полицейских, для буянов и беглых.

— Ага, небось, не ожидал? — городовой самодовольно хмыкнул, видя, как я замер от неожиданности и боли. — Думал, только кулаками махать умеешь? Здесь, браток, закон. И он — с зигзагом. Пойдём-ка, побеседуем.

Он грубо взял меня за плечо и поволок за собой. Купец Никанор пошёл следом, продолжая нести гневную тираду о порушенном порядке и убытках. Прошка, бледный как смерть, остался стоять на площади, сжимая в потных ладонях свой гривенник.


***


Мы двинулись по Богородицкой, к каменному зданию с двуглавым орлом над входом — части съезжей избы, местного полицейского участка. По пути городовой не умолкал, ворча и поучая, лениво шевеля толстыми губами:

— Ишь ты, форсун непутёвый! Молодо-зелено, а уже фордыбачишь. Думаешь, коли силёнка есть, так и все дозволено? Ан нет, голубчик! Закон — тайга, а ты в ней — белка! И найду, и пришибу, коли што!.. Нашему брату, служивому, только дай повод — мы тебя, супостата, по всем пунктам Уложения уголовного прокатаем! От 154-й до 203-й! И каждая тебе, олуху, — розги да смирительный дом!.. И что в голове-то у тебя? Мозги, аль опилки? Работу добрую имел — и на тебе! Вместо благодарности — морду бить! Да ещё каких? Известных всему городу людей! Теперь, брат, держись… Тебя, я гляжу, по полной программе надо, чтоб понял, где раки зимуют!..

Я благоразумно помалкивал, в монолог этот не влезая, пытаясь придумать как выбираться из ситуации.

Городовой втолкнул меня в полуподвальное сырое помещение.

— Тут пока посиди, подумай! Как исправник с утреннего рапорта вернётся — разберёмся. А там, глядишь, и в острог определим, на хлеб да на воду… Бунтовать вздумал в благополучном граде!

Городовой щёлкнул пальцами, ледяные путы на запястьях исчезли, оставив лишь ноющую ломоту в костях.

Дверь с маленьким зарешечённым окошком скрипнула и захлопнулась.

Шаги затихли. Я остался один в полумраке, прислонившись к холодной, шершавой стене. Через крошечное оконце под самым потолком лился скупой луч света, в котором кружились пылинки.

Ирония судьбы была горькой, как полынь. Вчера — Император Всероссийский Александр Первый. Сегодня — арестант в камере съезжей избы уездного городишки, задержанный за уличную потасовку.

Тишина в камере была густой и давила на мозги. Я сидел на голых досках нар, прислонившись спиной к шершавой стене. Боль в боку притупилась до нудного, постоянного гула. Мысли, острые и ясные после побега и драки, теперь растекались вязкой усталостью.

Император Всероссийский. В камере для буянов. За драку с уличными хамами. Ирон…

— Иронично, да? — прозвучал вдруг хриплый, скрипучий голос, будто два камня терлись друг о друга.

Я вздрогнул. Резко оглядел камеру. Полутьма, луч пыли под потолком, запах плесени… Никого.

— Галлюцинации, — прошептал я себе. — От боли. Или от потрясения.

— От потрясения, говоришь? — голос снова проскрипел, теперь звучал насмешливо. — Уж у кого-кого, а у тебя, Александр Павлович, потрясений на веку хватило бы на десяток простых смертных. А в галлюцинации не веришь. Не царское это дело — с чертями разговаривать. Хотя… некоторые твои министры…

Я вскочил, прижавшись к противоположной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Принялся вглядываться в каждый угол, в каждую тень. Голос был слишком реален, слишком… осязаемо противен.

— Кто здесь? Покажись!

— А я и не прячусь, государь. Ты на меня пялишься уже который час. Ослеп, что ли? Или глаза за мыслями царскими не видят камня под носом?

Камень? Я медленно перевел взгляд на стену, к которой только что прислонялся. Кладка была грубой, из неровных булыжников и толстых слоев известкового раствора. И почти на уровне плеча, между двумя особенно крупными валунами, торчал еще один. Темно-серый, размером с крупный абрикос, с гладкой, будто отполированной ветрами поверхностью. И на этой поверхности… нет, это не игра света. Это было похоже на лицо. Схематичное, словно на древней монете или наскальном рисунке: два углубления-глазницы, выступающий носовой бугор и жесткая линия рта, вечно поджатая в недовольстве.

— Ты… камень? — нелепо спросил я.

— Ура! — голос прозвучал с сардонической радостью. — Прозрел! Да, я камень. Осколок старой горы. Кусок гранита с душой, если угодно. А ты — император с телом сопляка. Пара, надо сказать, подходящая.

Я шагнул ближе. Прищурился, вглядываясь в странный силуэт.

— Как ты… откуда ты знаешь, кто я?

— Вижу, — коротко отрезал Камень. Глазницы, казалось, сверкнули тусклым, как у угля, светом. — Вижу не глазами, государь. Вижу суть. Тень на твоей душе — и трон за ней. Славную битву проиграл, надо сказать. Жалко.

Холод пробежал по спине. Этот… предмет все знал обо мне!

— Что ты такое?

— Уже спрашивал. Камень. Заключенный. Как и ты, кстати. Только ты — на день-два, а я — лет на полсотни, не меньше. Пока не задохнусь тут в этой человеческой штукатурке, — Камень совсем по-старчески покряхтел, а потом добавил деловито: — Или пока ты меня не вытащишь.

— Вытащить?

— Ну да! — Камень фыркнул, и со стены посыпалась мелкая пыль. — Руками, император! Прикажи своим царским перстам поработать. Раствор старый, крошится. Выковыривай меня отсюда. Помоги, не дай погибнуть!

Я с недоумением посмотрел на свои руки, на гладкие стены. Чем? Ногти были коротко острижены, в карманах — пусто, если не считать жалких медяков от купца.

— Чем? У меня нет…

— Соображай! — проворчал Камень. — Голова-то на плечах не для одной короны! Ищи! В углах покопайся, под нарами. Вы, цари, всегда все на готовенькое любили.

Какой ворчливый и беспардонный Камень! Может, пусть и остается тут?

