# Метод исключения

Дональд Эдвин Уэстлейк

Бёрк Девор отдал компании двадцать лет жизни,

а потом его запросто взяли и уволили по сокращению. Вот уже два года ему не удается найти другую работу. И он такой не один – в стране экономический спад, и менеджерам среднего звена приходится туго. Но Бёрку от этого не легче, а прямо напротив: в битве за каждое новое место у него слишком много конкурентов.

Гора неоплаченных счетов растет. Сын-студент оказывается в полиции. Жена начинает поглядывать на сторону. Без работы мир распадается на куски – проблему нужно срочно решать!

И Бёрк находит решение.

Разумеется, он не станет хвататься за топор и убивать направо и налево – он же не психопат. Да и чем бы это помогло? Нет, он поступит умнее.

В конце концов всегда оказывается, что рассчитывать в этом мире можно только на себя.

Donald E. Westlake

THE AX


Печатается с разрешения литературного агентства

Andrew Nurnberg Associates International Ltd.


Copyright © 1997 by Donald E. Westlake

© Лаврешина О. Г., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

> Посвящается моему отцу,

> Альберту Джозефу Уэстлейку,

> 1896–1953


Старое суеверие о том, что художественная литература «порочна», без сомнения, вымерло в Англии, но дух его сохраняется в косых взглядах, брошенных на любую историю, которая не признает более или менее прямо, что она – всего лишь шутка. Даже самый веселый роман в какой-то степени ощущает тяжесть былого запрета, направленного против литературной легковесности: его шутливость не всегда удачно выдается за ортодоксальность. Хотя люди, возможно, и стыдятся в этом признаться, все еще бытует мнение, что произведение, которое в конечном счете является всего лишь вымыслом (ибо что же еще есть рассказ?), должно в какой-то степени извиняться – отрекаться от претензии реально изобразить жизнь. Разумеется, любой здравый и зоркий рассказ отказывается это делать, ибо быстро понимает, что терпимость, дарованная на таком условии, есть не что иное, как попытка задушить, замаскированная под щедрость. Старая евангелическая враждебность к романам, столь же явная, сколь и ограниченная, которая считала их немногим более полезными для нашей бессмертной души, чем театральные пьесы, была в действительности куда менее оскорбительной.

> Единственная причина существования романа в том, что он пытается изобразить жизнь.

> Генри Джеймс.

> Искусство прозы, 1888

> Если ты делаешь то, что считаешь правильным для всех вовлеченных сторон, с тобой все в порядке. Так что со мной все в порядке.

> Томас Г. Лабрек, Генеральный

> директор Chase Manhattan Bank


## 1

Я, собственно говоря, никогда раньше не убивал – не лишал жизни другого человека, не сводил к нулю чужое существование. Странное дело, но мне даже хотелось бы поговорить об этом с отцом, ведь у него был такой опыт, который в корпоративном мире мы назвали бы «профильной компетенцией»: он был пехотинцем во Второй мировой, участвовал в последнем марше по Франции в Германию в 44–45-м годах, стрелял в людей в темно-серой форме и наверняка ранил и, скорее всего, убил не одного. И, вспоминая потом, относился к этому совершенно спокойно.

Как вообще узнать заранее, способен ли на убийство? Вот в чем вопрос.

Разумеется, я не смог бы поговорить об этом с отцом, даже если бы он был жив. Но его уже нет: сказалось курение; рак легких настиг его в шестьдесят три года и прикончил столь же безжалостно, пусть и не столь эффективно, как сам отец – тех давних врагов в темно-серой форме.

Впрочем, вопрос не останется без ответа, не так ли? В этом, собственно, и загвоздка. Либо я смогу это сделать, либо нет. Если нет, значит, все приготовления, все замыслы, досье, которые я вел, деньги, которые потратил (и видит Бог, не мог себе этого позволить), – все это напрасно. И тогда можно все бросить: не давать больше объявлений, не строить планов, а просто позволить себе вернуться в стадо, которое бездумно бредет к большому темному сараю, где мычание наконец обрывается.

Ключевой момент настал сегодня. Три дня назад, в понедельник, я сказал Марджори, что на утро пятницы у меня назначена еще одна встреча – на этот раз на небольшом заводе в Гаррисберге, Пенсильвания, – и что я планирую в четверг доехать до Олбани, вылететь оттуда в Гаррисберг под вечер, переночевать в мотеле, добраться на такси до завода утром в пятницу, а после обеда вернуться в Олбани. Она выглядела немного встревоженной и спросила: «Это что же, нам придется переезжать? В Пенсильванию?»

«Если это станет нашей самой большой проблемой, – ответил я, – буду только рад».

Однако Марджори еще не понимает, насколько проблемы серьезны. Конечно, я делаю все возможное, чтобы скрыть масштабы катастрофы, так что не стоит ее винить: мне удается оградить ее от лишних тревог. И все же иногда я чувствую себя очень одиноким.

План должен сработать. Нужно выбраться из этой трясины, и как можно скорее. А это значит, лучше бы мне оказаться способным на убийство.

* * *

Люгер я положил в дорожную сумку, в тот же пластиковый пакет, что и черные туфли. Этот люгер когда-то принадлежал моему отцу – его единственный сувенир с войны, личное оружие, которое он забрал у мертвого немецкого офицера, застреленного ранее им самим или кем-то другим в строю. Отец извлек из люгера магазин, полный патронов, и перевез его в носке, а пистолет – в маленькой грязной наволочке, взятой из полуразрушенного дома где-то в разоренной Франции.

