# Дедушка влюбился

Юрий Михайлович Поляков

«Дедушка влюбился» – новый роман известного писателя Юрия Полякова. В центре острого сюжета – сложная семейная жизнь немолодого, но еще полного страстей телеведущего «АРТ-канала» Всеволода Ригина, внезапно настигнутого поздней, неодолимой любовью. Что это – крах прежнего уклада или новый поворот в судьбе?

Кроме того, читатель будет вовлечен в детективные поиски трех мистических раритетов – золотого наперстка Пушкина, пуговицы с кителя генералиссимуса Сталина и урны супрематиста Малевича. Все это рассказано захватывающе интересно, весело, с фирменной поляковской иронией, переходящей в острую сатиру…

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.


© Поляков Ю.М., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

> «Господи, сколько печали находишь в глубинах своего прошлого, в эти ночные часы, когда душа расслаблена! Каким себя видишь бедным и голым, когда встает перед обманутой старостью образ юности, облеченной в надежды!..»

> Ромен Роллан.

> «Кола Брюньон. Жив курилка!»


## 1. Знакомые ягодицы

Нам, полупенсам, тоже снятся эротические кошмары, и даже чаще, чем вы думаете. Полупенс – это полупенсионер. Сам придумал! По старым советским законам я уже заслужил покой – 60 лет, а по новым, буржуинским, еще не заработал право на отдых, так как всем нам, труженикам ЗАО «Россия», в 2016-м добавили по пятерику. Кто не успел, тот опоздал. Но я не жалуюсь, возделываю свой садик, бодрюсь, освежая «возраст дожития» мелкими радостями. Так вот, нынешней ночью я гонялся по лабиринту, похожему на убитую коммунальную квартиру, за голой девушкой с пышными рыжими волосами и вольноопределяющимися ягодицами. Она была совершенно голой, если не считать антиковидной маски на лице.

Иной раз мне почти удавалось настичь бегунью, но в самый последний миг она ускользала, свернув за угол или нырнув в одну из дверей. Прежде чем скрыться, мерзавка оборачивалась и, хохоча, показывала мне оттопыренный средний палец. Я видел ее шалые глаза, смеющийся оскал, велюровый пах и грудь, невероятную, как спелый алма-атинский апорт. Кажется, эту женщину я знал, причем в обоих смыслах слова, хотя не помнил ни имени, ни времени, ни места, ни обстоятельств. Прижав руку к бешено стучащему сердцу, я ловил ее не столько из одеревенелой похоти, сколько из жгучего желания догнать, сорвать маску и понять, кто же она такая. Но чертовка вновь и вновь исчезала в узких, забитых хламом коридорах, оставляя в воздухе дразнящий запах…

От отчаянья я проснулся. Солнце просвечивало красные листья девичьего винограда, густо обвившего решетку на окне. Значит, без чего-то десять. Вот это называется – выдрыхся! Какое счастье – ненормированный рабочий день, когда не нужно мчаться на службу или к началу первого урока! В нашем возрасте главное – хорошо выспаться, иначе будешь бродить до вчера вроде живого трупа, а у меня сегодня очень ответственный день.

В моей филологической голове была обычная утренняя мешанина из странных фраз, цитат, куплетов… Сначала в мозгу, как мокрица, проползло мерзкое слово «мерчандайзер». Ну, это понятно: позавчера я боролся в эфире с англицизмами – сверху пришло указание, так как Сенсей на встрече с учителями посетовал на засорение великого-могучего. «Фудсити», например. А почему не «Пищеград»? Донишевский тут же взял под козырек. Мой бедный друг чувствует, что над ним сгущаются тучи, и старается опережать любые хотелки начальства, как пожилой балерун прихоти дурного постановщика.

Потом ни с того ни с сего по извилинам промчался послевоенный шлягер «Едут, едут по Берлину наши казаки…». Мой однокурсник Петя Шуринов, идейный сталинист и системный антисемит, сразу бы завел свою шарманку про жидо-большевиков, которые настолько изнурили русский народ, что даже о славных донцах, гарцующих в поверженной Германии, уж и некому было сочинить духоподъемную песню, как только двум евреям – композитору Покрассу и текстовику Солодарю.

Следом мне вспомнилось четверостишье блистательного Коли Котомкина, тоже моего однокурсника:

Я рухнул с нею на палас,
В объятия схватив…
Но девушка не отдалась,
Скрыв от меня мотив.

Размышляя, кого мне напоминает приснившаяся бегунья, я осторожно вращал кистями рук и ступнями, как учит доктор Мясников. Мою давнюю подругу Славу Отрубинштейн? Грудью – да. Но Слава не рыжая, а крашеная блондинка. Впрочем, ночная «динамистка» (сейчас это слово, по-моему, совсем вышло из употребления) похожа чем-то на альтистку Данилову, с ней я давненько не общался, и напрасно: женщине, даже слегка поднадоевшей, следует регулярно напоминать, что она желанна. Без нежного вранья интимная связь – как электрический провод без напряжения. Я и собирался ей позвонить, но тут прилетела, крыльями звеня, из Хайфы Птица-Говорун, а позавчера Слава сообщила, что в пятницу будет на «Красносельской», и добавила смущенно, мол, очень-очень-очень соскучилась. Жизнь сразу обрела промежуточный смысл. Только наличие любовницы делает моногамный брак полноценным.

Я повернул голову и посмотрел на Инь. Она, как обычно, спала на спине, чуть похрапывая, ее грудь под одеялом мерно вздымалась, строгий профиль белел, точно лик Тамары в гробу на врубелевской иллюстрации к «Демону». Жена вчера как заведенная до ночи стряпала голубцы, стирала, гладила, словно хотела обеспечить семью чистым бельем и питанием на месяц вперед, и легла гораздо позже меня. В начале первого я закрыл синий том Случевского, а хлопотуньи рядом еще не было. На месте Сенсея я бы учредил награду «Героиня домашнего труда» трех степеней, а Инь бы дал первую.

Когда без малого сорок лет спишь в постели с одной женщиной, почти не замечаешь, как она стареет. Морщины? Ха-ха, кто мешает нам любоваться Моной Лизой, хотя холст сплошь покрыт сеткой трещин, по-научному – кракелюр. Никто. Но однажды ты вдруг прозреваешь, словно удалили катаракту. Так годами незаметно блекнут обои, наклеенные еще при новоселье, но вот ты снимаешь со стены зеркало, а там, под ним, яркий, словно лето в окне, прямоугольник того давнего, почти забытого цвета. Боже, куда что подевалось!

Инь, Инь… В молодости я ловил моменты ее нечаянной наготы, изведанной, но по-прежнему влекущей. Теперь, застав жену неглиже, я просто не гляжу, отвожу взгляд – не хочу видеть, что неумолимое время в подлом сговоре с глумливой природой сделали с плотью, некогда обворожительной. Женщины сами это чувствуют и с возрастом прячут свою голизну, как Миледи лилию на плече. «О, не касайся тайны тлена, влюбленный отрок, никогда!» (Бенедиктов.)

В былые годы я будил Инь, запустив пятерню к ней под одеяло, и бывало, в выходные дни это заканчивалось острым утренним взаимообладанием, но чаще я слышал в ответ: «Потом… вечером, если не устану…» С годами, увы, супружеский интим становится редкостью, и наш брак не исключение. Но привычка будить жену проникновением осталась, и я порой прибегаю к этому жесту доброй воли, в сущности, ни к чему уже не обязывающему обе стороны. Зато по реакции – благосклонной, терпимой или гневной – можно довольно точно определить, какова моя внутрисемейная котировка в данный момент. Если тебя сердито отвергают, соображай, на чем прокололся и как загладить вину, хотя иногда мне кажется – проницательная Инь предчувствует мои будущие грехи и заранее злится. Я решил, коль уж проснулся, проверить гипотезу, и рука, как змей-искуситель, осторожно поползла к цели, но даже не достигла кромки одеяла.

– Я сплю, – не открывая глаз, предупредила жена. – Разбудишь – пожалеешь!

Стоп машина! Полноценный сон в нашем возрасте – особая ценность, разменивать его на эротическое баловство, не имеющее продолжения, верх эгоизма и безответственности. Я с трудом вспомнил, когда мы с Инь в последний раз были единой плотью, и ужаснулся. Как?! Неужели во время трехмесячного ковидного карантина, когда на работу меня возила служебная машина со специальным пропуском, а свидания со Славой и альтисткой Даниловой стали невозможны. Ну нельзя же так! Если есть музей – его следует посещать! В браке, как и в демократии, важны процедура и цикличность. Раз в четыре года хоть тресни, а на выборы сходи, сунь в урну бюллетень и ощути радость исполненного долга! Если тяжеловато так часто, можно и раз в шесть лет, но не реже, иначе все утратит смысл и развалится. Да, секс в браке постепенно и неизбежно из восторга первого выхода в космос превращается сначала в приятную рутину, а потом в утомительный ритуал, точнее, в ритуальную услугу…

Я взял темно-синий томик Случевского из «Библиотеки поэта». У меня всегда на тумбочке рядом с лекарствами лежит чей-нибудь сборник стихов. Очень помогает настроиться на здоровый отдых, прозу перед сном читать рискованно: можно увлечься сюжетом и спугнуть наползающую дрему. Публицистику еще опаснее: можно озвереть от многозначительной тупости автора, взбеситься и окончательно спугнуть привередливого Морфея. Стихи – совсем другое дело!

## 2. Теплый пол

Я раскрыл книгу на стихотворении, прочитанном вчера на сон грядущий:

Жизни былой молчаливые мумии,
Время Египта в прошедшем моем.
Здравствуйте, спящие в тихом раздумии!
К вам я явился светить фонарем…

Страница была заложена пожелтевшей справкой, которую мне выдали давным-давно в одном предосудительном учреждении, она считалась навек утраченной, и вдруг я случайно нашел ее, когда рылся в семейном архиве, разыскивая документы, подтверждающие наши права на землю в Лысогорье, а чтобы снова не потерять, спрятал в Случевского. Я покосился на Инь, сердитую даже во сне. Из состояния вялотекущего гнева мою жену можно вывести, сильно рассмешив, вот тогда-то и пригодится эта уморительная бумажка. Для семейной гармонии супруги должны знать сильные и слабые стороны друг друга, как спарринг-партнеры в боксе.