— Да не обижайся, я ведь не со зла, — проскрежетал Камень.

— Ты мысли можешь читать?

— Ну… могу. Немного.

— Во дела!

— Ага. А теперь давай. Поищи что-нибудь, чтобы меня высвободить!

Повинуясь странному импульсу, я опустился на колени. Пол был земляной, утоптанный до каменной твердости. Начал шарить в углу, где темнота была особенно густой. Пальцы наткнулись на что-то твердое, мелкое. Щепка. Потом — обломок ржавого гвоздя. И, наконец, под самым краем дощатого нара, я нащупал гладкий, округлый предмет. Пуговица. Большая, медная, вероятно, оторвавшаяся от шинели какого-то прошлого постояльца. Ее край был сточен и остёр.

— Нашёл что-нибудь, или только царскую… пыль поднял? — раздалось со стены.

И рассмеялся — скрипучим противным смехом.

— Пуговицу, — сказал я, поднимаясь.

— Пуговица! — Камень фыркнул. — Великое орудие освобождения. Ну, давай, действуй, полководец. Начинай осаду моего крепостного вала.

Я приставил острый край пуговицы к известковому шву рядом с камнем. Раствор был старым, пористым. Надавил. Хрупкая известь посыпалась мелкой белой пылью. Работа шла мучительно медленно. Я ковырял, скоблил, счищая раствор миллиметр за миллиметром, периодически останавливаясь, чтобы прислушаться к шагам снаружи. Ладони быстро покрылись царапинами и залоснились от пота, боль в боку снова разгорелась от неудобной позы, но я не останавливался. В этом абсурдном действии была странная, гипнотическая цель.

— Давай, давай… — подбадривал — или подгонял — меня Камень. — Небось, при Бородине не так долго копали… Хотя, кто его знает…

— Замолчи, — сквозь зубы процедил я, вкладывая в работу всю ярость и унижение последних часов.

Наконец, шов вокруг камня углубился достаточно. Я втиснул в него пальцы, ухватился за гладкую, прохладную поверхность и, напрягая мышцы спины и плеч (тело жалобно отдалось стонущей болью), потащил на себя.

Раздался сухой хруст. Камень, размером с кулак, вывалился из стены мне в ладонь, оставив после себя аккуратное темное гнездо.

Я отошел назад, держа в руке странную ношу. Камень был тяжелее, чем выглядел, и на удивление теплым. И лицо на нем… оно теперь казалось еще выразительнее. Камень лежал на ладони, и его «взгляд» был устремлен вверх, прямо на меня.

— Так кто ты такой? — спросил я, поглядывая на Камень.

Он на моей ладони как будто повернулся, выбирая лучший ракурс.

— Барон фон Шварцфельс! — торжественно произнес Камень.

— Барон… фон Шварцфельс? Немец что ли?

— Сам ты немец! Русский я! Батюшка мой, Глеб Егорыч, при царе, при Петре Первом, служил каменщиком. Может слышал? Или читал?

— Не припомню, — пожал я плечами. И улыбнулся: — Так значит по батюшке ты Глебыч?

— Ну.

— Значит я тебя буду называть… Глыбыч!

— Очень остроумно и смешно! — проворчал по-старчески Камень. — Вот прям расхохотаться!

— Ладно, не обижайся. Расскажи лучше, почему тебя… заточили?

Глыбыч помолчал. Казалось, он даже потемнел на мгновение.

— За дела, — буркнул он. — Нарушил спокойствие. Не по злобе, нет. Так, по неосторожности. А кому приятно, когда у него под боком… в общем, не важно. Инициативу у нас не любят. Посчитали, что я опасен. Ну и упрятали подальше, в самую толщу камня. Сюда. Где, по их мнению, мне самое место — среди прочего мусора.

Он говорил уклончиво, и я понял, что открывать истинную причину своей метаморфозы он не хочет. Настаивать я не стал. Спросил вместо этого:

— А почему тебя никто раньше не слышал? Неужели за столько лет я первый?

— Слышали! — Глыбыч фыркнул, и с его поверхности слетела мелкая пылинка. — Как же не слышали. Да только что от ихнего «слышания»? Пьяный рев, бред, молитвы сквозь слёзы… Души у большинства, что сюда попадают, — пустые и шумные, как высохшие тыквы. Мой голос для них — просто звон в ушах, гул похмелья. А те редкие, у кого внутри покрепче… — он снова помедлил, — те пугались. Кричали, что бесы в голове завелись, что горячка. Начинали биться о стены.

Понятно. В городскую темницу простых пьянчуг сажают и можно только представить, что они думали, когда слышали голос Глыбыча.

— А хороших-то, трезвых да ясных, сюда кто посадит? — продолжил Камень. — Сюда сажают тех, кого мир и так за тронутых считает. Так что ихним «видениям» цена — медный грош. Меньше, чем у тебя в кармане.

— И ты ждал? — спросил я тихо. — Все эти годы?

— А что мне оставалось делать? Но повезло. Попался ты мне, Александр Павлович. Как… камешек в ботинок! Не выковыришь, — Камень скрипуче рассмеялся. — Судьба свела.

— Чего это — судьба?

— Да ты не подумай, я ведь много чего могу. У меня ведь магические способности имеются. Меня же ведь не просто так в этот камень обратили. За мои умения наказали. Ты главное меня тут не оставляй, хорошо? С собой возьми.

— С собой? — нахмурился я.

— Ага! Я и советом помогу!

— Советчиков мне не нужно… Своя голова на плечах.

— А чего тогда тут оказался? — Камень сипло рассмеялся.

Вот ведь язва!

— Ладно, советчик. Помоги лучше отсюда выбраться. А там дальше и решим — брать тебя или тут оставить.

Глыбыч хитро ухмыльнулся.

— Вот что бы ты делал без меня, Ваше Величество? — я почувствовал, как камень завибрировал в ладонях. — Если бы ты провел столько времени тут, сколько я… В общем есть один секрет, о нем никто не знает, кроме меня. Ты главное отойди подальше, потому что…

Договорить Глыбыч не успел — дверь вдруг задрожала, а воздух в одно мгновение стал ледяным. Тяжелая некротическая магия наполнила камеру до краев.