Насколько мне известно, отец ни разу не стрелял из этого пистолета. Для него это был просто трофей, версия скальпа, снятого с поверженного врага. Все стреляли во всех, а в конце концов остался только отец и забрал пистолет у одного из павших.

Я тоже никогда не стрелял из этого пистолета, да и из любого другого тоже. Он, честно говоря, пугал меня. Вполне возможно, что, если я вставлю магазин в рукоять и нажму на спуск, эта штука просто взорвется в руках. И все же это было оружие, причем единственное, к которому у меня был легкий доступ. Да и никаких записей о его существовании не нашлось бы, по крайней мере в Америке.

После смерти отца я спустил его старый сундук из комнаты в подвал. В том сундуке хранились его армейская форма, сложенный вещевой мешок и пачка приказов о переводе с места на место – подписанных в ту немыслимую эпоху, что завершилась до моего рождения. В ту эпоху, которую мне хочется считать проще и чище, чем наша. В ту эпоху, когда ты ясно знал, кто твой враг, и убивал именно его.

Люгер в наволочке лежал на дне сундука, под пахнущей затхлостью формой цвета хаки, обойма находилась на виду, уже не спрятанная в старом носке. Я нашел пистолет в тот день, когда принял решение, вынул его и принес вместе с магазином в свой «кабинет» – комнатку, которую мы раньше называли гостевой, пока я не стал постоянно работать из дома и мне не понадобилось место.

Я закрыл дверь, сел за маленький деревянный стол, купленный в прошлом году на распродаже у какого-то отчаявшегося домовладельца миль за десять отсюда, и принялся изучать пистолет. Он показался мне чистым и добротным, без ржавчины и явных повреждений. Взяв магазин – маленький металлический механизм, – я почувствовал неожиданную приятную тяжесть. Сзади была прорезь, в которой виднелись капсюли восьми патронов – каждый с круглым слепым глазком. Стоит ударному механизму пистолета коснуться этого глазка, и пуля отправится в свой первый и последний путь.

Неужели я смогу просто вставить магазин в пистолет, навести его на цель и нажать на спусковой крючок? Были ли тут какие-то риски? Опасаясь неизвестности, я поехал в ближайший книжный магазин (сетевой, в торговом центре), нашел и купил небольшой справочник по ручному огнестрельному оружию (еще одна трата!). В книге рекомендовалось смазать различные детали, что я и сделал с помощью универсального масла. Там же предлагалось попробовать «холостой спуск» – без патронов. Я так и поступил, и щелчок прозвучал властно и четко. Теперь у меня и вправду было оружие.

Благодаря книге я также понял, что пятидесятилетним патронам не стоит доверять, и научился разряжать и заряжать пистолет. Затем поехал в магазин спортивных товаров за пределами штата, в Массачусетс, где без всяких проблем приобрел небольшую, но увесистую коробку девятимиллиметровых и привез домой. Там я вложил восемь патронов в магазин, большим пальцем вдавливая каждый и преодолевая сопротивление пружины, а затем вставил магазин в открытую рукоять пистолета: щелк.

Пятьдесят лет этот инструмент пролежал в темноте, под бурой шерстью, завернутый во французскую наволочку, в ожидании своего часа. И вот он настал.

* * *

В прошлом месяце, в апреле, в один из солнечных будних дней я отправился на машине за тридцать с лишним миль на запад, через границу штата, в Нью-Йорк, и нашел заброшенное поле рядом с узкой извилистой асфальтированной дорогой. За полем темнел лесистый склон. Я припарковал машину на заросшей обочине и пошел через поле, неся тяжелый пистолет во внутреннем кармане ветровки.

Приблизившись к лесу, я оглянулся и не увидел на дороге ни одной машины. Тогда я достал люгер, направил его на ближайшее дерево и быстро, чтобы не дать себе времени испугаться, нажал на спуск, как было написано в книжке. Раздался выстрел.

Вот это ощущение! Я не ожидал отдачи – или не помнил, что читал о ней, – и не был готов к тому, как сильно люгер дернется вверх и назад, увлекая за собой руку; я едва не ударил себя этой штукой по лицу.

С другой стороны, звук оказался не таким громким, как я ожидал: не оглушительный грохот, но приглушенный хлопок, словно лопнула автомобильная шина.

Я, конечно, не попал в дерево, в которое целился, но зато задел соседнее: вырвалось крошечное облачко пыли, будто дерево вздохнуло. Второй раз, уже зная, что люгер исправен и не взорвется, я прицелился тщательнее, приняв стойку, которую рекомендовали в книжке: согнув колени, наклонив корпус вперед и удерживая пистолет в вытянутых руках, целясь вдоль ствола. На этот раз я попал точно в то место на дереве, куда и планировал.

Это было приятно, но впечатление немного смазалось тем, что я снова уделил слишком мало внимания отдаче. Люгер вырвался из рук и упал на землю. Я поднял его, тщательно протер и понял, что должен справиться с возникшей проблемой – если вообще собираюсь использовать эту чертову штуку. Например, вдруг мне придется выстрелить два раза подряд? Будет не очень хорошо, если пистолет окажется под ногами или, что хуже, направленным мне в лицо.

Итак, я снова принял стойку, теперь целясь в дерево подальше. Я сжал рукоять люгера крепко и, выстрелив, позволил отдаче пройти через руку, а затем и тело, так что не утратил контроля над оружием. Мощная волна пронзила все мое существо и заставила почувствовать себя сильнее. Мне это понравилось.