Ладно, хватит философствовать! Пора вставать… Не резко, как учит все тот же доктор Мясников (хорошая фамилия для хирурга), а неторопливо, щадя едва проснувшуюся сердечно-сосудистую систему. Дел у меня сегодня куча, хоть записывай, чтобы не забыть, в ежедневник, такие каждый год выпускает для вип-гостей и топ-сотрудников наш богохранимый «АРТ-канал». Слава Отрубинштейн – лишь одна, хотя и самая приятная позиция в сегодняшнем графике.

Кряхтя, я сел на кровати, ожег пятки о холодный ламинат и нащупал ногами меховые тапочки. Исполать вам, братья меньшие! Вы бескорыстно согреваете своими шкурками нас, ваших безжалостных убийц. Давно бы пора соорудить в доме теплый пол, много раз мы принимали решение на семейном совете, прикидывали смету, копили деньги, подыскивали надежную фирму, приценивались, но всякий раз что-то мешало. Дважды спасали Артема от коллекторов, потом дочь записалась в жутко дорогую Высшую школу ландшафтного дизайна, затем грянул мой юбилей, после него осталась груда бессмысленных подарков, вроде механической руки для почесывания спины, и счет в Сбербанке, крошечный, как пенис античного героя. Снова собрались деньгами, но Инь наконец-то решилась заняться зубами. Увы, в нашем возрасте многие могут воскликнуть, подобно Бродскому: «Я, прячущий во рту развалины почище Парфенона!» Думаю, в свое время обнести Москву белокаменной стеной стоило дешевле, чем отремонтировать челюсть современной даме. Снова пришлось теплые полы отложить. Но потом мне подняли зарплату, у Инь появились новые клиенты, в частности Гильдин, владелец сети супермаркетов «Продмагия», мы утвердили смету, вызвали замерщика, но тут началась история с дачным участком: жили не тужили, считали землю своей собственной, а теперь сотки надо срочно выкупать по кадастровой стоимости. В противном случае наш дом признают самостроем и снесут к чертовой матери.

Нет-нет, это не страшилки для слабонервных! В нашем дачном поселке на улице Клары Цеткин один такой незаконный особняк у самой речки уже порушили. Хозяин из братков, уйдя в нулевые на покой, купил латифундию у боевого генерала, но документы выправил липовые, так как на самом деле гектар принадлежал Министерству обороны. Мужик платить отказался, всех послал, забаррикадировался, даже попытался отстреливаться из элитного карабина. Вызвали маски-шоу, взяли штурмом, смутьяна скрутили и увезли с мешком на голове, а хоромы, пригнав огромный экскаватор, смели в назидание остальным. В общем, сегодня надо будет просить в долг у богатенького Дона, он меня всегда выручал и проценты никогда не брал. Правда, настроение у него в последнее время неважное, над ним снова сгустились тучи, но, думаю, отобьется, как обычно…

Воодушевившись, я надел теплый халат и, держась за поясницу, пошаркал в ванную. Чем старше становишься, тем тяжелей преодолевать утренний разлад в теле, но потом ничего, оживаешь, открывается второе дыхание, снова чувствуешь себя молодым и горячим. Не зря же в русском языке есть замечательный глагол «расходиться» – прийти постепенно в функциональное состояние. Как известно, человек изначально был запрограммирован на тысячелетнюю жизнь, вспомним хотя бы библейского Мафусаила. Но Куратор Эксперимента (можно называть его по традиции Богом) со временем сообразил, что столь долгое пребывание на земле внушает человеку гордыню и упертый консерватизм, а это вкупе с редкой сменой поколений ведет к замедлению прогресса, и тот движется со скоростью полупарализованной черепахи.

Тогда людской век был резко сокращен, понятно, за грехи наши, однако базовую модель пересматривать не стали, просто заблокировали витальные резервы организма. Но порой, в минуты опасности, вдохновения или страсти, мы каким-то непонятным способом подключаемся к тайным запасам жизненных сил. Только этим можно объяснить, что я, полупенс, который морщится, держась за поясницу, словно туда вбили пару кровельных гвоздей, сегодня в четыре часа пополудни буду в возвратно-поступательном упоении ублажать даму с редкой сексуальной аномалией, требующей от мужчины особого самообладания.

– И не зависай в ванной! У меня сегодня плотный день! – вдогонку крикнула проснувшаяся Инь. – На втором этаже засор.

– Как засор? Разве Артем не пробил?

– Нет, конечно.

– Вот гад!

Неделю назад верхний санузел у нас «встал», как Москва в час пик. Каждый день зять обещает, что «разберется и решит проблему», а навоз и ныне там. Ну что за бесполезное существо в доме – все делает на «отвяжись» или ждет, когда само собой рассосется.

– И не уродуй тюбик! – напомнила Инь.

Семейное сосуществование – это борьба привычек. Я – человек творческий и выдавливаю зубную пасту как придется, особо не задумываясь, а вот моя верная жена делает это системно, тщательно подворачивая пустеющий тюбик так, чтобы в конце концов он напоминал тугую улитку с круглым ротиком, на который, вроде намордника, навинчен колпачок. Тот, кто побеждает в схватке привычек, получает власть над общим бытом – а это немало. Но, кажется, я безвозвратно потерпел поражение во внутрисемейном сражении за первенство, да и зарабатывает Инь, благодаря своей богатенькой клиентуре, побольше меня – говорящей головы «АРТ-канала». Чем мужчина может возместить такой позор? Только плановой и законспирированной изменой. Ничем другим!

Я, кстати, родился 5 мая – в День советской печати, по гороскопу Телец – отличный знак, если не считать рогов. Положительные качества: упорство, стойкость, сила, склонность к разумному комфорту, земные устремления в сочетании с внутренней духовностью, тяга к гармонии, уравновешенность, надежность, терпеливость, преданность друзьям и близким, хорошая память, жажда знаний. Управляет Тельцами Венера, придавая им дополнительную чувственность и сексуальную притягательность. Они могут быть умелыми любовниками. Тельцы наделены художественным вкусом, одарены многими талантами, тонко чувствуют красоту природы…

И это все про меня! Теперь вопрос: верю ли я в гороскопы? Знаете, уж лучше зависеть от расположения звезд на небе, чем от расположения к тебе стервы-начальницы, вроде нашей Мананы…

## 3. Мемуаразмы

Я спустился в нижнюю ванную и включил душ: у нас сначала минут пять идет, постепенно светлея, рыжая муть: «Хлещет ржавая вода из крана, настоявшаяся, но дождусь, когда пойдет настоящая…» (Вознесенский.) Потом изо всех сил я стал давить пустой тюбик, и на зубную щетку нехотя выполз белый мятный червячок. Если соединить всех «червячков» из всех тюбиков, что я опустошил за свою жизнь, то получится… Так, попробую сосчитать в уме, мозг надо тренировать, отдаляя деменцию, которая уже стучится в дверь. Итак: на щетке умещается примерно три сантиметра пасты, в году 365 дней. Умножаем. Сколько выходит? А черт его знает…

На запотевшем зеркале я начертил пальцем цифры в столбик, как учили в школе, перемножил, и вот результат: 1095 см. Без малого одиннадцать метров. Если пренебречь високосными годами и опустить младенчество, я чищу зубы примерно пятьдесят восемь лет. Правда, в раннем детстве, пока не появились тюбики вроде «Поморина» и «Петрушки», мы пользовались порошком в круглых картонных коробочках с улыбчивым розовощеким бутузом на крышке. Стоила такая упаковка всего 6 копеек. Но для простоты подсчетов можно приравнять порошок к пасте. Итак, умножаем. Я снова обратился к мутному зеркалу, как к классной доске:


Что?! Не может быть! 638 метров? Всего-навсего?! Это же расстояние от моего дома до платформы Лысенковская, или в просторечье – Лысая гора. Какая же короткая дистанция от пионера до пенсионера, точнее, полупенса! Конечно, если бы я приучился чистить зубы дважды в день (еще и перед сном, как Инь), вышло бы целых 1276 метров. Но мне это не удалось. На ночь я освежал полость рта всего месяца два после свадьбы, а это меньше двух метров. Статистическая погрешность – даже учитывать не стоит.

Вздохнув, я начал елозить щеткой по «эмалям и камеям», еще, между прочим, собственным, если не считать двух имплантов справа внизу… А вот обе мои бабушки, Анна Панкратовна и Мария Семеновна, жевали вставными челюстями, хотя им не было и пятидесяти. Когда я оставался у них ночевать, то, проснувшись утром, старался не смотреть на стакан, где отмокали, увеличенные водой, как лупой, белые, без изъянов зубы, торчавшие из розовых пластмассовых десен. Эти протезы казались мне хищными мутантами, способными на самую кровожадную дикость. Я даже придумал историю про то, как они по ночам покидают свои емкости, вылетают через форточку и устраивают в темном небе воздушные бои, вроде наших «ястребков» и фашистских «мессеров». Мутанты? Нет, такого слова в ту пору еще не было.

Анна Панкратовна умерла, когда я служил в армии. В строевую часть пришла похоронная телеграмма на специальном бланке, но комбат Попов объяснил: по закону бабушка не считается близкой родственницей защитника Родины, поэтому внеочередной отпуск в связи с ее кончиной, согласно «недавнего разъяснения к инструкции Министерства обороны СССР», мне не положен…

…Я очнулся, вернулся из прошлого в реальность и ощутил во рту мятный вкус зубной пасты. Приступы воспоминаний, ярких, отчетливых и подробных, как пейзажи Клевера, я называю «мемуаразмами». Они стали накатывать на меня, между прочим, после того, как я попал в «Коммунарку» с коронавирусом. Нет, это не значит, что раньше меня никогда не посещали всякие там думы о былом. Разумеется, посещали: человек одновременно живет в текущей реальности и в мире своего прошлого. Однако в последнее время минувшее стало мне интереснее и важнее настоящего. Почему? Вероятно, перед уходом человек, по замыслу Куратора Эксперимента, должен провести подробную инвентаризацию прожитого. Зачем? Свинок, пардон, отец Нектарий, мой одноклассник, считает, что таким образом мы готовимся к Страшному суду, где взвесят все наши грехи и благодеяния. Не понимаю. Допустим, в лихие девяностые имярек, зарабатывая первоначальный капитал, отправил на тот свет дюжину своих конкурентов, а потом, разбогатев, построил детскую онкологическую клинику, где были спасены от смерти несчастные ребятишки, но при этом благотворитель через эту самую больничку отмывал деньги, заработанные на продаже дури малолеткам, однако на доходы от наркоты этот меценат финансировал программу «Достойный закат», поддерживая одиноких старпёров. Ну и кто он после всего этого – праведник или грешник? Как взвешивать? Тупо считать, скольких спас, а скольких погубил? Обязательно спрошу Свинока при встрече!