## Глава 5

— Что это? — напрягся я.

— Тихо! — фыркнул Камень.

И сам затих, словно прислушиваясь.

Потом выдохнул:

— Ложная тревога. Просто проверка. Охранники совсем обленились, уже не сами обход делают, а фантомного призрака пускают. А тот дурной, в двери ломится — основу для призрака из местного пьянчуги взяли. Вот он по старой памяти и долбит в двери. Не обращай внимания.

М-да уж…

Я плюхнулся на нары, взглянул на камень. Почему-то показалось, будто он насмешливо щурится. А, может, и не показалось — раз уж он разговаривает, да еще и подначивает, в советчики набивается. А что, если…

— Говоришь, взять тебя с собой? — я вытянулся на нарах и заложил руки за голову. — Да хорошо бы! Только вот мне и самому-то отсюда не выйти. Только под суд! А там… Согласно городовому Уложению, за дебош да драку положен срок. И, хорошо, если в уездной тюрьме, на городских работах. А ведь могут и…

— А ты сбеги! — явственно хохотнул камень.

Его насмешливый хохот прозвучал настолько громко, что я на миг испугался — не услыхали бы тюремщики! Или как их тут… надзиратели съезжей избы.

— Не услышат, — снова послышался голос. — Ты только меня слышишь… Иные — когда захочу.

Я вновь уселся на нары:

— Много ты знаешь, как я погляжу!

— Так я не всегда камнем был… и здесь, в стене, не всегда… Раньше в другой стене был… до большого ремонта.

— Про какую стену ты говоришь? — насторожился я.

Камень ухмыльнулся — его эмоции я тоже хорошо чувствовал:

— Про ту самую, про которую ты думаешь!

— За которой…

— Тьма! И в этой Тьме чего только нет… — чуть помолчав, мой весьма необычный собеседник продолжил куда более ехидным тоном. — Ну что, друг мой? Так и собираешься здесь сидеть, неправедного суда дожидаться?

— Ишь ты, как про суд-то! Видать, не зря тебя…

— Да ла-адно, не заедайся! Давай решайся скорей. Я помогу, не сомневайся.

— Ну, допустим, решусь… — задумчиво протянул я. — Ну, сбежим… Дальше что? Меня же искать будут… и так ищут! А уж если из съезжей сбегу — местный капитан-исправник всю городскую полицию на уши поставит! Землю рыть будут, а меня найдут. Рано или поздно. И бежать-то некуда, чужой везде на виду… Разве что к преступникам, в большой город… Так я для лиходеев — никто! Да и связываться с ним — та еще забота. А? Что замолчал, Глыбыч?

— Все правильно ты говоришь, все так, — негромко отозвался камень. — Только так, да не так! Я ведь не зря в той Стене был… Да и раньше еще… Кое-что умею! Городовой с надзирателями все про тебя забудут! Напрочь. Словно б и не было тебя.

Та-ак… Мой новый друг, похоже, намекал на какое-то заклятье. Что ж, отшибить память мог и не самый сильный маг. Лишь бы заклятье подошло. Однако, кроме памяти, тут еще кое-что имелось.

— Они-то забудут, — усмехнулся я. — А с журналом задержанных как? Запись ты стереть сумеешь?

— Да черт-то с ней, с записью, — в голосе Глыбыча я вдруг почувствовал неуверенность… тут же сменившуюся апломбом. — Ну, записали тебя в книгу. И что? Коли не припомнят, так и махнут рукой. Да припишут сверху — «ошибочно». Думаешь, впервой им? За взятки-то еще и не то писали!

— А те? Жалобщики?

— А с теми потом разберемся. Если потребуется. Вряд ли они станут на съезжую избу наезжать! Ох, Саша-Саша… И занудливый же ты человек!

Кто бы говорил!

Это мою мысль Глыбыч, похоже, подслушал… И обижено замолчал. Правда, через пару минут вновь подал голос:

— Ну, так что? По рукам? Ну точнее договорились? Ты мне — я тебе.

— Договорились! — в тон ему отозвался я. — Давай, твори свою магию!

В камере вдруг потемнело. Резко дыхнуло холодом, так, что мне показалось, будто плечи покрылись изморозью. Что-то зашевелилось в воздухе, вспыхнуло, засверкало разлапистой изумрудной кляксой, и, что есть силы, ударило в стену…

Послышалось шипение навроде змеиного, полетели искры… скорее даже — искорки. Врезавшись в стену, клякса тяжело сползла на пол… И…

И тут же исчезла, как и не было. Со стеной же не случилось ничего, даже решетки в оконце не погнулись!

Я лишь хмыкнул:

— Ну?

— Что-то не сработало… — смущенно признался Глыбыч. — Видать, магии маловато накопил. Да и на забытье потратил! Знаешь ли, Александр, чтоб кого-то что-то заставить забыть, очень много силы надобно…

— Так они забыли?

— Конечно!

— Ага, — усомнился я. — Забыли. Так же, как стена разрушилась!

Камень сварливо кашлянул:

— Ну, ты это… не утрируй. Забытье — одно, а стенку пробить — совсем другое.

— Понятно. Тут не магия, тут кирка надобна!

— Вот, Саша зря ты так! У каждого ошибки бывают.

— Ладно, — согласился я. — Раз, говоришь, надзиратели про меня забыли… То не могли бы они сейчас просто открыть замки? Мы б с тобой бы и вышли. И нечего огород городить.

Я говорил с ехидцей, прекрасно зная, что навязать человеку свою волю — довольно непросто. Одно дело — исподволь приказать что-то забыть, что-то, по большому-то счету, не очень и важное… И совсем другое — заставить исполнять то, что пойдет в разрез со служебными обязанностями, въевшимися в подкорку, со всем образом жизни. Тут тухлые заклинания не прокатят!

— Ты же все понимаешь, — почуяв мою мысль, грустно промолвил камень. — Ничего! Завтра еще попытаемся… Хотя…

Он снова замолк, но я чувствовал, молчание это было вовсе не от обиды. Мой новый приятель словно бы что-то ощутил, и сейчас раздумывал… о чем?