Конечно, я хорошо осознавал, что, уделяя столько внимания физическим деталям, я не только должным образом готовился, но и оттягивал, насколько это возможно, любые мысли о настоящей цели этих упражнений, о результате всей этой подготовки. О смерти человека. Хотя с этим придется столкнуться довольно скоро. Я понимал это тогда и понимаю сейчас.

Три выстрела, и все. Я поехал домой, почистил люгер, снова смазал его, восполнил три недостающих патрона и поместил пистолет и магазин отдельно в нижний ящик картотечного шкафа. Больше я к ним не прикасался, пока не настало время проверить, действительно ли я способен убить некоего Герберта Коулмана Эверли. Тогда я достал люгер и убрал в дорожную сумку. И, кроме обычной одежды и туалетных принадлежностей, положил туда же резюме мистера Эверли.

> Герберт К. Эверли

> Черчварден-Лейн, 835

> Фолл-Сити, Коннектикут 06198

> (203) 240-3677


> ОСНОВНОЙ ОПЫТ РАБОТЫ

> Управление

> • Отвечал за поставки целлюлозной бумаги от канадской дочерней компании

> • Координировал взаимодействие между отделом производства полимеров («Оук Крест Пейпер Миллс») и «Лореншиан Ресорсиз» (Канада)

> • Контролировал графики отгрузок готовой продукции для аэрокосмической, автомобильной, осветительной и других отраслей

> • Руководил производственным отделом из 82 сотрудников

> • Координировал работу с отделом доставки (23 сотрудника)

> Работа с персоналом

> • Проводил собеседования и осуществлял найм сотрудников в отдел

> • Составлял аналитические отчеты

> • Рекомендовал повышение заработной платы и бонусы

> • При необходимости проводил консультации

> Сфера деятельности: 23-летний опыт работы на целлюлозно-бумажных комбинатах и в продажах бумажных изделий в двух корпорациях

> ОБРАЗОВАНИЕ: Бакалавр делового администрирования, Бизнес-колледж Хаусатоник, 1969

> РЕКОМЕНДАЦИИ: Отдел кадров «Кригель-Онтарио Пейпер Продактс». Почтовый ящик 9000, Дон-Миллс, Онтарио, Канада

В наши дни в нашей стране появилась совершенно новая профессиональная сфера – растущая индустрия «специалистов», которые обучают недавно сокращенных тому, как искать новое место. В частности, как подготовить всеобъемлющее резюме, показать себя с лучшей стороны в обостряющейся конкурентной борьбе за получение новой работы, другой работы, следующей работы, работы.

Г. К. Э. последовал совету такого специалиста, этим буквально несет от его анкеты. Вот, например, фото отсутствует. Согласно одной популярной теории, соискателям за сорок лучше не прикладывать фотографию, да и вообще не упоминать ничего, что может указать на возраст. Г. К. Э. даже не сообщает, сколько лет проработал на предыдущих местах, ограничивается лишь двумя неизбежными намеками: 23 года стажа и год выпуска из колледжа – 1969.

Кроме того, Г. К. Э. предстает – или, по крайней мере, хочет казаться – беспристрастным, деловитым и эффективным. Он ничего не пишет о семейном положении, детях или увлечениях (рыбалка, боулинг, что угодно). Ограничивается профессиональными вопросами.

Это не лучшее резюме, что я видел, но и далеко не худшее; средненькое, скажем так. Однако упомянутого достаточно, чтобы Г. К. Э. пригласили на собеседование, если какая-нибудь компания захочет нанять сотрудника уровня менеджера с солидным опытом в производстве и продаже специализированных полимерных бумажных изделий. Упомянутого достаточно, чтобы он переступил порог кабинета, скажу я вам.

Именно поэтому он должен умереть.

* * *

Самое главное – остаться абсолютно анонимным. Чтобы на меня ни на секунду не упало подозрение. Именно поэтому я так осторожен и сначала проезжаю добрых двадцать пять миль в сторону Олбани, фактически пересекая границу штата Нью-Йорк, прежде чем повернуть на юг и окольным путем вернуться в Коннектикут.

Зачем? К чему такая чрезмерная предосторожность? Мой серый «Плимут-Вояджер», в конце концов, не так уж приметен. Я бы сказал, он похож на каждый пятый автомобиль на дороге. Но что, если по стечению обстоятельств знакомый, сосед или родитель одноклассника Бетси или Билла увидит меня сегодня утром в Коннектикуте, едущим на восток, тогда как Марджори я сказал, что поеду на запад, через Нью-Йорк, а в этот час и вовсе сяду на рейс в Пенсильванию? Как бы я это объяснил?

Марджори сначала подумала бы, что у меня роман. Хотя за исключением того единственного раза одиннадцать лет назад, о котором она знает, я всегда был верным мужем, и это ей тоже известно. Но если бы она заподозрила, что я встречаюсь с другой женщиной, если бы у нее появился повод сомневаться в моих перемещениях и объяснениях, разве мне в конце концов не пришлось бы сказать ей правду? Хотя бы желая успокоить?

«Это была миссия, – пришлось бы сказать мне, – убийство человека по имени Герберт Коулман Эверли. Ради нас, дорогая».

Но секрет, которым поделились, перестает быть секретом. И в любом случае, зачем обременять этим Марджори? Она и так делает все, что в ее силах, – воплощает в жизнь идеи, позволяющие сэкономить, которые придумала в тот же миг, когда узнала, что меня увольняют.