Я прополоскал рот, стер с зеркала померкшие цифры и всмотрелся в свое отражение. Иногда полезно напоминать себе, как ты выглядишь в реальности, а не на парадном автопортрете, который мы мысленно нарисовали и храним в льстивой памяти. Когда в метро школьница впервые в моей жизни произнесла, указав на свободное место: «Садитесь, дедушка!» – я стал озираться, выясняя, к кому же относится эта редкая в наши дни вежливость на транспорте. Оказалось – ко мне. «Спасибо, внучка…» – пробормотал я и от неожиданности сел, хотя собирался выходить на следующей остановке. Дожил! Пришлось расстаться с седой ухоженной бородой а ля старый Хэм, оставив модную недельную щетину, о чем меня давно просила Роз-Мари.

– Наконец-то! – воскликнула она, когда я в новом облике явился на канал. – То что надо! Влюбился-таки?

– Нет. Но планирую.

– Давно пора!

– Зачем?

– Чтобы глаз в кадре горел!

Хорошенько протерев зеркало, я вгляделся: передо мной стоял немолодой, но подтянутый джентльмен, умеренно злоупотреблявший радостями бытия. Цвет кожи здоровый, освеженный крымским загаром. Пигментные пятна на висках я убрал в прошлом году лазером – совсем не больно. Брови ровные, без инородческого совиного разлета. Глаза серые, небольшие, но умные. Нос крупный, однако до стадии старческого шнобеля еще не дорос. Подбородок волевой, но обидчивый, с ямочкой, как у композитора Евгения Мартынова. Лицо довольно узкое, и это хорошо, так как на экране мордастый ведущий похож на вымя с глазами. Губы чувственные, но с опущенными уголками, что свидетельствует о приобретенном презрении к жизни или (если верить доктору Мясникову) ненадлежащем кровоснабжении головного мозга. Иногда по утрам я чувствую в черепе мягкую тяжесть, словно моя башка – подушка, туго набитая перьями. Однако после крепкого чая с сахаром все проходит. В общем, внешний вид у меня на четверку с плюсом, в свои шестьдесят с хвостиком выгляжу на пятьдесят, даже чуть моложе. Росту бы прибавить не помешало: 176 – это, конечно, маловато для победителя жизни, но Пушкин и Лермонтов были еще ниже, а Александр Македонский – только не смейтесь – метр пятьдесят. Короче, по ту сторону «говорящего правду стекла» (Ходасевич) красовался не юный, но вполне годный еще к употреблению мужчина с роскошной сединой.

Нет, я не льщу себе: с юности главное мое достоинство – это волосы, густые и вьющиеся, они достались мне с фамилией Ригин от отца Ивана Дмитриевича. Кстати, именно из-за своей шевелюры попал на телевидение. Но у папы кудри были цыганистые, с маслянистым блеском, а у меня темно-русые, с возрастом засеребрившиеся. «Дай своей промерцать сединой посреди золотого народа!» Это – Владимир Соколов.

В молодости, если я долго не стригся, моя прическа превращалась в кучерявый шар, как у «черной пантеры» Анжелы Девис, и однажды декан нашего литфака остановила меня в коридоре и отругала за внешний вид, недостойный будущего педагога, я спорить не стал и пообещал сходить в парикмахерскую.

## 4. Инна

На другой день мы после занятий сидели в пивном баре нашей обычной компанией: Кот, Шурин, Свинок (в ту пору еще Володя Козлов, а не отец Нектарий), Дон и я. Говорили, разумеется, о бабах, хотя большинство из нас только приобщались к большому сексу, а кое-кто (не будем указывать пальцами) оставался девственником. Но о чем же еще разглагольствовать выпившим студентам? Верно сказал Кот, он же Коля Котомкин, поэтическое светило нашего курса:

После пятой кружки пива
Лучше перейти на мат:
Жизнь, как девушка, красива
И ясна, как диамант.

Распалившись, я вышел на улицу, чтобы позвонить из будки однокласснице Вике Селивановой. С ней у меня в школе были ровные, дружеские, ничего не предвещавшие отношения. Глупые поцелуи после шампанского на выпускном вечере во время медленного танца не в счет. Получив аттестат зрелости, она как-то сразу выскочила замуж за курортного знакомца и, «дела вдаль не отлагая», родила. Несколько раз я встречал ее на Ореховом бульваре с коляской, слушал щебет о здоровье дочери и планах на будущее, почему-то краснея, словно это был мой ребенок. Вдруг Вика мне позвонила и плачущим голосом пригласила в гости – посоветоваться по очень важному вопросу.

Я поехал к ней с тремя гвоздиками на выселки, в Чертаново, где щедрые родители купили молодым кооператив. Одноклассница, сильно располневшая после родов, достала из холодильника вино, всхлипывая, рассказала, что муж бросил ее, нашел себе, подлец, другую, а потом долго рыдала на моей груди, выясняя, почему мы все такие сволочи? Несмотря на то, что я с первого курса был насмерть влюблен в Милу Парфенову, мне пришлось утешать Вику. Так я стал орудием сладкой мести изменщику. Кое-какой постельный опыт для этого справедливого дела у меня имелся, спасибо заводской чертежнице Татьяне, но особенный респект – аспирантке кафедры устного народного творчества невероятной Антонине Филипповне.

В общем, до Селивановой я дозвонился, но она отказала мне якобы по техническим причинам, и только потом стало известно, что как раз в эти дни беглый муж вернулся с повинной, получил прощение, семья была восстановлена и позже скреплена рождением мальчика. Выйдя из будки, я заметил на другой стороне улицы стеклянный куб парикмахерской и, пересчитав оставшуюся мелочь, решился на стрижку. Вот так пиво, лохматость и отказ Вики от дальнейшей мести подтолкнули меня к поступку, определившему впоследствии всю мою жизнь.

Войдя в салон, я обнаружил там очередь и, пожав плечами, решил уже вернуться к заждавшимся друзьям, но у двери меня догнала девушка с модной стрижкой «гаврош»: чуть старше двадцати, в полупрозрачном рабочем халатике, фирменных джинсах, обтягивающих бедра, а пуговицы блузки едва сходились на груди, обозначая верный третий номер. После нескольких кружек пива мужчину в женщине интересуют по преимуществу первичные половые признаки, хотя для начала можно обойтись и вторичными. Добавлю, что у парикмахерши были каштановые волосы, милое скуластое лицо и смешливые карие глаза. Размахивая металлической расческой, она крикнула:

– Молодой человек, минуточку, вы хотели подстричься?

– Хотел. А что толку?

– Как вас зовут?

– Всеволод, но, увы, не Большое Гнездо, – ответил я, изнывая от пивного остроумия.

– А по отчеству?

– Иванов сын.

– Давно не стриглись, Иванов сын?

– Да уж порядочно. Скоро отчислят.

– Можно я ваши волосы потрогаю?

– Зачем еще?

– Сейчас объясню. – Она провела рукой по моей упругой шевелюре, потом больно зацепила кудри расческой.

– Осторожнее!

– Ой, простите!

– Ничего страшного. Боль – часть наслаждения.

– Прелестно! То что надо!

– Кому?

– Мне. Хотите, я сделаю вам модельную стрижку? Безвозмездно. То есть – даром.

– Почему бы и нет.

– Но только не сегодня, а в пятницу.

– А что, в пятницу у вас тут всех стригут бесплатно?

– Да, но только тех, кто принимает участие в конкурсе. И не здесь, а в «Чародейке» на Калининском. Вы где учитесь?

– Филфак МГУ! – гордо ответил я, хотя на самом деле учился на литфаке пединститута. – Но могу для такого случая отпроситься.

– Отлично! Меня, кстати, зовут Инна.

– А вы знаете поэта Глазкова?

– Не знаю.

– У него есть милые стихи.

– Какие?

– Явилось лето. Светит солнце.
Цветут цветы. Растет трава.
А Инна мне не отдается.
И в этом Инна не права.
И возникает поневоле
Такой решительный вопрос,
Вопрос, поставленный всерьез:
Чему ее учили в школе?

– Достаточно! Вы откуда такой… начитанный?

– Оттуда. – Я кивнул на пивную, хорошо видную сквозь прозрачные стены салона.

– Ясно. Всеволод Иванович, не пейте с утра в пятницу, умоляю! – Она по-буддийски сложила ладони перед собой.

– Постараюсь, Инна…

– Викторовна.

Я наврал про МГУ, так как отнесся к знакомству с парикмахершей несерьезно, хотя она мне и приглянулась, но сердце мое было прочно занято Милой Парфеновой. На самом деле в МГУ после школы я не попал, получив двойку за сочинение. На следующий год, убавив амбиции, я подал документы в скромный МОПИ имени Крупской, хотя и туда был конкурс – 19 человек на место. Шурин, когда мы познакомились на картошке, как услышал, что я прорывался в университет, обозвал меня «наивняком», объяснив: там окопалась еврейская мафия, чужаков или заваливают, или нарочно занижают оценки. Я кивал, соглашался и вспоминал, какие глупые ошибки насажал в сочинении.