— Дружок твой здесь, — послышалось в мозгу.

Я встрепенулся:

— Что за дружок?

— Ну, тот… парнишка…

— А! Прошка… Интересно, что он тут забыл? Решил меня навестить?

— Да… Он что-то с собой принес… Ммм… Пироги с капустой!

— Ага! Передачка… — я посмотрел на Камень. — Слушай, а ты не мог бы всех надзирателей усыпить? Хотя бы на полчаса…

И здесь я тоже хорошо понимал, что, при всей своей кажущейся простоте, «сонная» магия требовала хорошо отработанного навыка, наслать на кого-то сон тоже было не так-то легко. Впрочем, все зависело от расстояния и от времени… Ну и сил, куда же без них.

— Минут на пять если только, — чуть помолчав, со вздохом признался Глыбыч. — Или того меньше… Ну, ты ж сам понимаешь!

— Понимаю, да…

Я прекрасно осознавал, что когда-то, будучи Императором, вполне мог использовать всю эту «домашнюю» магию: на сон, на забытье, даже на разрушение стен. Использовать, конечно, не без труда, но — спокойно.

Сейчас же, в этом новом теле, я пока что чувствовал себе скованно, мои магические способности проявлялись только в какой-то экстренной ситуации, и то сильно в обрезанном виде, а потом опять засыпали. И я пока не знал, как всем этим управлять.

Снова обдало морозцем… По коже побежали мурашки. Возникли, запрыгали по стене зеленоватые искорки… пшикнули… пропали… Однако, морозец никуда не делся — магия продолжалась.

— Надзиратели спят! — обрадовано доложил Глыбыч. — Твой дружок вошел… Велю ему снять за стены ключ… Да не тот, чучело! Там, где бирка с циферкой три! Мы ж в третьей камере… Ага, молодец! Давай теперь быстренько прямо по коридору… Да осторожнее, не споткнись!

Снаружи, за обитой железом дверью, послышались торопливые шаги. Загремел замок… Дверь со скрипом отворилась…

— Проша! Молодец!

— Я… я совсем не… — парника явно был не в себе.

— Бежим! — я схватил его руку. — Некогда тут пока что…

Темный коридор. Небольшой зальчик — дежурка. За парапетом, уронив голову на стол, храпел усатый надзиратель в синем полицейском мундире. Его сотоварищ, вытянув тощие ноги, сладко пускал слюни на креслице в углу.

— Листок из журнала вырви, — из кармана посоветовал Глыбыч.

Я было дернулся:

— Ты ж сказал, они сами…

— Чтоб верней!

Что ж, в чем-то он был прав.

Схватив лежавшую на столе толстую конторскую книгу, я вырвал последний исписанный листок и поспешно выбежал вон.

Светало. Краешек неба уже занялся прятавшимся за горами рассветом.

— Ну, что, куда?

— Я — домой, — улыбнулся Прошка. — А то тетушка и так, поди, обыскалась. Ужо, задаст! Хотя, она у меня добрая. А ты куда, Сань? Тоже домой?

— Домой…

Я покачал головой — знать бы еще, где дом-то? Скомканный, вырванный из полицейского журнала, листок сих пор жег мне ладонь — выбросить его на мостовую или просто зашвырнуть в кусты не позволяло воспитание.

— Вон — остановка, — мой юный друг указал рукой на полосатую дощатую будку, видневшуюся в полсотне шагов впереди, за ивою. — Скоро омнибус пойдет. А то неохота пешком через весь город! А полушка за поезд — разве деньги?

По нарочито-безразличному тону я сразу же понял — добраться до дома Прошка запросто мог бы и пешком, уж не развалился бы! Просто захотелось лишний раз на омнибусе прокатиться! А что? Раз уж денежка завелась — мог себе позволить.

Несмотря на ранний час, на остановке уже толпился народ — парочка трубочистов в черных кафтанах, артельщики, мастеровые в суконках, крестьянки с большими плетеными корзинами — видать, что-то привезли на рынок, продать на оброк. Интересно, что они могли сейчас привезти-то? Фрукты-овощи — еще не выросли, ягодам да грибам тоже не сезон. Верно, яйца, сыр, маслице, молчок, да вяленая рыбка. Не все крестьяне впроголодь жили, у зажиточного-то помещика — и крестьяне зажиточные. Ну, а кто голь-шмоль — те и выгоняли крестьян на оброк, в наем отдавали или вообще старались продать. Продавали и землю, да, оставаясь потом ни с чем, быстро приходили в самое захудалое состояние.

Завидев чугунную урну, я уж собрался выбросить листок… Да вовремя сообразил — там ведь про меня что-то написано!

Ну, да, так и есть!

«Бестужев Александр Николаевич, осьмнадцати лет, учащийся седьмаго класса городской классической гимназии, проживающий по адресу Лебяжий переулок, 5.

Прочитав, я бросил бумажку в урну и ткнул Прошку локтем:

— До Лебяжьего доеду?

— Доедешь. Тут прямо все.

— О, идет, идет! — вдруг заволновался народ. — Едет! Нынче, похоже, паровой!

— Вот славно-то! — обрадовалась дородная крестьянка в широкой синей юбке и цветастом платке. Во прошлый-то раз на лошадном тряслися — так все яйца в корзине побились!

— Так уж и все? — сдвинув на затылок картуз, засмеялся артельщик с лучковой пилой за плечами.

Подошел омнибус — большая повозка с сиденьями в ряд, такие в Петербурге еще назывались «линейками». Слышно было, как в паровой машине, расположенной впереди, под капотом, тяжело ходил поршень. Из торчащей вверх трубы, похоже на самоварную, пополам с паром летели голубоватые искорки магии, не столь уж и сильной, но действенной. Без магии небольшой паровой двигатель просто не потянул бы громоздкую колымагу! Но и магия всего лишь усиливала тягу, не создавая ничего своего.

Вожатый омнибуса — усач лет сорока, в форменном коричневом сюртуке и фуражке с серебристым двуглавым орлом, важно положи руки на рычаги управления.