Да, именно так. Она даже не стала ждать моего последнего рабочего дня и уж точно не стала бы ждать, пока закончатся выходные пособия. В тот самый миг, как я принес домой уведомление (бланк был желтым, а не розовым) о том, что попадаю под следующее сокращение штата, Марджори начала затягивать пояса. Она видела, как теряли доход наши друзья и соседи, и знала, чего ожидать и как с этим справляться.

Она отменила занятия по фитнесу и курсы садоводства. Отключила HBO и «Шоутайм», оставив только базовый кабельный пакет; эфирное телевидение в нашем холмистом уголке Коннектикута практически невозможно поймать. Баранина и рыба исчезли со стола, уступив место курице и пасте. Подписки на журналы не были продлены. Походы по торговым центрам прекратились, как и неторопливые прогулки с продуктовой тележкой по «Стью Леонардс».

Нет, Марджори делает свое дело, я не могу и желать большего. Так зачем же просить ее стать частью… этого? Тем более что даже после всех планов и приготовлений я не уверен, что способен пойти до конца. Застрелить этого человека. Другого человека.

Я должен, вот и все.

Вернувшись в Коннектикут значительно южнее нашего района, я останавливаюсь на заправке при круглосуточном магазине, чтобы заполнить бак, достать люгер из чемодана и сунуть его под плащ, аккуратно сложенный на переднем пассажирском сиденье. На заправке никого нет, кроме пакистанца, устроившегося за прилавком среди журналов с девушками и конфет, и на одно головокружительное мгновение мне видится решение проблемы: грабеж. Просто войти в здание с люгером в руке, заставить кассира отдать деньги и уйти.

Почему бы и нет? Я мог бы делать это раз или два в неделю до конца своих дней – или, по крайней мере, пока не дождусь социального пособия – и продолжать оплачивать ипотеку, как и учебу Бетси и Билла. Я даже вернул бы отбивные из ягненка на обеденный стол. Просто время от времени уезжал бы из дома в какой-нибудь другой район и грабил бы круглосуточный магазин. Вот это действительно удобно.

Я усмехаюсь про себя, заходя на заправку с двадцатидолларовой купюрой и разменивая ее на однодолларовые у угрюмого небритого парня за прилавком. Какая абсурдная идея. Я – вооруженный грабитель. В роли убийцы мне проще себя представить.

Шоссе все еще ведет на восток, но постепенно отклоняется к югу: Фолл-Сити находится на реке Коннектикут чуть севернее того места, где она впадает в пролив Лонг-Айленд. На странице дорожного атласа Черчварден-Лейн предстает извилистой черной линией, уходящей на запад от города, в сторону от реки. Согласно карте, я могу подъехать с севера, по второстепенной дороге под названием Уильям-Уэй, не заглядывая таким образом в сам город.

Дома на холмах к северо-западу от Фолл-Сити в основном большие и элегантные, светлые с темными ставнями в стиле Новой Англии и расположены на огромных лесистых участках. Полагаю, участки здесь по четыре акра. Я медленно еду по узкой дороге, разглядывая особняки, но ни богатеньких хозяев, ни их богатеньких детей пока не видно, хотя признаки их присутствия повсюду. Баскетбольные кольца. Две-три машины на широких подъездных дорогах. Бассейны, еще не открытые к лету. Беседки, ухоженные лесные тропинки, любовно подновляемые каменные ограждения. Обширные сады. И даже теннисный корт.

Проезжая мимо, я размышляю, многие ли из этих людей переживают то же, что и я в последнее время. И многие ли понимают, насколько зыбка почва под этими аккуратно подстриженными газонами. Пропусти день зарплаты – и почувствуешь легкую панику. Останься без зарплаты вообще – и поймешь, каково мне.

Я осознаю, что сосредотачиваюсь на этих домах, символах безопасности и довольства, не только для того, чтобы отвлечься от плана, но и чтобы набраться решимости. Мне полагается такая жизнь – в той же мере, как и всем этим чертовым людям на этой чертовой извилистой дороге, всем, чьи имена мелькают на дизайнерских почтовых ящиках и табличках в деревенском стиле.

Виндхоллы.

Кабетт.

Марсдон.

Семья Элиот.

Уильям-Уэй упирается в Черчварден-Лейн, как и показано на карте. Я поворачиваю налево. Все почтовые ящики стоят на левой стороне дороги, и первый, который я замечаю, под номером 1117. На следующих трех имена вместо номеров, а дальше виднеется 1112, так что я двигаюсь в правильном направлении.

Я приближаюсь к городу. Дорога теперь идет под уклон, дома становятся менее внушительными, здесь живет скорее средний класс, чем верхушка среднего. Подходящее место для Герберта и для меня, в конце концов. То, что ни один из нас не хочет потерять, потому что это все, что у нас есть.

Девятисотые, восьмисотые и, наконец, вот он – 835, обозначенный только номером. Г. К. Э., по-видимому, скромняга и не демонстрирует свое имя на краю участка. Почтовые ящики по-прежнему слева, но дом Эверли, несомненно, тот, что справа: с живой изгородью из туи вдоль обочины, асфальтированной подъездной дорогой, аккуратным газоном, двумя изящными деревьями и скромным белым каркасным домом, окруженным низкими вечнозелеными насаждениями и расположенным далеко от дороги. Вероятно, это здание конца девятнадцатого века с пристроенным позже гаражом на две машины и застекленной верандой по периметру.