Отец, чтобы сына-неудачника по весне не забрали в армию, устроил меня в свой «ящик» сначала курьером, а потом и лаборантом – подай-принеси. Зато для подготовки к будущим экзаменам времени было навалом, даже оставалось, и я успел приобщиться к алкоголю, а также утратить невинность. Как поется в песне, «мне, не пьющему тогда еще, попались пьющие товарищи». Однажды я увязался с ними в заводское общежитие, где познакомился с моей первой женщиной. Итак, она звалась Татьяной, работала чертежницей, была лет на десять меня старше, смеялась над моими робкими поползновениями, но потом все-таки сжалилась – «учительница первая моя». Сходились мы на чьей-то хате тайком, ей было неловко перед подругами за мой возраст, она панически боялась «залететь от сосунка», терпеливо объясняла мне, что «умеючи долго», но от встреч не отказывалась. И вдруг из Красноярска явился разведенный техник-испытатель лет сорока, влюбился, позвал замуж, и она уехала с ним в Сибирь.

А я с горя засел за учебники, зубрил немецкий, историю, писал, поставив будильник, чтобы уложиться в два часа, сочинения на прошлогодние темы, а потом носил их на проверку в школу своей учительнице Марине Анатольевне. Раз от раза ошибок становилось все меньше, а тема раскрывалась все полнее. Любимая словесница, огорченная моим неудачным поступлением в МГУ, в хвост и в гриву гоняла меня по экзаменационным билетам, добытым по блату, нажимая на синтаксический анализ. Однажды мама Катя спохватилась, что неудобно как-то получается, и вручила конвертик с 25 рублями, отблагодари, мол, сынок, педагога. О, как же кричала на меня оскорбленная Марина Анатольевна из-за этих дурацких денег! «За кого ты меня принимаешь! Еще раз такое выкинешь – между нами чемодан и рваная шляпа!» В результате я сдал экзамены на пятерки, ликуя, нашел свою фамилию в длинных списках, вывешенных на стендах во дворе института, и, купив у Курского вокзала букет георгинов, помчался в школу. Все бы хорошо, но на сочинении в большой аудитории МОПИ на улице Радио я впервые увидел Парфенову…

– Ты когда-нибудь выйдешь оттуда, черт возьми? – гаркнула из-за двери Инь. – Я тебя убью!

– Как?

– Задушу во сне! И суд меня оправдает.

– Выхожу, выхожу! – ответил я овечьим голосом и встал под душ.

Вода хлынула мне на голову, растеклась, щекоча кожу, по плечам, теплыми ручейками устремилась вниз по животу, распрямляя в паху мокрые, без единой сединки волосы и падая на поддон витой струей, словно из пасти гаргульи собора Парижской Богоматери.

## 5. «Московскиий локон»

Управление парикмахерских и постижёрных работ проводило ежегодный конкурс «Московский локон» в стекляшке на Новом Арбате – в знаменитой «Чародейке», туда я раньше даже не совался: записываться следовало за месяц, а разве можно знать, что ты будешь делать через целых тридцать дней? Улица полна неожиданностей.

В «Чародейку» я немного опоздал, банально проспав, а потом упустил автобус, шедший до метро «Каширская». К тому времени мы давно уже переехали из Малого Комсомольского переулка, покинув густонаселенную коммуналку, в отдельную квартиру на Ореховом бульваре. У меня появилась своя комната, и в ней, стыдно сегодня сознаться, висела афиша «Машины времени», с которой ухмылялся, обнажив кроличьи десны, Макаревич.

Выскочив на «Арбатской», я помчался по Калининскому проспекту, придерживая рукой кепку, мимо роддома имени Грауэрмана, пивного бара «Жигули» (к нему тянулась небывало короткая очередь), мимо «Новоарбатского» гастронома и ругал себя самыми последними словами. Инна в кокетливом халатике цвета смущенного херувима стояла у входа и смотрела на стенной циферблат так, словно это был часовой механизм атомной бомбы. Но я успел до взрыва.

– Ну, Иванов сын! – задохнулась она и потащила меня вверх по лестнице. – В чем дело? Это же не шутки какие-нибудь…

– Понимаете, Инна э-э-э…

– Викторовна.

– Инна Викторовна, я вечером прочитал, что в волосах заключена вся мужская сила, и заколебался, опасаясь участи бедного Самсона…

– Чушь! Где прочитали?

– В Библии.

– В забавной?

– Нет, в настоящей. Мне она досталась от бабушки. Фолиант в телячьей коже. Можно я буду звать вас Далилой?

– Можно. Господи, такого болтуна у меня еще никогда не было!

– Как, Инна Викторовна, вы ведете беспорядочный образ личной жизни?

– Я имею в виду клиентов.

– Клиентов? О, «погибшее, но милое созданье»!

– Кончай трепотню! Достал! Пошли!

На втором этаже в откидных креслах сидели обернутые простынками мужчины разных возрастов и комплекций, но все как один с пышными шевелюрами – от жгучих брюнетов до противоестественных блондинов, вроде Шурика из «Операции “Ы”». На лицах застыло выражение подопытной покорности парикмахерскому волюнтаризму, не зря же в ту пору слова «оболванить» и «постричь» означали одно и то же.

Возле подопытных наготове стояли мастера, в основном женщины с ухоженными лицами и аккуратными укладками на головах. У Инны был, как я уже сказал, модный в ту пору «гаврош» – мальчишеская «стрига» с завитушками на шее. Впрочем, я заметил еще двух жеманных длинноволосых парней в голубых нейлоновых курточках.

– Братья? – спросил я, почти коснувшись губами «гаврошистых» вихров.

– Можно и так сказать. – Она сердито толкнула меня в единственное свободное кресло и спеленала накрахмаленной простынкой.

– А что такое «постижерные работы»?

– Изготовление париков. Тихо!

– А чего ждем?

– Команды.

– А как вы нас между собой называете?

– Кого?

– Стригомых… Донорами?

– Ты всегда такой остроумный?

– Спорадически.

– Манекенщиками.

– Хорошо, что не манекенами.

– Иванов сын, помолчи, пожалуйста, а то язык тебе заодно подрежу!

– Не люблю ждать.

– Тогда лучше в окно смотри! – Девушка стала раскладывать под зеркалом свои инструменты, среди них опасную бритву, такой же Воробьянинов зарезал талантливого афериста Остапа Бендера.

Вместо окна была стеклянная стена: советским людям нечего скрывать друг от друга. Перед глазами, как на широкоформатном экране, простерся осенний Калининский проспект. Горизонт закрывали новоарбатские башни – «вставная челюсть Москвы». На тротуаре из узорных чугунных решеток, словно из сопл, били вверх золотые фонтаны еще не облетевших лип. Народу на улице немного – начало дня, все трудятся. «Единое счастье – работа, в полях, за станком, за столом…» (Брюсов.) По мостовой ползли, цепляясь штангами за провода, громоздкие синие троллейбусы, а рядом, как вокруг голубых акул, суетились, обгоняя друг друга, разноцветные «жигули», похожие на юркую рыбную мелочь. Это сходство с безмолвным подводным миром усиливалось оттого, что шум трассы почти не проникал в помещение, разве что повелительные сигналы черного кортежа, летящего в Кремль.

– Инна Викторовна, у вас какого цвета машина? – спросил я.

– В шашечку.

– Ясно. А у меня…

– Тихо! Идут! – взволнованно прошептала она, и на ее строгом лице явилось выражение готовности к подвигу.

– Кто идет?

– Жюри. Гаврилова.

В зале появилась группа товарищей. Во главе шла статная дама с идеально уложенной сединой цвета чуть пересиненного постельного белья. На ней была серая тройка-букле: длинная английская юбка, приталенный жакет, жилет и кружевная белая блузка, схваченная у ворота палевой камеей с античным профилем. На груди красовались орденские планки, а на лацкане – красный депутатский флажок. Она ступала, как военачальник в окружении свиты. Парикмахеры, вытянувшиеся в струнку, и манекенщики, замершие в креслах, напоминали пограничников с собаками – все готовы немедленно выступить на охрану рубежей.

– А кто такая Гаврилова? – шепнул я.

– Кто надо. Заткнись! – объяснила добрая девушка.

Члены жюри двигались медленно, внимательно осматривая обреченные шевелюры, иногда даже рылись в них пальцами.

– Насекомых ищут? – тихо спросил я.

– Кончай острить! Проверяют, чтобы волосы были дикими.

– В каком смысле?

– Ну, не подготовленными заранее.

– А-а-а…

– Бэ-э-э! – Инна легонько ударила меня расческой по носу.

Гаврилова остановилась около нас, пахнув пряными духами, с одобрением посмотрела на мою копну, так председатель колхоза оглядывает тучную ниву, прежде чем напустить на нее комбайн, улыбнулась, кивнула и двинулась дальше.

– Понравились? – благоговейно спросила меня Инна.

– Кто? Что?

– Ее духи.

– Ничего себе…

– Ничего? Балда! Это же «Сикким»!

– Я так и подумал.

– Болтун! Пошли?

– Куда?

– Голову мыть.

– Почему только голову? Я весь твой!

– Вот еще – размечтался!

– Можно я буду звать тебя Стригуньей?

– Можно.

На конкурсе «Московский локон» мы с Инной заняли второе место. Сначала я с ужасом наблюдал в зеркале, как на голове под хищно щелкающими ножницами вырисовывается плоскость, похожая на палубу авианосца. Заметив мое отчаянье, мастерица прервалась, внимательно меня осмотрела со всех сторон, щепоткой проверила длину оставшихся волос, улыбнулась и взяла со столика опасную бритву.

– За что? – прохныкал я.

– Так надо, Иванов сын! – успокоила она, шкрябая лезвием по остаткам шевелюры.

– Лучше сразу по горлу!

Как ни странно, «авианосец» на моей башке страшно понравился жюри, и прежде всего самой Гавриловой, скупой на похвалу.

– Порадовала, Абросимова, порадовала! – произнесла она, вручая Стригунье диплом, и как-то странно посмотрела, добавив, что у нашего творческого содружества, судя по всему, большое будущее. Вероятно, у «голубых братьев» перспективы оказались еще лучезарней – они поделили первое место: один превратил голову своего манекенщика в ворсистый бильярдный шар, второй изобразил на доверенном ему черепе «Девятый вал» Айвазовского.

– Смело! – воскликнуло хором жюри. – Свежо!