Переговариваясь, народ быстро рассаживался, передавая плату за проезд. По краю крыши шла табличка с маршрутом: «№ 4 — По всей Богородицкой улице, от дер. Гнетово, до Воздухоплавательного поля»

— Едем!

Позвонив в колокольчик, вожатый передвинул рычаг, и тяжелая колымага плавно тронулась с места. Большие колеса омнибуса были обиты обычными железными шинами, однако, на булыжниках ничуть не трясло: амортизаторы радостно сияли голубоватыми искрами утренней магией, коей вполне хватало до вечера.

Впрочем, хватало далеко не всегда — и тогда начинало немилосердно трясти, как и в «лошадном» — гужевом — варианте, когда в ту же повозку запрягали парочку — а то и четырех — лошадей.

Обычая бытовая магия работала не так уж и долго, и отнюдь не гарантировала полного успеха поездки. Именно поэтому междугородние почтово-пассажирские дилижансы, даже двигаясь на паровой тяге, всегда прихватывали с собой и лошадок. Так, на всякий случай.

Впереди, за тополями и вязами, показался Собор.

— Торговая площадь! — плавно снижая скорость, объявил вожатый. — Следующая — Петербургская улица.

Половина омнибуса вышла, что и понятно — центр. Прошка с опаскою покосился на трактир и торговую галерею, но, вслух ничего не сказал, лишь вздохнул облегченно, когда омнибус вновь тронулся в путь.

— Петербургская улица… Следующая — Лебяжий переулок!

Сойдя на остановке, я махнул Прошке рукой и свернул в переулок, утопавший в зелени рябин, кленов и тоненьких молодых березок. По всему переулку тянулись палисадники, за невысокими заборами виднелись густые кусты смородины и сирени.

Завидев белевшую на заборе табличку с номером дома, я толкнул калитку… Где-то рядом вдруг залаял пес… Радостно так залаял, как видно, меня хорошо знал. Точнее, не меня, а этого вот… Бестужева.

Запущенный палисадник. Смородиновые кусты, пара яблонь, колодец. Сразу за яблонями и кустами — приземистый старый дом. Именно дом, а не изба: два крыла, посередине крыльцо с верандою. От калитки к веранде вела протоптанная тропинка.

Что ж… Дом я увидел. Теперь посмотрим на родителей. Коль уж так… Интересно, какое крыло наше? Или — сразу оба? Ладно, поглядим…

Я не успел войти. Дверь веранды отворилась, и на пороге показалась высокая худая женщина лет тридцати пяти в длинном темно-сером платье. Красивое лицо с тонкими чертами, каштановые волосы забраны в пучок. Высокий, с уже заметными морщинками, лоб, серые сияющие глаза… Мать!

— Саша! — завидев меня, ахнула женщина. — А мы уж хотели искать… Хорошо, соседи тебя… с этой видели. Опять!

С этой…

— С Никой, что ли?

— Господи, Саша… — подойдя, мать… пусть так — мать… обняла меня за плечи. — Ну, сколько уже говорено? Не пара она тебе. Не пара!

— Она мне, как сестра!

— Еще хуже… — женщина вздохнула и, наконец, отпустила меня. — Ты что, всю ночь с нею был?

— Нет. Подрабатывал у одного купца с «Галереи»… — я сунул руку в карман… и, ничего там не нашел. Ничего, кроме завалявшейся мелочи… и Камня. Ну, так да — остальное-то, поди, в съезжей потырили, не дураки же.

— Черт! — я все ж выругался. — Обманул купчина!

— Ох, Александр… Учебой бы лучше занялся! — снова вздохнула «мама». — Завтра экзамен, не забыл?

Экзамен… Интересно, что сдавать? Да, что бы ни было. Я — да не сдам? С лучшими-то учителями! Один Лагарп чего стоил… якобинец тот еще! Господи, там же Сперанского без меня съедят! Эх, Миша, Миша… Отправил его в отставку… чтобы спасти. А он, верно, обиделся — гордый…

— Ну, что стоишь-то? Мой руки да завтракать будем.

Руки я вымыл здесь же, во дворе, с удовольствием поплескался под старым медным рукомойником. Утеревшись узорчатым рушником, вошел в сени… Ага, вот, слева — распахнутая дверь… вкусный запах!

— Саша! Ну, где ты там? Все остынет.

Блины! Черт возьми, блины. Тоненькие, хрустящие, румяные, чуть смазанные коровьим маслом… Совсем, как на Масленицу. Еще и сметана! Жирная — ложка стоит.

— Отец вчера на метеостанцию устроился, — разжигая самовар, похвастала мать. — Пока помощником, по четырнадцатому чину. Ну, хоть что-то…

Четырнадцатый… Коллежский регистратор. Низший дворянский чин по «Табели о рангах». Да уж, не шибко-то! Впрочем, Бестужев-старший — революционер, заговорщик! Могли бы и вообще повесить.

— Вкусные блины, спасибо! А сметана откуда?

— Соседке кое-что перешила. Тетушке Анисье, купчихе…

— А-а-а…

— Ну, что, иди — учи. Потом свеклу сжать поможешь.

Свеклу? Сажать? А смогу ли? Впрочем, крестьянское дело — нехитрое.

Окинув взглядом кухню с большим столом, лавками и изразцовой печью, я допил чай и пошел к себе. То есть — толкнул наугад одну из дверей. И, кажется, попал!

Узкая, словно пенал, комната, оттоманка, распахнутое, с дешевыми ситцевыми занавесочками, окно. На подоконнике, в горшке, цветок… герань, что ли? А, впрочем, не важно. Куда важней, то, что, на полках и в столе…

На стене, над оттоманкой — копия картины Ватто, на полках же…

Та-ак, поглядим… Ага, учебники! «Краткая арифметика» Киселева, «Краткая риторика», «Фарнцузская грамматика», «География и статистика», латынь… «История государства Российского» Карамзина… Это все мы знаем! Что ту за тетрадки? Ага, французский… греческий… точнее — древнегреческий… задачки какие-то… А это что?

«Стихи о любви»!