Позади меня красный джип. Я еду дальше, не слишком быстро, не слишком медленно, и примерно через четверть мили вижу приближающегося почтальона. Вернее, почтальоншу в маленьком белом универсале, облепленном наклейками «Почта США». Она расположилась посередине сплошного переднего сиденья, чтобы можно было рулить и управлять педалями, но при этом наклоняться к правому окну и доставать до почтовых ящиков вдоль маршрута.

В последнее время я почти всегда дома, когда разносят почту, потому что испытываю острую потребность в хороших новостях. Окажись в моем ящике хорошие новости в прошлом месяце, на прошлой неделе или даже вчера, меня бы не было здесь, на Черчварден-Лейн, в погоне за Гербертом Коулманом Эверли.

Неужели и он, скорее всего, дома, выглядывает из окна и ждет почту? Боюсь, сегодня хороших новостей не будет. Сегодня – новости плохие.

Я выделил на проект Эверли целую поездку с ночевкой, потому что понятия не имел, сколько понадобится времени: мне нужно было найти и опознать его, понять, как к нему подобраться; потом заняться слежкой – пока не представится шанс действовать. Но теперь кажется, что, весьма вероятно, я смогу разделаться с Эверли почти сразу.

Это хорошо. Ожидание, напряжение, сомнения – задуманное отнюдь не воодушевляло.

Я сворачиваю на подъездную дорожку, чтобы пропустить джип, затем сдаю назад и направляюсь обратно в гору. Проезжаю мимо почтальонши и продолжаю движение. Миную дом номер 835 и еду дальше. На перекрестке поворачиваю направо, затем возвращаюсь к знаку «Стоп» на Черчварден-Лейн. Там я открываю дорожный атлас, прислоняю его к рулю и наблюдаю за появлением белого универсала почтальонши. На Черчварден-Лейн почти нет движения, как и на этой второстепенной дороге.

Грязноватый белый автомобиль движется сюда, постоянно останавливаясь. Я закрываю дорожный атлас и кладу его на сиденье позади, затем поворачиваю налево, на Черчварден-Лейн.

Сердце колотится. Я взвинчен, все нервы будто оголены. Простые действия, такие как ускорение, торможение, небольшие подруливания, становится почти невозможно выполнять. Я постоянно прикладываю лишние усилия, но не могу скоординировать движения.

Впереди мужчина переходит дорогу справа налево.

Я дышу как собака. На другие симптомы не жалуюсь, я их ожидал, но… удушье? Меня от себя тошнит. Животное поведение…

Мужчина подходит к почтовому ящику с номером 835. Я легонько давлю на тормоз. Ни впереди, ни сзади не видно никакого движения. Я нажимаю кнопку, и стекло со стороны водителя бесшумно опускается. Пересекаю под углом пустующую дорогу; теперь, когда окно открыто, доносится хруст шин, прохладный весенний воздух касается щеки и виска. В ушах стоит гул.

Мужчина достает стопку писем, счетов, каталогов, журналов. Закрывая почтовый ящик, он замечает мое приближение и поворачивается, вопросительно приподняв брови.

Я знаю, что ему сорок девять, но, на мой взгляд, он выглядит старше. Возможно, сказываются два года безработицы. Его усы – как по мне, слишком пышные – почти седы. Кожа бледная и тусклая, без бликов, хотя у него высокий лоб – такой мог бы блестеть под ясным небом. Волосы черные, редкие, прямые и безжизненные, с проседью на висках. Очки в темной оправе – черепаховой? – кажутся слишком большими для лица. Или, возможно, лицо слишком мало для этих очков. Под серым расстегнутым кардиганом офисная рубашка в синюю и белую полоску. Мешковатые брюки цвета хаки покрыты травяными пятнами, так что, возможно, теперь, когда у него много свободного времени, он занимается садоводством или помогает жене по хозяйству. Руки, держащие почту, на удивление грубые, с крупными суставами, будто он фермер, а не белый воротничок. Может, это не тот человек?

Я останавливаюсь рядом, улыбаясь в открытое окно. Говорю:

– Мистер Эверли?

– Да?

Я хочу убедиться. Это может быть брат или кузен.

– Герберт Эверли?

– Да. Простите, я…

«…вас не знаю», – заканчиваю я за него мысленно. Нет, вы не знаете меня и никогда не узнаете. И я тоже никогда вас не узнаю, потому что, если бы знал, возможно, не смог бы убить, и мне жаль, но это действительно необходимо сделать. Я хочу сказать: один из нас должен умереть; и я первый об этом подумал, так что выбор пал на вас.

Я вытягиваю люгер из-под плаща и наполовину просовываю его в открытое окно.

– Видите?

Эверли смотрит на пистолет, без всякого сомнения ожидая, что я хочу продать его или спросить, мол, не ваша ли это вещь? – мало ли какие мысли проносятся в голове напоследок. Он смотрит на пистолет, и я нажимаю на спусковой крючок. Люгер подпрыгивает в проеме окна, и левая линза очков Эверли разбивается, а глаз превращается в бездонную шахту.

Он падает навзничь. Просто падает. Безо всяких конвульсий. Его почта разлетается на ветру.

Я издаю гортанный звук, как будто пытаюсь произнести вьетнамское имя. Вы знаете какое: «Нг». Я кладу люгер на плащ и еду дальше по Черчварден-Лейн, удерживая дрожащий палец на кнопке окна, пока оно полностью не закрывается. Я поворачиваю налево, затем снова налево, и через две мили мне наконец приходит в голову сунуть люгер под плащ.