Кстати, спустя много лет я прочел, кажется, в «Совершенно секретно», что Гаврилова (в девичестве Альткиршбаум) и ее муж были агентами-нелегалами в Бонне, нарыли и передали Центру кучу секретов, а для прикрытия держали рядом со штаб-квартирой бундесвера модный салон мужских причесок, куда захаживали высшие офицеры. Когда мерзавец Гордиевский продал врагам нашу агентурную сеть, немцы самого Гаврилова взяли сразу, а вот жена как-то умудрилась добраться до советского посольства. Ее тайком переправили в СССР, дали очередной орден, большую квартиру и немалую пенсию. Но бывшая разведчица сидеть дома не захотела, попросилась в дело, и с учетом зарубежного опыта ее определили в Управление парикмахерских и постижерных работ. Мужа лет через пять обменяли на американского советника, попавшегося на вывозе музейных икон. Легендарный нелегал вернулся домой и работал консультантом «в лесу» – так разведчики между собой называют известный «объект» в Ясеневе.

Но когда Гаврилова вручала нам диплом, он еще томился в застенке, и отважная женщина, грустно улыбаясь, говорила нам с неуловимо нерусским акцентом (пошпрехай-ка двадцать лет без отпусков!) милые любезности. Наверное, она и по-македонски стрелять умела. А вот любопытно: изменяют разведчицы своим благоверным ради государственных интересов? И если – да, то как это терпят мужья? Или им в утешение присылают свежих и отзывчивых радисток?

На выходе из «Чародейки» мне выдали по предъявлении паспорта восемь рублей с копейками в конверте и справку, что я участвовал в общественно-полезном мероприятии – конкурсе молодых парикмахеров. Забрав в гардеробе верхнюю одежду, я тут же надвинул на голову кепку, чтобы скрыть от насмешливой общественности проклятый «авианосец». Инна, чувствуя вину, предложила отметить полупобеду в кафе «Метелица», что почти рядом с «Чародейкой», у нее там имелся знакомый бармен, который своим людям делал отличные коктейли, а не бодяжил, как обычным посетителям. Но я холодно откланялся, сославшись на занятость…

…Дверь ванной содрогнулась от удара.

– Выметайся, или я за себя не отвечаю! У меня сегодня прорва дел! Я к клиенту опаздываю. Ты русский язык понимаешь?

– К Гильдину? – иронично осведомился я. – Так он же лысый.

Знаем мы этих клиентов-бездельников: обобрали Россеюшку, перегнали бабло в офшоры и отдыхают в Дубаях или в теремах на Рублевке и Новой Риге. Я бросил пригоршню ледяной воды себе в лицо (помогает от морщин), жестко растерся душистым полотенцем, потом, накинув халат, втянул живот и открыл дверь:

– Заходи, дорогая! Не надо так волноваться!

– Я не волнуюсь – я бешусь!

– Правда, милая? – Халат, как нарочно, сполз с моих плеч и лег на пол, вроде мраморного пьедестала.

## 6. Стон Андромахи

Она была в своей любимой черной тунике с двумя золотыми драконами, которые, оплетя чешуйчатыми кольцами тонкую (до сих пор!) талию, положили усатые добродушные морды на ее поникшие груди – один на правую, второй на левую, когда-то особо чувствительную к поцелуям. Лицо жены, хмурое, еще не расправившееся от сна, выражало ту всепрощающую ненависть, какую люди обретают только после многих лет совместной жизни. История счастливого брака – это три вопроса, последовательно сменяющие друг друга. Сначала: «Кто кого больше любит?» Затем: «Кто кого первый разлюбит?» И наконец: «Кто кого переживет?» Мы с Инь как раз плавно перемещаемся из второго периода в третий.

– Спятил? Пашка увидит! – Она косо глянула на мой реликт.

Он пребывал в состоянии сморщенного покоя, на первый взгляд вечного, но это далеко не так – иные женщины могут подтвердить, а про то, что мне приходится подстраховываться алтайским снадобьем «Елды-батыр», им знать вовсе не обязательно. Я нагнулся, чтобы поднять халат, и вблизи увидел тонкие лодыжки Инь, сводившие меня в молодости с ума. Как там у старика Гомера в переводе Гнедича:

Гектор могучим движеньем схватил за лодыжки супругу,
Стройные ноги жены он разъял, возгораясь желаньем,
И сладострастным копьем прободал детородное лоно,
Стон наслажденья исторгнув из уст Андромахи…

«А когда же в последний раз мы делали это с Инь?» – снова озадачился я.

Пытливая мысль вонзилась в толщу памяти и потерялась там, подобно буру в бесконечной Кольской скважине.

Я разогнулся, скрипя поясницей, надел халат, запахнулся, завязал пояс и сурово спросил:

– Где этот чертов Артем?

– Убежал, как обычно. – Жена тряхнула спутанной прической, отодвинула меня в сторону и вошла в ванную, громко заперев дверь.

– Спинку потереть?

– Обойдусь.

Лет десять назад не отказалась бы. Старость – это когда вожделение становится разновидностью сарказма. Интересно, ухаживает за ней кто-то из постоянных клиентов, тот же Гильдин? Хотя бы в шутку… А если да, то как она реагирует: сердится, смеется или слегка поощряет – для тонуса? В полноценную измену я не верю – не тот возраст. А там кто ее знает… «Святая тайна женского порока…» (Раич.) В последнее время она довольно часто бывает у Гильдина. Сначала ездила к нему в Дом на набережной, где он купил и соединил две квартиры, в одной прежде жил нарком, а во второй какой-то командарм. Оказывается, будущий владелец «Продмагии» рос в небогатой еврейской семье. Однажды, побывав в гостях у одноклассника, жившего в этом огромном, сером, как линкор, здании, мальчик был потрясен размером жилплощади и поклялся: когда вырастет, поселится именно там. И своего добился. Уважаю! Но в совершенно телячьем восторге Инь вернулась из его загородного поместья:

– Сев, ты помнишь «Светлые дали»?

– Конечно… – кивнул я.

Как забудешь, ведь именно в упомянутом спецпансионате мне довелось впервые увидеть Инь без трусиков, правда, в тот день это никаких последствий не имело: я все еще был как идиот влюблен в Парфенову.

– Представляешь, это теперь все его, собственное, – даже озеро!

– Не представляю. – Я пожал плечами, ибо в самом деле не понимаю, каким образом дачный поселок, где при советской власти отдыхали десятки семей, может принадлежать одному человеку.

– И ведь ничего не предвещало. Обычный снабженец…

– То есть – ловчила?

– Не без этого.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я его стригла.

– Когда?

– Когда ты в армии был. У него, кстати, недавно жена умерла…

– Здоровье не купишь.

От ее страстных рассказов о сказочной жизни владельца «Продмагии» в моей душе зашевелилось что-то похожее на досаду и классовую неприязнь. «И станет не до жиру им, как все экспроприируем!» (Демьян Бедный.) Моя голова с юности набита стихотворными строками, как свинья-копилка гривенниками. Нет, надо все-таки выбрать время, настроиться, мобилизоваться, принять таблеточку «Елды-батыра» и сделать с женой то, чему в молодости мы предавались, как голодающие Поволжья, достигнув хлебного места. Есть такое слово: надо. Иначе супруги превращаются в сообщающиеся сосуды без воды. Не зря же Инь так злится! Из-за того, что я замешкался в душе? Чушь! Ну, задумался муж, ну, замечтался… Я же не виноват, что меня одолевают эти чертовы мемуаразмы!

Подумаешь, трагедия! А если я завтра приведу в дом юную деву и скажу: «Знакомься, дорогая, это моя внебрачная дочь!» Именно такой фортель выкинул Котомкин, и никто не убил его каминной кочергой. Жена сперва поистерила и успокоилась: дело-то житейское. А если завтра начнется война с консолидированным Западом или взорвется Йеллоустоун? Бабах – и все мы под десятиметровым слоем пепла. Кстати, в Помпеях нашел гипсовый слепок патриция, пристроившегося по большой нужде. Так вот и сидит, сердечный, раздумывая о смысле жизни, две тысячи лет. Есть версия, что Роден ваял своего «Мыслителя» с помпейского горемыки. К чему я всё это вспомнил? А к тому, что мы теперь не хомо сапиенс, мы хомо комфортус. Наверное, по-латыни это звучит как-то иначе, да и черт с ней, с латынью! У нас в пединституте она была всего один семестр. «Хомо хомини лупос эст». И хватит.

На кухне работала плазма, прикрепленная к стене над холодильником. На канале «Россия-24» шли новости. Знаменитая прежде дикторша, когда-то прехорошенькая, а теперь обрюзгшая, бесстрастно артикулировала вялым ртом, глядя в мир пустыми глазами. Я сам человек телевизионный и все понимаю, но, воля ваша, на экране, как на витрине мясной лавки, все должно быть первой свежести. Да, я сам не молод – так и сижу на нашем задрипанном «АРТ-канале» с аудиторией в три миллиона идиотов, ушибленных культурой. А эта прошлогодняя отбивная вещает на всю страну!

Пошел сюжет об ожесточенных перестрелках в районе Нью-Йорка, это не в Америке, а на Донбассе, хохлы, как ненормальные, переименовывают все, что пахнет Русью. Показали донецкого ополченца в камуфляже, он, скрывая лицо балаклавой, объяснял, что первыми, как всегда, начали «укропы», разнесли школу, где занимались дети, есть погибшие, пришлось отвечать из всех стволов. Чем все это закончится? Думали, вот выберут этого комика Зеленского и он, как человек с юмором, все спустит на тормозах, замирится. А вышло еще хуже. Эх ты, великодушный и глупый Советский Союз, разве можно было искренне верить в дружбу народов? Они, как хищники под угрозой кнута, будут тебе прыгать через обруч, стоять на задних лапах, им иной раз можно даже голову в пасть засунуть, но стоит, входя в клетку, забыть бич или повернуться к ним спиной, пиши пропало…

Я переключился на свой родной «АРТ-канал». Стоп! А это еще что такое? Кошмар! С ума сойти! Нобелевскую премию мира в этом году получил, только не падайте, Дима Муратов, «главнюк» «Новой газеты». Крупным планом дали бородатую рожу с хитрющим взглядом. За что дали? «За усилия по защите свободы выражения мнений, которая является предпосылкой демократии». Ха-ха! Да из «Новой газеты» даже умеренных либералов всегда гнали пинками, не говоря уже о патриотах. Но парни вроде Димы умеют имитировать правдивость натурально, как опытные проститутки каскадный оргазм. Первым лауреатом этой премии был у нас подкаблучник Сахаров, вторым – подкаблучник Горбачев, третьим, значит, Муратов. Если динамика сохранится, дотрахаются до мышей и четвертым нобелиатом станет какой-нибудь прохожий, мужественно разнявший двух подравшихся алкашей. С Димой мы пару раз выпивали, мужик – кремень, на откровенность не пробьешь даже после литра водки.