Ну, надо же… Это еще откуда? Знать бы, да-а…

Тетрадка явно девичья — и почерк красивый. И разные рисунки, сердечки, и вот — стихи…

Ага, вот и название:

«Альбом для утех»… Все понятно — самодельный альбом какой-то юной уездной барышни. Верно, попросила что-нибудь написать… Стихи, скорее всего, или какое-нибудь пожелание.

А вот и имя девушки, и фамилия — Елена Алмазова, 7-й класс женской гимназии города Новотроицка

Седьмой класс. Тоже выпускница, поскольку в женских классических гимназиях, как и в мужских, учились семь лет, с одиннадцати до восемнадцати лет. Интересно, какие отношения у нее с Бестужевым… со мной?! Наверное, романтические. Этакая пылкая юношеская влюбленность. Ну, да, вот и стихи…


Когда я гляну на тебя, Елена,

То просто млею, млею, млею!


И внизу — подпись: Александр Б.

Да уж, стишата те еще! На Хвостова чем-то похоже, а уж тот-то известный всем метроман. Французы, кстати, говорят — графоман. Хотел, как Державин про Багратиона — «Бог рати он!», а выходило… уж, как выходило.

А ведь разбили Наполеона-то, а? Уж насколько был силен… Сколько боевых магов в его войске было! Даже, говорят, из Египта. И еще одна сильная ведьма с Антильских островов. Креолка… или метиска? Да Бог-то с ней. Главное ведь, разбили черта, и никакие маги не помогли!

Я прикрыл глаза, вспоминая парад союзных войск в Париже, на Елисейских полях. Веллингтон, генерал Рошешуар… и этот хваткий пруссак, старик Гебхард фон Блюхер, прозванный своим же черными гусарами «Генерал Форвартс» — «Генерал „Вперед!“. И впрямь, старик на войне другого слова не ведал.

Так! Завтра экзамены… А еще капусту сажать… или эту, как ее. свеклу! Экзамены-то я завтра сдам, в том и не сомневаюсь… А вот насчет свеклы — даже не знаю, получится ли? Ну, ежели что, «маменька» поможет… Хм, маменька. На такой и жениться не грех!

Да, кстати…

Я, наконец, вытащил своего каменного приятеля из кармана и поставил на стол прямо перед открытым окном.

— Тьфу ты! — немедленно фыркнул тот. — Солнце-то — прямо в глаза. Цветок-то рядом поставь, ради Бога! Хоть тень…

— Глыбыч! Ты только проснулся, что ли?

— Саша! Ты с кем там болтаешь? — из соседней комнаты донесся женский голос. Однако, «маменька» бдит!

— Вслух просто учу! — тотчас же отозвался я.

— Учи, учи, — хмыкнул Глыбыч.

Та еще язва! Вот ведь повезло с дружком. У кого — собака, у кого — кот, а у меня вот — чудо чудное, диво дивное — говорящий камень!

Странно, но Камень на мои мысли не среагировал. Скорее всего, он слышал только слова… или…

— Ну, что там, не жарко? — посмотрев на Глыбыча, подумал я.

И не произнес при этом ни слова!

Камень, однако же, среагировал сразу — засмеялся этак скрипуче, хохотнул саркастически:

— Издеваешься? Ну-ну.

Здесь же, на столе, я заметил кипу газет, как старых, так и относительно новых. Взяв всю кипу, я завалился на оттоманку, к явному неудовольствию Глыбыча, почему-то вдруг взявшего на себя функцию этакого воспитателя-«дядьки».

— Лучше бы уроки учил! Ну, это… к экзамену.

— Как-нибудь обойдусь без указчиков, — хмыкнул я, разворачивая «Санкт-Петербургские ведомости».

Что пишут? Революционное «брожение» в Польше! Ну, следовало ожидать… Сурово-то с ним не надо бы… Ан, нет! Конституцию отменяют, м-да-а… Что еще тут? «Русский инвалид» … Ограничение функций Госсовета в пользу Государя-императора… Да-а, Николаша! Направишь ты, я уж чувствую… Надо срочно выбираться из этой поганой дыры!

— Саша, мон шер ами! — с ехидцею хмыкнул Камень. — Пока вы тут дрыхли, вам какой-то молодой человек три раза свистел! Правда, не сильно — видать, опасался маменьки.

Я вскочил с оттоманки:

— Что за молодой человек? Прошка?

— Да нет, пожалуй, чуть повоспитаннее, — проскрипел Глыбыч. — Судя по виду — гимназист. Класс второй — третий…

Я глянул в окно и, заметив худенького светловолосого парнишку в синем, с золотистыми пуговицами, гимназическом мундире, помахал рукой.

Тот тоже помахал в ответ… улыбнулся… исчез… И вынырнул из кустов прямо перед моим окном.

Хм… Неосторожненько!

Сейчас «маменька» его…

— Спит твоя маменька, — хохотнул Камень. — Смотри, не разбуди.

— Ага… Тсс! — усевшись на стол, я высунулся в окно, едва не уронив герань, или что там росло в горшке.

— Привет, Сань! — выбравшись из кустов, зашептал мальчишка. — Сестрица прислала спросить, как там альбом?

А-а-а! Вот, значит, что… Этот парнишка — братец той самой девушки, Алмазовой Елены.

— Ничего, стихи уже написал. Могу альбомчик вернуть.

— Она просила, чтоб лично ей в руки. Давай после экзамена, завтра?

— Давай…

Как вел себя Глыбыч, лучше не говорить…

## Глава 6

Пришла служанка, тетка Марфа, вся такая степенная, в белом переднике и чепце:

— Барин требует вас к себе в кабинет, Александр Николаевич.

Я насторожился. «Требует». Не «ждёт» или «просит». Требует. Интонация Марфы не оставляла сомнений — разговор будет серьёзным. Не выдать бы себя.

Я поправил мятую рубаху, спрятал Глыбыча поглубже в карман (он буркнул что-то неразборчивое, но умолк) и пошёл по тёмному коридору к двери в левое крыло дома.

Кабинет отца, Николая Сергеевича Бестужева, был точным отражением его нынешней жизни — капля былой гордости в море вынужденной скромности. Небольшая комната, заставленная книгами. Полки до потолка, грузные, из тёмного дуба, явно пережившие не один переезд. На них — настоящий арсенал инакомыслия: Вольтер, Монтескьё, Радищев в потёртых переплётах, труды по истории и философии, своды законов разных держав.