Мой маршрут продуман. Через несколько миль я выйду на межштатную автомагистраль 91, по которой направлюсь на север через Хартфорд и дальше, в Массачусетс, до Спрингфилда. Чуть севернее сверну на запад, на массачусетскую платную дорогу, ведущую в штат Нью-Йорк. Сегодня ночью я остановлюсь в недорогом мотеле возле Олбани, расплатившись наличными, а завтра днем вернусь домой безработным после собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания.

Что ж. Похоже, я на это способен.

## 2

Я играл по их правилам одиннадцать месяцев. Или шестнадцать, если считать последние пять на фабрике – после того, как получил желтый листок, но до того, как моя должность, как они выразились, «лишилась перспектив развития», – в этот период нас консультировали, обучали составлять резюме и «рассматривать варианты». Шоу разыгрывалось так, будто все мы – и компания, и ее представители, и специалисты, и консультанты, и ваш покорный слуга – вместе работаем над какой-то трудной, но достойной задачей, результатом которой должно стать мое личное удовлетворение. Чувство полноты. Счастье.

Не уходи в состоянии аффекта, а просто уйди.

Ранее, в течение года-двух, поговаривали о грядущем сокращении, и действительно, мы пережили два небольших «просеивания» персонала. Однако они были лишь прелюдией, и все это понимали. Поэтому, когда в октябре девяносто пятого мне вручили желтый листок вместе с зарплатой, я не был так шокирован, как мог бы быть, и даже поначалу не расстроился. Подход казался таким деловым, таким продуманным, таким профессиональным, что происходящее больше напоминало заботу, чем отлучение от «семьи». Но меня отлучали.

И Бог знает, я был не одинок. Численность персонала на беллиалской фабрике «Халсион Миллс» сократили с двух тысяч ста человек до тысячи пятисот семидесяти пяти, примерно на четверть. Моя линейка продукции была полностью упразднена, старый добрый Станок № 11 продан на металлолом, а задачи переданы канадскому филиалу компании. Однако долгий срок – как мне тогда казалось – в пять месяцев не только позволял искать другую работу, но и означал, что я все еще буду получать зарплату в рождественский сезон; очень мило с их стороны.

Выходное пособие, надо полагать, было щедрым – в рамках того, что сегодня считается щедрым и разумным. Мы, уволенные сотрудники, получили единовременную выплату, равную одному месячному окладу за каждые два года работы, по текущей ставке для должности. Поскольку я провел в рядах компании двадцать лет – четыре года в качестве директора по продажам и шестнадцать в качестве менеджера по продукту, – то получил выплату за десять месяцев, два из них по более низкому тарифу. Кроме того, компания предложила сохранить нашу медицинскую страховку – мы оплачиваем двадцать процентов медицинских расходов, но не страховые взносы, – на один год за каждые пять лет работы, что в моем случае составляет четыре года. Полное покрытие для Марджори и для меня плюс покрытие для Билли на два с половиной года, пока ему не исполнится девятнадцать. Бетси уже девятнадцать, так что она осталась без страховки – еще одна головная боль. Через пять месяцев страховки не будет и у Билли.

Но это не все, что мы получили при увольнении. Была также единовременная фиксированная выплата, покрывающая время отпуска, больничные и кто знает, что еще; она рассчитывалась по безумно сложной формуле, которая, я уверен, была предельно справедливой. Мой чек составил четыре тысячи семьсот шестнадцать долларов и двадцать два цента. Честно говоря, будь там девятнадцать центов, сомневаюсь, что я заметил бы разницу.

Я думаю, большинство из нас, получив уведомление об увольнении, воспринимают грядущую безработицу всего лишь как неожиданный отпуск и полагают, что почти сразу же устроятся в какую-нибудь другую компанию. Но сейчас все происходит иначе. Сокращения слишком масштабны, они затрагивают все отрасли без исключения, и количество компаний, увольняющих сотрудников, намного превышает количество нанимающих. Нас, оказавшихся за бортом, становится все больше – примерно на тысячу каждый день, – а рабочих мест, за которые мы боремся, все меньше.

Ты умещаешь характеристику, сведения о дипломах, трудовой путь – всю свою жизнь – на одной странице. Покупаешь папки из крафтовой бумаги и рулон марок первого класса. Относишь резюме в аптеку, где стоит копировальный аппарат, и делаешь тридцать копий по пять центов за штуку. Начинаешь обводить красными чернилами самые перспективные объявления о вакансиях в «Нью-Йорк Таймс».

Ты сам подписываешься на отраслевые журналы, которые раньше предоставлял работодатель, – ведь подписка не входит в пакет выходного пособия. «Палп» и «Пейпермен» – вот журналы моей отрасли, ежемесячные и довольно дорогие. Когда они были бесплатными, я редко их читал, но теперь изучаю от корки до корки. В конце концов, я должен быть в курсе дела. Я не могу позволить отрасли двигаться дальше без меня.

В обоих изданиях печатаются как объявления от работодателей, так и от соискателей. И последние пишут чаще.

По крайней мере, я никогда не был настолько глуп, чтобы тратить деньги на заметку о поиске работы.

За годы на производстве я стал экспертом в методах изготовления и применения одного конкретного вида бумаги. В этой теме я действительно разбирался и разбираюсь до сих пор. Но в самом начале, двадцать пять лет назад, когда я начинал продавцом в «Грин Вэлли», еще до перехода в «Халсион», я занимался маркетингом всех видов промышленной бумаги и изучил их досконально. Я узнал о бумаге все, пусть тема обширна и сложна.