Нажав кнопку, я надоил из кофемашины «Саеко» большую чашку капучино, подсушил в тостере «Бош» кусок хлеба с отрубями (его продают в герметичной обертке, заранее аккуратно нарезав), достал из трехкамерного холодильника «Либенхер» (напоминает немецкое альковное прозвище!) крошечные упаковки финского масла и джема – как раз на один бутерброд.

О, где ты, где ты, буханка моего детства – мягкая, душистая – за 28 копеек, огромная, как СССР? Ломоть от нее, величиной с независимый Казахстан, не влез бы ни в какой тостер! А где теперь добыть настоящее сливочное масло? Оно желтым, чуть оплывшим кубом возвышалось на алюминиевом разделочном столе, за прилавком. Продавец вежливо уточнял: «Вам какого – несоленого?» – «Да, из серединки…» И он отрезал длинным ножом требуемый кусок, бросал на чуткие весы, застеленные куском серой плотной бумаги, – и вот, получите, будьте любезны! Соленое масло стоило почему-то подешевле, а шоколадное, кажется, чуть дороже. В чем тайна ценообразования? Кого спросить? Некого. Все, кто знал, давно умерли. В прошлом году похоронили мамину сестру – тетю Галю, помнившую, сколько стоил суповой набор костей до денежной реформы 1961-го…

А где ты, сладость моего детства – бабушкино густое малиновое варенье в трехлитровой банке? Зачем, зачем я променял тебя на плевок конфитюра в пластмассовой скорлупке? Чего ради? Скоро через завалы полиэтиленовой шелухи по сибирской тайге не продерешься! В океане сбились архипелаги из синтетического хлама. А стеклотара не только не загрязняла окружающую среду, она еще обладала удивительным свойством: ешь хоть большой ложкой без разрешенья, убыль почти незаметна. Правда, когда через месяц-другой обнаруживалось, что лечиться от простуды нечем, целебного варенья осталось на донышке, вопрос: «Кто сожрал?» – даже не поднимался. И так ясно. Отец мой Иван Дмитриевич, царствие ему небесное, молча качал головой и неторопливо расстегивал брючный ремень, а я без звука, скинув с плеч бретельки, снимал штанишки. Зачем спорить с неизбежным: заслуженное наказание омывает душу. Иначе для чего людей сажают в тюрьму?

Недавно я попытался выпороть внука Павлика за зверски сломанный «паркер»: такое впечатление, что золотым пером этот маленький негодяй вворачивал шурупы. И что же? Пацан прочитал мне целую лекцию о личном пространстве, вреде воспитательного насилия и неприкосновенности детских ягодиц. А ведь «паркер» мне подарил к 60-летию сам Донишевский и всякий раз, когда я захожу в его большой кабинет, он спрашивает, улыбаясь в усы: «Ну как самописка? Пользуешься?» – «О, это чудо! Буквально сама бежит по бумаге!» – лгу я с благодарной гримасой. Борис Леонидович, мой однокашник, а ныне начальник и покровитель, тоже любит старые советские словечки: «самописка», «тунеядец», «полпред», «очковтиратель», «верхогляд», «ликбез», «стахановец»…

– Я тебе устрою ликбез, дурища! – орал Борька на Чипу, никогда ничего не слышавшую про писателя Голсуорси.

– А что такое «ликбез»? – поплакав в углу и успокоившись, спросила она у меня.

– Ликвидация безграмотности, деточка!

– Всеволод Иванович, сколько вы всего знаете! А я так и останусь, наверное, дурой…

Зазвонил телефон. На всякий случай я снял трубку. Бархатно-повелительный мужской голос пообещал почти беспроцентный кредит до пяти миллионов рублей под залог недвижимости. Ну вот откуда они знают, что мы живем в собственном доме за городом и нам срочно нужны деньги? Неужели все мы теперь «под колпаком у папаши Мюллера»? Стоит в разговоре вскользь бросить слово «отпуск», как тут же на смартфон прилетает туча предложений от туроператоров. Шуринов уверен, нас чипировали, когда прививали от ковида, и это лишь малая часть секретного проекта «Новый Израиль». Петька вчера позвонил мне перед сном и спросил:

– Смотришь Дубоносова?

– Нет.

– Напрасно.

– Что-то интересное?

– Из семи гостей в студии шесть евреев, включая ведущего. И один армянин. У вас там на телевидении русские остались?

– Я остался.

– А кроме тебя?

– Вспомню – перезвоню.

– Надо срочно увидеться и посоветоваться. Есть очень важная информация.

– Очень? Ну, давай завтра вечером. В «Эрике»? – предложил я, зная, что к шести часам Слава уже придет в себя от счастливого потрясения и отбудет к мужу в Тихославль.

– Договорились. У меня педсовет, может затянуться. Но я буду стараться.

Петя Шуринов со студенческих лет – убежденный юдофоб и сталинист, но не буйный, не агрессивный, а вялый, как бы летаргический. Иногда он, вроде Обломова, просыпается, вскидывается, озирается по сторонам, обнаруживает вокруг «иго иудейское», ужасается и снова уходит в забытье, бормоча сквозь сладкий сон: «Пропала Россия, пропала матушка…»

## 7. Фазенда

Съев бутерброд, я, как был в халате, вышел с чашкой кофе на крыльцо. Вот это октябрь: плюс двадцать два, теплее, чем в августе! Небо такое синее, что ломит глаза. Так в детстве после долгой простуды выходишь наконец на лучезарную улицу, и голова кружится от яркого света. Сегодня с утра почти жарко, но воздух уже по-осеннему горчит. Листья, словно бабочки-лимонницы, слетают с веток на землю, и под ними почти уже не видно травы. У забора моя любимая рябина тяжело опустила ветви с рыжими кистями. Ягоды клюют сойки – большие, красивые и наглые птицы. В дальнем углу горит багряный куст бересклета, а яблони стоят совсем зеленые, точно в июле. Огромные шапки гортензии напоминают белые купола многоглавой церкви. Розы цветут как летом, выбрасывая все новые и новые бутоны. В многослойных лепестках, похожих на пачку крошечной балерины, сладострастно роется неведомо откуда взявшийся шмель. И в сердце набухает совершенно весеннее ожидание нечаянной радости. Так и хочется срезать лучшую розу, выйти на людный городской перекресток и подарить цветок первой понравившейся девушке, просто так, без всяких надежд. С годами начинаешь относиться к женской красоте как к произведению искусства. Да, именно так. Вам же не въедет в голову склонять к интиму Венеру Боттичелли? Мне тоже…

Слева под навесом стоял наш семейный транспорт: новенький, без единой царапинки «Пежо» цвета морской волны. Инь купила его в прошлом году и любила до исступления, будто своего внебрачного ребенка. Рядом громоздился мой видавший виды «Ниссан», некогда белоснежный, как советский холодильник. Судя по шинам, заляпанным глиной, и грязным дверям, зять брал машину без разрешения и куда-то ездил. Мог бы и спросить у владельца! Ну ладно, хорошо, сгонял втихоря – тогда хоть помой на обратном пути. (О доливе бензина я даже не мечтаю.) Нет. Никогда! Экономный парень нам попался!

По боковой дорожке, выложенной тротуарной плиткой, прибежал Павлик, на конопатом лице охотничий восторг, в руках шампур с нанизанной добычей – огромными оранжевыми слизнями. Эти чудовища появились на участке лет пять назад, говорят, их завезли к нам с фруктами из Испании, и они жутко размножились, потому что наши птицы их не клюют – противно, а ежи не жрут – вредно. Руками их тоже брать не рекомендуется, они покрыты ядовитой слизью, можно ожечься, как о медузу. Сначала я с ними сражался в одиночку, подхватывал с земли каминными щипцами и бросал в банку с соленой водой, они ее не переносят. Но тут подрос внук, увлекся моей борьбой и предложил новый способ: он протыкает прожорливых тварей, нанизывая на проволоку, потом поджаривает, как шашлык: после термической обработки пернатые с удовольствием расклевывали испанский деликатес. Инь, правда, беспокоится, не спровоцируем ли мы у Павлика синдром детской жестокости. Но Гингема позвонила своей однокласснице Амалии, ставшей после университета интернет-психотерапевтом. Я ее помню: блеклая, зашуганная, она всегда приходила к нам в гости со своими тапочками и каждые пять минут бегала мыть руки. Амалия успокоила: в сравнении с компьютерными «пулялками» ликвидация вредных садовых слизней – занятие невинное и даже в чем-то полезное, приучает бороться со злом. За консультацию Гингема заплатила по таксе, правда, со скидкой.

– Видел? – Павлик гордо тряхнул шампуром.

– Маленький гигант большого бизнеса! – похвалил я.

За каждого уничтоженного вредителя ему полагалось десять рублей. На этом настоял Артем, считая, что ребенка к коммерческому мышлению и законам рынка надо приучать сызмальства. Более того, поскольку внук еще не решил, на что именно копит, ему на руки деньги не выдавались, а просто записывались в столбик карандашом на обоях, рядом с черточками, которыми отмечали в дни рождения его рост. А за то, что средства до поры до времени остаются в семейном бюджете, пацану был обещан при расчете бонус – десять процентов от общей суммы. Это тоже придумал мой зять – выдающийся финансист-теоретик. Он, между прочим, хотел назвать сына Степаном в честь одного из своих дедов. Гингеме, как обычно, было до фени. Но Артем в ту пору увлекся горными лыжами, денег на экипировку не хватало (хобби не для безработных), и мы с Инь фактически купили у него для внука имя Павлик.

– Сегодня всего на девяносто рублей набрал, – вздохнул внук.

– Посмотри еще под шифером! – посоветовал я.

– Точно! – обрадовался он и убежал.