Сам Бестужев-старший сидел за массивным письменным столом, освещённым зеленоватым светом магической лампы-«светляка» — шарика, заточенного в медную ажурную клетку, внутри которого сонно перекатывалась светящаяся субстанция. Фигура отца, даже сидя, сохраняла следы былой выправки — прямая спина, плечи, привыкшие к мундиру, который он теперь никогда не наденет. Лицо — измождённое, с резкими, благородными чертами, прорезанное глубокими морщинами у рта и на лбу. Седина висков оттеняет тёмные, ещё живые и очень умные глаза. В них сейчас горел не гнев, а усталая, тяжёлая тревога. Дворянин. Даже здесь, на краю света, даже сломленный — дворянин.

— Садись, Александр, — тихо сказал Бестужев-старший, не поднимая на меня взгляд. Его пальцы перебирали листки какого-то отчёта — вероятно, с той самой метеостанции.

Я сел в кожаное кресло напротив, чувствуя себя странно. Я, Александр Павлович, сидел перед подданным, государственным преступником, чью судьбу я некогда решил. И этот преступник был «отцом» тому телу, которое я теперь занимал. Абсурд сгущался, как туман за Стеной.

Бестужев отложил бумаги, сложил руки на столе и посмотрел на меня. Взгляд был проницательным, сканирующим.

— Марфа говорила, ты ночевал не дома. Мать сказала — «подрабатывал». — Он сделал небольшую паузу, давая мне возможность подтвердить эту легенду. Я молчал. — Я обошёл несколько лавок у «Галереи». Никанор Иванович Сыромятников, чей воз ты якобы разгружал, приехал только сегодня, до этого был в отъезде. Легенда что-то не сходится.

Я не ответил.

— Не притворяйся, Саша. Я не слепой и не дурак. Ты ходил в крепость. К Корпусу Стражей. Ты хотел записаться на Испытание.

Он тяжело вздохнул.

— Зачем? Попытка вырваться отсюда? Слава? Искупление «позора» семьи? Поверь, твоя смерть ничего не искупит. Только добавит горя твоей матери.

— Говорят из девяти — один возвращается, — попытался я парировать, вспоминая слова, сказанные кем-то еще тому, настоящему сыну Бестужева.

Отец горько усмехнулся.

— Один? Из девяти? — Он покачал головой. — Это сказки, Александр. Сладкие леденцы для отчаявшихся мальчишек. Я знаю чуть больше твое — кое-какие связи, пусть и не все, но все же остались. Я видел списки. Я разговаривал со старыми служаками. Никто. Ни один живой человек за последние тридцать лет не вернулся из-за Стены после добровольного сброса. Никто. Эти «единицы» — миф. Их придумали, чтобы был стимул. Чтобы был поток мяса… прости, добровольцев. Чтобы у людей на краю света оставалась призрачная надежда.

Его слова падали, как камни, в тишину кабинета.

— Но… кадеты-то попадают в Стражи. Их отбирают.

— Кадетов отбирают по результатам испытаний до сброса. Лучших. Самых перспективных. Их не сбрасывают за Стену на верную гибель. Их сбрасывают в учебную зону, на пять вёрст вглубь, с полным снаряжением и маршрутом к условному «рубежу». И то не все возвращаются. А добровольцы… тем более из ссыльных семей… — он махнул рукой, — доброволец — это расходный материал. Разведчик один на тысячу шансов. Ладно. Оставим это. Допустим, чудо. Допустим, ты — тот самый один из десяти, кто выживет. Что дальше? Ты станешь винтиком в машине, которая давит таких, как мы. Ты будешь охранять Стену для Империи, которая сослала твоего отца и сломала ему жизнь.

Здесь в его голосе впервые прозвучала не боль, а сталь. Сталь убеждений.

— Выходя на Сенатскую площадь, мы не хотели крови. Мы хотели перемен. Свободы. Конституции. Мы хотели, чтобы Россия шла в ногу с веком, а не плелась в хвосте устарелых догм.

В груди заклокотало и стало обжигающе горячо. Слова начали рваться наружу, но это уже не голос Саши Бестужева. Это голос человека, который держал в руках судьбы миллионов и видел картину целиком.

— Вы хотели перемен в один день, — сказал я, и мой тон заставил отца вздрогнуть и пристальнее вглядеться в меня. — Свергнуть законную власть силой. На волне хаоса и неразберихи. Вы думали, что после этого наступит свобода? Наступила бы анархия. За вами, господами-идеалистами, пришли бы другие. Те, кому нужна не конституция, а власть. Крови было бы в десятки раз больше. И закончилось бы всё не свободой, а диктатурой. Ещё Жестокой и беспощадной.

Отец откинулся в кресле, поражённый. Он слышал эти аргументы раньше — из прокламаций правительства, из уст официальных лиц. Но сейчас они звучали из уст его собственного сына, с ледяной, не по годам уверенной убеждённостью.

— Ты… откуда ты это знаешь? — тихо спросил он.

— Я читаю, — уклонился я. — История знает множество примеров. Французская революция, которая породила гильотину и Наполеона. Английская, которая привела к диктатуре Кромвеля. Вы рвались разбить старую систему, не имея плана, как строить новую. Вы играли с огнём в пороховом погребе.

Отец поднялся с места, подошел к столику. Посмотрел на бутылку, но покачал головой, отошел к окну.

— Значит, по-твоему, нужно было молчать?

— Если что-то не устраивало, то нет, — твёрдо ответил я. — Говорить. Менять. Но менять постепенно. Реформами, а не революцией. Вы же выбрали путь, который гарантированно ведёт к краху и репрессиям. И ожидаемо проиграли. А расплачиваются за ваше поражение до сих пор — ваши семьи, ваши дети. Мы здесь, на краю света, потому что вы поставили на карту всё и проиграли.

В кабинете повисла тягучая тишина. Отец посмотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах промелькнули эмоции — шок, гнев, обида, и… странное, зарождающееся уважение.

— Ты говоришь не как мальчишка. Ты говоришь… как они. Как те, кто нас судил, — наконец выдохнул он.