Понимаю, многие считают бумагу скучной, поэтому не буду распространяться на этот счет, но на самом деле бумага – это далеко не скучно. Технологические процессы, миллионы способов применения…

Мы даже едим бумагу, вы знали об этом? Особый вид картона используется в производстве многих марок фабричного мороженого в качестве связующего вещества.

Суть в том, что я действительно разбираюсь в бумаге и мог бы взяться почти за любую управленческую должность в целлюлозно-бумажной промышленности, пройдя лишь минимальное обучение по конкретной специализации. Но нас, соискателей, так много, что компании не чувствуют необходимости проводить даже малейшее обучение. Им не нужно нанимать кого-то, кто просто хорош, а потом подстраивать его под свои требования. Они могут найти того, кто уже хорошо осведомлен, был обучен другим работодателем и горит желанием трудиться – на них, за не самую высокую зарплату и скудные льготы, лишь бы это была работа.

Я изучал объявления, рассылал резюме, и в большинстве случаев ничего не происходило. Никакого ответа. Никакого ответа на все те вопросы, которые неизбежно задаешь себе: «Не слишком ли высоки мои зарплатные ожидания? Может, я что-то неудачно сформулировал? Или упустил факты, о которых следовало упомянуть?»

Вот мое собственное резюме. Я решил придерживаться простоты, правды и ясности. Не скрывать возраст и не бахвалиться навыками и образованием. Но я упомянул увлечения в колледже: считаю, что полезно показать себя разносторонним человеком. Мне так кажется. Кто знает?

> БЁРК ДЕВОР

> Пеннери-Вудс-Роуд, 62

> Фэйрберн, Коннектикут 06668

> (203) 567-9491


> ОПЫТ РАБОТЫ

> • 1980 – наст. время Менеджер по продукту, «Халсион Миллс». Управление отделами производства и продаж специализированных продуктов из полимерной бумаги.

> • 1975–1979 Директор по продажам, «Халсион Миллс». Координация работы отдела продаж в сфере специализированного применения бумаги.

> • 1971–1975 Торговый представитель, «Грин Вэлли Бумага и Целлюлоза». Изучение и презентация всех продуктовых линеек. Лучший продавец 19 месяцев из 45.

> • 1969–1971 Водитель автобуса, г. Хартфорд, Коннектикут.

> • 1967–1969 Армия США, специалист по информации. Навыки: машинопись, работа с радиооборудованием.

> ОБРАЗОВАНИЕ: Бакалавр гуманитарных наук, Северо-Западный Университет Коннектикута, 1967. Специализация: история Америки. Участник дебатной команды. Участник легкоатлетической команды.

Иногда на резюме приходит ответ, и на мгновение сердце взлетает. Мне звонят или приходит письмо, хотя чаще звонят, и назначается встреча. Обычно где-то на северо-востоке, пусть один раз это был Висконсин, и один раз – Кентукки. Где бы то ни было, транспортные расходы оплачиваешь сам. Ты ведь очень хочешь попасть на ту встречу.

Тщательно моешься в душе, аккуратно одеваешься, пытаешься найти баланс между уверенностью в себе и приветливостью. Не хочешь быть самодовольным, но и подхалимом быть не желаешь. Встречаешься, общаешься и обсуждаешь. Возможно, даже осматриваешь завод с интервьюером, демонстрируя знакомство с оборудованием, изделиями, работой. Потом ты едешь домой… и не слышишь от них ни слова больше.

Время от времени в «Палп» или The Paperman появлялись небольшие новостные заметки о том, что такая-то фабрика объявляла о найме такого-то на одну из управленческих должностей. Текст сопровождался фотографией ухмыляющегося счастливчика. И я читал и понимал, что проходил собеседование на это место. И не мог удержаться, чтобы не изучить лицо преуспевшего парня, его глаза, его улыбку, галстук. Почему он? Почему не я?

Иногда в заметке оказывалась фотография женщины или чернокожего мужчины, и я решал, что пришло время выполнения квот, что в компании руководствовались политикой, а не коммерцией, и каким-то странным образом это заставляло меня чувствовать себя лучше. Потому что тогда это был не мой провал. Если они хотели видеть женщину или чернокожего и просто проводили формальные встречи с кандидатами вроде меня, я ничего не мог с этим поделать, так ведь? Значит, и винить некого.

Но в других случаях я чувствовал себя виноватым. Почему он, почему тот парень с неопрятной ухмылкой, или с огромными ушами, или с отвратительной стрижкой? Почему не я? Что он сделал или сказал? Что было в его резюме, чего не было в моем?

С этого все и началось. Это был первый вопрос. Что у них в резюме? Какое у них преимущество? Именно это побудило меня написать объявление.

## 3

Вчера я убил Герберта Коулмана Эверли, а сегодня вернулся домой с собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания. Когда я вошел в наш дом в четыре часа дня, Марджори ждала меня в гостиной. Она делала вид, что читает роман, – теперь она берет романы в библиотеке, раз у нас стало меньше журналов и фильмов, – но на самом деле ждала меня. Конечно, Марджори не знает всей глубины наших проблем, но ей известно, что проблемы есть и что я беспокоюсь.

Не дав ей рта раскрыть, качаю головой.

– Без шансов, – говорю я.

– Бёрк? – Она встает, роняя книгу на кресло. Пытается подбодрить: – Ты не можешь быть уверен.