Налетел ветер, и бабочки-лимонницы золотым ливнем хлынули с ветвей на землю. Боже, до чего же красиво! Какое счастье, что мы живем на природе. «Распахни мне объятья твои, густолистый, развесистый лес!» (Афанасий Фет.)

Однажды, еще при советской власти покойной теще Зинаиде Николаевне, всю жизнь проработавшей в бухгалтерии Сельхозакадемии, повезло: она выиграла участок в дачном поселке на станции Лысенковская. Когда умер один из сподвижников народного академика, его гектарную латифундию поделили на пять частей, самую большую с трехэтажным домом оставили наследникам, а еще четыре надела разыграли между сотрудниками, так как желающих получить безвозмездно, то есть даром, пятнадцать соток в сорока минутах езды от Москвы оказалось выше крыши – человек сто.

Конечно, в былые времена казенную земельку распределили бы по-тихому на совместном заседании парткома и профкома между активистами и передовиками, но в ту пору началась гласность, и руководство академии поступило в духе времени – устроило лотерею. Дело было в актовом зале, и, к всеобщему изумлению, тихая Зинаида Николаевна, тщательно скрывавшая свои дворянские корни, вытащила из деревянной миски, расписанной хохломскими узорами, бумажку «Участок № 3». Он граничил с литфондовскими угодьями. Таким образом, в дополнение к очень приличной квартире у родителей Инь появилась еще и фазенда, так советские люди, посмотрев сериал «Рабыня Изаура», величали свои садово-огородные сотки.

– Ну вот, Зинка, и ты дождалась от советской власти компенсацию, – шутил тесть, намекая на имение возле Егорьевска, отобранное после революции у помещиков Мещериных.

Вообще-то добытчиком у Абросимовых всегда считался мой тесть Виктор Тимофеевич – передовик и орденоносец, его портрет бессменно висел на Доске почета экспериментального завода «Вымпел». Трешку возле метро «Динамо» он получил еще в семидесятые, такие хоромы в те годы семье из четырех человек давали только за ударный труд на одном месте в течение многих лет. Четвертый – мой шурин Тима, отличный парень: когда мы с Инь были молодоженами и обитали какое-то время у них в запроходной комнате, он из деликатности перебрался к приятелю, чтобы не мешать нашему бурному счастью, сказав, правда, перед отъездом сестре: «Не думал, что ты у нас такая шумная…»

Ее родители весь наш медовый месяц отсиживались на фазенде. Там постепенно, благодаря премиям за рацпредложения и тринадцатой зарплате, появились сарайчик, избушка, банька, уличный сортир, слаженный не в виде телефонной будки, а в форме сказочного теремка. Под Смоленском еще доживал свой век Тимофей Егорович, фронтовик, а участникам войны партия и правительство даровали право приобретать дефицитные стройматериалы без проволочек, точнее, по ветеранской, укороченной очереди. Пользуясь льготной оказией, неугомонный тесть впрок запасался кирпичом, брусом, тесом, шифером, планируя построить на пятнадцати сотках еще домик для детей и внуков.

Но сын Тима вот уже четверть века живет в Вене. Думаете, дипломат? Ничего подобного. У них в семье вообще уважают только «людей с руками». Когда Виктор Тимофеевич узнал, что дочь собирается замуж за студента-филолога, будущего педагога, сильно огорчился. Инь привезла меня знакомиться с родителями на «Динамо»: мы выпили с будущим тестем водки под хорошую закуску (теща бесподобно солила рыжики, а собирала их в егорьевских лесах, родовых владениях), и глава семейства спросил напрямки, переходя на «ты»:

– Сколько тебе еще, парень, учиться?

– Годы. Но я уже работаю в школе.

– Добро́! А руками-то что-нибудь делать умеешь?

– Пожалуй, ничего… – сознался я, решив, что выпиливание лобзиком не в счет.

– Зря, Сева! Вот у Зинаиды Николаевны дядя был с университетским образованием, пять языков знал, но когда за голубую кровь и длинный язык упекли его в места не столь отдаленные, знаешь, чем спасся? Не поверишь: книги искусно переплетал, а начальник лагеря библиофилом оказался. Так и выжил. А вот тебе, парень, моя семейная быль. Батя мой загремел в Соловки – избил уполномоченного по хлебозаготовкам, чудом не расстреляли: председателем комбеда был его двоюродный брат – отмолил, выкупил за четверть первача. И что? Дед столярничал, мог одним топором сладить резной буфет с горкой. А начальство везде, хоть в тюрьме, хоть на луне, хорошую мебель уважает. Вернулся целехонек, еще повоевал. Давай выпьем, парень, за рукомесла! Жену берешь с хорошей профессией! Я настоял, а то, дуреха, на Иняз собиралась.

По тому, как вздохнула Зинаида Николаевна, я понял, что у нее по этому поводу совсем другое мнение, но она держит его при себе.

Так вот, шурина Тимофея, хорошего паркетчика, однажды направили от фирмы «Заря» (была такая, если помните) стелить полы в австрийском посольстве, и подрядчик-немец, оценив мастерство, забрал парня к себе, на берега голубого Дуная. Так что видимся теперь редко…

А вот сам Виктор Тимофеевич нежданно-негаданно дожил до черных дней. После 91-го новый директор завода акционировал «Вымпел» с помощью ваучеров, обанкротил и продал частями под склады, офисы, рестораны и казино. Место козырное, Ленинградка, возле «Войковской». Тесть как член профкома сопротивлялся, организовывал пикеты, ходил на зюгановские митинги, писал лично Ельцину, напоминая беспробудному гаранту про обещание лечь на рельсы, если реформы повредят трудовому народу, но все бесполезно: для начала уволили, а потом неизвестные качки в черных кожаных куртках отметелили правдолюба в подъезде. Оправившись от побоев, он на почве торжества всеобщей несправедливости слег еще и с инфарктом. А «прихватизатор» распатронил завод, отъехал за границу, прикупив замок в Баварии, где через пару лет изнемог и помер от злоупотребления немецким пивом, ирландским вискарём и ядреными шлюхами, которых гуртами выписывал с Украины.

Зинаида Николаевна ненадолго пережила мужа. Никогда не жаловалась на здоровье, делала по утрам зарядку, пила натощак отвар шиповника, бегала по Ходынскому полю на лыжах, но есть такая болезнь – рак, и кого в следующий раз эта сволочь схватит своими смертоносными клешнями – неведомо. Когда я в последний раз видел ее в больничной палате на «Каширке», несчастная напоминала узницу Освенцима, так и не дождавшуюся Красной армии-освободительницы. Она завещала квартиру и фазенду детям. Ах, какая была у меня теща, мудрая, заботливая, незлобивая, все правильно понимавшая, внучку обожала, с меня пылинки сдувала, а готовила покойница – пять звезд от Мишлен. Такую можно только в лотерею по имени «жизнь» выиграть. Однажды я случайно услышал разговор на кухне (мы жили тогда с ними). Инь жаловалась, что я стал заглядываться на других женщин, а Зинаида Николаевна ответила:

– Дочка, семья для того и нужна, чтобы от грехов отдыхать.

Трешку сначала сдавали, и это была серьезная прибавка к семейному бюджету, но Тимофей настоял на продаже и, получив половину от выручки, купил себе убитый домик в Гринциге, пригороде Вены, своими руками со временем сделав из развалюхи времен Франца-Иосифа конфетку – ее даже иногда туристам показывают. Наша старшая внучка сейчас живет у него – якобы совершенствует свой немецкий, а на карманные расходы зарабатывает покером по интернету. Зинке долго везло. Поверив в свою удачу, стала играть по-крупному, но как доложил на днях шурин, фортуна отвернулась от нее, и она продулась в пух и прах, развели лохушку, как в гоголевских «Игроках». Ладно бы еще местным профукала, они люди цивилизованные, даже если и шулеры, так нет же – нашим кавказцам, а с этими не поспоришь. Часть долга он вернул и выпросил месяц, чтобы собрать остальное, а всего (страшно вымолвить) – десять тысяч евро. Инь еще ничего не знает. С ума сойдешь с этим потомством!

## 8. Кто посадил Бродского?

Хлопнула калитка – вернулся с пробежки Артём. Лицо лоснится счастьем, ранняя лысина (он постарше Гингемы) блестит от заслуженного пота. Зять словно сошел с рекламной картинки: серая футболка, тайтсы цвета маренго, обтягивающие ляжки, будто балетное трико, и еще черная жилетка со светоотражающими полосками, на поясе подсумок с флягой, а на ногах кроссовки, похожие на игрушечные тракторы. Вся экипировка фирменная, с непременной галочкой фирмы «Найк» в самом видном месте. На запястье часы размером с банку икры, они показывают не только время, но и все процессы, происходящие в организме во время целительного бега: пульс, давление, тонус… С зятем вернулся и наш ризеншнауцер. Ницше. Он в самом деле своей заросшей с проседью мордой похож на великого философа. Немолодой пес (по собачьим меркам мой ровесник, полупенс), тяжело дыша, доплелся до крыльца и рухнул на бок, косясь на меня умирающим карим глазом, мол, пристрели, хозяин, чтобы не мучился! А нечего с молодыми бездельниками равняться, старый дурак!

– Пятнадцать километров! – снисходительно посмотрев на ризена, доложил Артем с таким гордым видом, точно вернулся из забоя, поставив мировой рекорд по добыче угля.

– Поздравляю! – кивнул я, сдерживаясь, чтобы не сказать какую-то гадость.

Во времена моей советской молодости граждане, нигде не работающие, бегали в основном от милиции, ведь за тунеядство могли и срок впаять: кто не работает, тот не ест. Только не рыдайте мне сразу о Бродском! Там совсем другая история. Во-первых, его не посадили, а выслали на свежий воздух в северном направлении. Во-вторых, кто ему мешал вступить в ленинградский профком литераторов, где состояли на учете все местные бумагомаратели, не принятые в Союз писателей? Поди плохо: трудовой стаж идет, бюллетень оплачивается и всегда наготове бумажка для участкового. Так нет же, он нарочно нарывался, биографию рыжий делал, как догадалась умная Ахматова, тоже большая мастерица сочинять о себе небывальщину.