«Как я», — пронеслось у меня в голове. Я встал, подошёл к книжным полкам, чтобы скрыть дрожь в руках. Мои пальцы скользнули по корешку «Духа законов» Монтескьё.

— Я говорю как человек, который видит последствия, — сказал я. — Ваши идеи были благородны. Ваш метод — самоубийственен. Вы хотели освободить Россию, а приковали к позорному столбу своих близких. Разве это победа?

Я обернулся. Он сидел, ссутулившись, постаревший за несколько минут этой беседы. Вся его правота, всё его мужество ссыльного, разбились о железную аргументацию, высказанную его же сыном.

— Что же мне было делать? — спросил он уже не меня, а, казалось, сам себя, призраков прошлого. — Молчать?

— Работать, — тихо сказал я. — Использовать свой ум, своё положение. Менять сознание людей. Готовить почву. И ждать подходящего момента для реформ, а не для взрыва. Выбор не между рабством и кровавой революцией. Выбор — между хаосом и эволюцией. Вы выбрали хаос.

Он долго молчал, глядя в зеленоватый свет лампы.

— Уходи, Александр. Мне нужно… подумать.

Я вышел из кабинета. Из кармана послышался тихий скрип:

— Жёстко, государь. Очень жёстко. Но… по делу.


***


Утро. Путь в Губернскую Классическую гимназию (здесь её с претензией называли «академией») лежал по оживлённой Птичьей улице. Здание гимназии, вросшее в землю уральским бурым камнем, скорее напоминало казарму или миниатюрную крепость: три этажа с узкими, как бойницы, окнами, островерхая крыша и массивные дубовые двери, над которыми гордо красовался позолоченный двуглавый орёл — напоминание о том, что даже здесь, на краю цивилизации, простирается крыло Империи.

Внутри пахло старым деревом, мелом, воском для паркета и — безошибочно — деньгами и амбициями. Поступить в Губернскую Классическую академию мог позволить себе не каждый.

В вестибюле уже кипела жизнь. Настоящий был срез местного «бомонда» — сыновей тех, кто правил Приграничьем: отпрыски владельцев паровых мельниц и дилижансных контор, в дорогих, но безвкусных сюртуках, с жилетами, от которых рябит в глазах от вычурных узоров. Сынки крупных чиновников, с надменными взглядами и идеально уложенными волосами, обсуждавшие последние столичные сплетни, доносившиеся с опозданием в месяц. И, конечно, «боярчата» — представители не столь могущественных, но древних местных кланов, вроде Акмедовых или Турусовых, чьи предки селились здесь ещё до постройки Стены. Их одежда была скромнее, но в осанке, в холодных, оценивающих взглядах читалась уверенность в своём праве на это пространство по рождению.

Я был тут явно белой вороной. Пятном позора. Сын государственного преступника, терпимый лишь из милости попечителей и за счёт казны. На меня бросали взгляды — одни равнодушно-сквозные, другие с лёгким презрением, третьи с откровенным любопытством. Я старался не обращать на это внимание.

Сейчас нужно думать о другом. Экзамен. Важно сдать его, чтобы остаться «на плаву». А если не сдам… В общем ничего хорошего.

Я направился к лестнице, ведущей на второй этаж, к аудитории для письменного экзамена. Почти дошел, когда из бокового коридора, ведущего в библиотеку, донеслись приглушённые голоса.

— Ну же, Толстячок, не томи! Все знают, что папенька тебе на книги копеечку высылает. Поделись с товарищами. Мы ведь товарищи, да?

Голос был насмешливым.

Я замедлил шаг и мельком глянул в коридор. Трое. Типичная «свита». Двое крепких, плечистых парней в тех же мундирах, но сидящих на них как на мешках, с тупыми, самоуверенными лицами. Они окружили четвёртого. Тот был полным, рыхловатым юношей с круглым, испуганным лицом. Толстые стёкла очков усиливали впечатление беспомощности. Он прижимал к груди потрёпанный кожаный портфель, словно это был щит.

— Я… у меня нет… сегодня… — сконфуженно пробормотал он, глядя в пол.

— Как это нет? — продолжал издеваться заводила, стоявший чуть поодаль. Его-то я и не разглядел с первого раза. Теперь увидел. И узнал.

Точнее не я, а память того, в чьем тебе я оказался.

Леонтий Путилов. Младший отпрыск той самой фамилии, что держала монополию на паромобили. Тот самый «альфа-самец», от внимания которого я так мучительно избавлялся в прошлой, «бестужевской» жизни. Он был строен, почти хрупок на вид, но в этой хрупкости была змеиная грация. Острое, бледное, скуластое лицо. Волосы — неестественно белые, почти платиновые, были гладко зачёсаны назад. Глаза светлые, холодные, как льдинки. Он был одет не в стандартный мундир, а в изящный тёмно-синий сюртук с бархатным воротником — явное нарушение формы, на которое у начальства просто не хватало духу указать.

— У тебя всегда есть, Григорий, — Путилов сделал ленивый шаг вперёд. — Ты же наш… благотворительный фонд. Ну-ка, открой портфельчик. Или тебе помочь?

Один из «быков» протянул руку к портфелю. «Ботаник» — Григорий — ахнул и отшатнулся, наткнувшись спиной на стену.

И что-то во мне, в этом теле, сжалось знакомым, гадливым спазмом. Это была та самая беспомощность, которую годами испытывал Саша Бестужев. Но поверх неё, как стальная пластина, легла холодная злость. Трое против одного? «Смелости» вам не занимать!

Я развернулся.

— Оставь его, — приказал парням.

Все трое обернулись. Григорий уставился на меня с немым, полным надежды ужасом. «Быки» ухмыльнулись, узнав легкую добычу. Леонтий Путилов медленно, с преувеличенной небрежностью повернул ко мне свою острую, бледную физиономию. Его светлые глаза скользнули по мне с ног до головы, и в них вспыхнул знакомый, ядовитый интерес.

— Бестужев? — он растянул мою фамилию, как сладкую помадку. — Ты что, таблетку смелости сегодня с утра выпил? Иди куда шел, пока зубы все на месте.