– О, еще как могу, – отвечаю я и пожимаю плечами. Мне не нравится лгать Марджори, но выбора нет. – Я уже научился распознавать интервьюеров. А этому я просто не понравился.

– О, Бёрк. – Она обнимает меня, и мы целуемся. Я чувствую волнение, но оно недолговечно, словно подводное эхо. Не субмарина, а ее гидроакустический шум.

Я спрашиваю, думая об Эверли:

– Есть почта?

– Ничего… ничего важного, – отвечает она.

– Ну что ж.

Сейчас многие мужчины, оставшиеся без работы, вымещают разочарование на близких, особенно на женах. В семьях среднего класса избиения не редкость. Признаюсь, я и сам чувствовал эту гадкую потребность – разрушать, давать волю раздражению, просто набрасываясь на ближайшую цель.

Но я люблю Марджори, и она любит меня, и у нас всегда был хороший брак, так зачем же позволять этому внешнему обстоятельству все портить? Если уж я собираюсь наброситься на кого-то, если уж собираюсь что-нибудь разрушить, то должен сделать насилие более продуктивным. Так я и поступлю.

Выполнив вчера первый пункт плана, помимо любых других выгод, которые из этого проистекут (надеюсь, со временем), я обеспечил себе полную уверенность, что никогда не нападу на свою девочку. Никогда.

– Ну что ж, – снова говорю я, и мы обмениваемся понимающими и грустными улыбками. Я забираю чемодан в спальню, а Марджори возвращается к роману.

Зная, что она будет сидеть в гостиной с книгой, я отношу люгер и резюме Эверли в кабинет и прячу их в картотечный шкаф. Потом возвращаюсь в спальню, распаковываю вещи, раздеваюсь и принимаю долгий душ – уже второй за день. Под струями воды я наконец позволяю себе думать о Герберте Эверли.

Мужчина, порядочный и хороший мужчина, во многом похожий на меня. За исключением того, что он вряд ли кого-то убивал. Мне ужасно жаль его и его семью. Прошлой ночью я плохо спал, сегодняшний день был полон мук совести, я всерьез думал о том, чтобы бросить все это, отказаться от проекта, едва начав.

Но какой у меня выбор? Я стою под горячей водой, очищаясь, и снова и снова прокручиваю все в голове. Уравнение уже задано, и верное решение лишь одно. У нас с Марджори и детьми заканчиваются и деньги, и время. Мне нужна работа, вот и все. Я не самородок, не изобрету новую деталь, не создам собственную бумажную фабрику с нуля. Мне нужна работа.

Нас, соискателей, слишком много, и приходится мириться с тем, что я никогда не стану тем, кого выберут первым. Если бы дело было только в знаниях и опыте, в способностях и компетенции, в готовности трудиться и сноровке – нет проблем. Но нас, охотящихся за слишком малым количеством мест, слишком много, и есть другие парни, столь же опытные, настойчивые и способные, как и я. И тогда все сведется к нюансам, которые невозможно выразить словами.

Умение расположить к себе. Тембр голоса. Улыбка. Повезет, если вы и ваш интервьюер разделяете любовь к одному и тому же виду спорта. А может, ему понравится выбранный вами галстук.

Всегда, всегда, всегда найдется кто-то, кто будет на ту самую толику ближе к идеалу. В моей сфере работодателям не приходится довольствоваться вторым сортом, и я должен принять этот факт, ведь иначе стану лишь несчастнее и продолжу тянуть семью на дно. Так что мне следует смириться и научиться работать в сложившихся условиях.

Я выключаю воду, одеваюсь и иду в кабинет. Просматриваю список и думаю, что, вероятно, лучше не убивать двух людей в одном штате с разницей всего в несколько дней. Я не хочу, чтобы власти начали искать закономерности.

С другой стороны, у меня не так много времени. Я уже начал эту операцию и должен решительно двигаться к ее завершению, пока не случилось что-нибудь непоправимое.

Вот один, в Массачусетсе. В следующий понедельник я поеду на север.

## 4

Формально компьютер принадлежит всей семье, но на самом деле он собственность Билли, поэтому уже год как стоит в его комнате. Я подарил компьютер семье на Рождество девяносто четвертого, за год до сокращения, когда финансы были в порядке. Деньги уходили на ипотеку, налоги, учебу, еду, бензин, одежду плюс все те вещи, о которых мы тогда едва задумывались, но на которые больше не тратимся, вроде проката видеофильмов. Но деньги и поступали, и их было достаточно, чтобы покрывать траты; доходы и расходы сменяли друг друга, словно вдохи и выдохи здорового тела. Так что покупка компьютера для семьи была расточительством, но не таким уж расточительством.

Чарльз Диккенс выразил это на страницах «Дэвида Копперфилда»: «Годовой доход двадцать фунтов, годовой расход девятнадцать фунтов девятнадцать шиллингов и шесть пенсов – и в итоге счастье. Годовой доход двадцать фунтов, годовой расход двадцать фунтов и шесть пенсов – и в итоге нищета». Он не сказал, каков итог, когда годовой доход падает до нуля, но ему и не нужно было.

Суть в том, что компьютер вошел в нашу жизнь, когда мы еще считали, что можем его себе позволить, и остается с нами по сей день – в комнате Билли, на металлическом столе на колесиках, купленном тогда же. Его спальня маленькая и забита до отказа, как это обычно бывает у подростков, но, как ни странно, она стала аккуратнее с тех пор, как туда поставили компьютер и стол. Или, возможно, Билли просто не мог в последнее время бездумно тратиться и пополнять груды добра.