Вот, к примеру, наш сосед Яша Ямбов, живущий в литфондовской халупе, бузил, пьянствовал, развратничал, вел антиобщественный образ жизни, но чуть что – справку от профкома, как охранную грамоту, в нос милиционеру, а тот под козырек: «Извините, товарищ писатель, неувязочка вышла!» Чтобы всерьез поссориться с советской властью, надо было отчубучить что-то вроде Даниэля и Синявского, который под псевдонимом Абрам Терц хаял в зарубежной прессе СССР, а сам тем временем, будучи научным сотрудником Института мировой литературы им. Горького, строчил статьи о триумфальном шествии метода социалистического реализма. Вот за такое двурушничество строго наказывали и правильно делали. Как справедливо заметил Шолохов: не гадь в корыто, из которого ешь!

Впрочем, у осведомленного Пети Шуринова есть своя версия посадки Бродского, позаимствованная из мемуаров Евгения Рейна, опубликованных в «Литературной газете». Тот пишет, что упек под суд будущего нобелиата его же соплеменник по фамилии Лернер, председатель профкома института, где Иосиф учился. Этот тип по совместительству возглавлял еще и районную народную дружину, а значит, был вхож в местные правоохранительные органы. От него-то и прилетело Бродскому. Резкий по натуре, поэт надерзил старшему по званию еврею, тот поклялся отомстить и обещание выполнил. Впрочем, Лернера и самого вскоре «закрыли» за ношение чужого боевого ордена и хищение из вузовского клуба бархатного занавеса, который за хорошие деньги он продал цеховикам, строчившим вечерние дамские платья.

– И еще я отлично пропотел, – добавил стайер, жмурясь от удовольствия.

– Очень хорошо! А что у нас с засором на втором этаже?

– Я залил «Тирот». Если будет время, посмотрю, – поморщился он так, словно я спросил его о чем-то совсем неприлично-сокровенном – качестве утреннего стула или яркости последнего внебрачного оргазма.

– Какой к черту «Тирот»? Там земснаряд нужен. Сидишь дома, так сделай хоть что-нибудь!

– Я вас услышал.

Да, зять у нас – фрукт! А чем еще взрослая дочь может отомстить отцу за свое недоласканное детство, за прогулы родительских собраний, за поздние возвращения в семью с пирушек и пропущенные обязательные поцелуи в лобик на сон грядущий, за обиды матери, чующей измену, как служебный пес наркоту, за обещанные и не подаренные игрушки, за опоздание домой к моменту задувания свечек на торте в день рожденья… Чем, чем? Разумеется, замужеством.

Булькнул мобильник: это Кот сбросил мне свой очередной шедевр с припиской: «Привожу в порядок архив. Вот нашел – зацени! Проведаешь друга?»

Коля Котомкин плодит рифмованные непотребства с неутомимостью кролика. В институтские времена на скучных лекциях он передавал свои «эростишья», пустив по рукам адресованную мне записку. И горе было однокурснице, развернувшей из любопытства плотно сложенную бумажку: щеки у нее потом горели от стыда до конца пары, а то и дольше.

Когда я из-за Парфеновой загремел с четвертого курса в «непобедимую и легендарную», Кот присылал мне свои творения в армию в конвертах без марки, и я откупался его паскудствами от суровых «стариков», они ржали на всю казарму, записывали лихие строчки в дембельские альбомы и угнетали меня вполсилы. Позже, когда я вернулся домой, восстановился в институте, пошел работать в школу и взялся за ум, Котомкин декламировал мне «эростишья» по телефону или при встрече вживую, под рюмочку. А едва наступила эра мобильной связи, он начал бомбардировать меня эсэмэсками с текстами, вроде того, что прилетел минуту назад:

Все сохраняет память. А на кой
Мне помнить то, что звали Маргаритой
Буфетчицу с вагиною небритой,
Которая жила на Скаковой?

М-да, в мастерстве автору не откажешь, говорю как специалист-филолог. К тому же это абсолютно в традициях отечественной поэзии. Не будем брать такие крайности, как Барков или Тиняков, но у большинства классиков есть немало строчек «не для дам-с», и Пушкин тому – живейший пример. В ответ я написал другу: «Заценил: смешно! Особенно хороши рифмы. Давай на следующей неделе?» И присовокупил дурацкий смайлик.

На дорожке появился со своим шампуром гордый Павлик, он даже не подозревает, что чуть не стал на всю жизнь Степаном, а сейчас, когда на Украине вовсю распоясались бандеровцы и бомбят Донбасс, за такое имечко и в глаз получить можно.

– На сто сорок пять рубчиков! – сообщил внук.

– Почему?

– Один совсем маленький – детеныш, – признался честный мальчик.

– Может, надо было его отпустить – подрос бы…

– Ага, а если он к соседям уползет?

– И то верно! – удивился я железной детской логике. – Иди – порадуй отца!

Мальчуган с топотом взлетел по ступенькам крыльца, увитого краснеющим девичьим виноградом, и скрылся в доме вместе с Ницше, очухавшимся после пятнадцатикилометровой пробежки. А я неспешно пошел по участку, хозяйским глазом окидывая наши владения и запоминая, что надо бы сделать до снега. Всё сам, всё сам… На зятя надежды никакой – трутень с рельефной мускулатурой.

Огород уже пора перекапывать под зиму, вносить положенные удобрения и наконец-то обнести рабицей, а то весной пес носится по засеянным грядкам, и они потом выглядят, точно по ним прошла тяжелая тевтонская конница. Ругаешь вредителя, объясняешь: так делать нельзя, смотрит умными карими глазами, даже виновато кивает, ерзая по полу обрубком хвоста, а потом снова делает то же самое, даром что похож на философа. Впрочем, Фридрих Ницше в конце концов спятил и вытворял черт знает что. Смородину и крыжовник надо бы срочно обрезать, яблони и груши подкормить, чеснок, посаженный под зиму, хорошо бы укрыть.

Миновав огород и заглянув в парник (там на чахлых лианах висели последние огурцы-закорюки, а в самом углу алели перчики сорта «Огонек»), я пошел дальше, к баньке, выстроенной покойным тестем в лучших традициях «ропетовщины». Тут все вроде бы штатно: нижняя ступенька подгнила, но до весны продержится.

Я зашел внутрь, вдохнул запах березовых веников, достал из буфета большую жестянку: там, под слоем рассыпного черного чая, таилась коробочка с чудодейственными пилюлями «Елды-батыр», их с Алтая возит мне тамошний поэт, которого я изредка приглашаю в студию, вызывая зубовный скрежет у прочих виршеплетов. Снадобье из трав и корешков по секретному рецепту предков готовит его брат, шаман и индивидуальный предприниматель, живущий в урочище вдали от людей. Он расфасовывает изделия в красивые фирменные коробочки и рассылает по почте постоянным покупателям, озабоченным эректильной дисфункцией.

Я проглотил таблетку, запив вчерашним чаем. Этот природный афродизиак действует не сразу: сначала, часа через два, ты чувствуешь прилив сил, радость жизни, творческую энергию, что очень полезно, когда работаешь в кадре, и Роз-Мари в таких случаях говорит с одобрением: «Молодец, Сева, глаз горит! Влюбился, что ли?» И только часа через три-четыре по телу разливается томительная похоть, а еще позже кровь как бешеная наполняет пещеристое тело, обозначаемое в народной языковой практике словом из трех букв, украшающим заборы Отечества. Значит, к 15:30, прибыв к Славе на Русаковскую, буду как огурчик, точнее – длинноплодный огуречный гибрид.

Выйдя из бани, я направился к беседке, похожей на абрамцевский теремок. Это уже наше с Инь произведение, и с ним надо что-то делать: недавний тропический ураган, невиданный прежде в Подмосковье, отогнул и задрал железные листы крыши: набьется снег – пиши пропало. Потом, уговаривая себя не принимать случившееся близко к сердцу, я побрел на край участка, там ветер повалил соседскую осину на забор, который мы сладили только в прошлом году. Картина страшная: новенький штакетник разлетелся в щепу, прожилины из отличного бруска пополам! Да, по закону за эту сторону ограждения отвечаем мы, но ствол-то рухнул с территории Ямбовых. Однако заставить соседей вложиться в восстановительные работы – дело безнадежное. Сам-то Яша – мужик неплохой, и я, как могу, его поддерживаю, зато жена Елизавета за копейку удавится. Муж за глаза зовет ее Ильзой Кох или Бухенвальдской волчицей, подразумевая злобную эсэсовскую даму, делавшую абажуры из человеческой кожи.

## 9. Зрячая Фемида

Чтобы утешить сердце, я открыл калитку в лес: тропинка, петляя между деревьями, вела к речке Ирге, неширокой и неглубокой, но остудиться в жаркий день вполне достаточно. Неоднократно обитатели поселка пытались скинуться, чтобы построить плотину, превратив овраг за околицей в пруд, и всякий раз какие-нибудь жмоты отказывались вносить пай, надеясь проскочить дуриком, но следом охладевали и остальные. А ведь с появлением водоема ценность дачевладения резко возрастет. Нет у нашего народа здорового чувства наживы и рыночного мышления, хоть убей. Если бы не евреи, считает Шуринов, мы бы до сих пор жили в вялотекущем патриархальном благолепии.

Пошарив в траве, я нашел полдюжины молоденьких польских грибов, как раз на суп, они всегда появляются под раздвоенной березой в начале октября. Рыжая белочка юркнула по стволу, замерла, косясь на меня бусинками глаз, и молниеносно скрылась в ветвях, балансируя хвостиком, похожим на ершик для мытья бутылок. От сердца отлегло. Какое это счастье жить на природе, в «висячем золоте дубравы и серебре березняков»! (Заболоцкий.)

К тому времени, когда тесть умер, так и не добившись социальной справедливости, мой отец уже лежал на Домодедовском кладбище, что у черта на куличках, не доезжая до аэропорта. Знаменитый «ящик», где он проработал полжизни, дослужившись до заместителя начальника цеха, скукожился, ведь надобность в самонаводящихся ракетах отпала, казалось, навсегда: мир, дружба, жвачка… Производство ужали, людей валом увольняли или досрочно отправляли на заслуженный отдых. Батя особо не переживал, пенсия хорошая, сиди на природе или уди в Москве-реке рыбку.

Маму Катю, работавшую в ОТК на том же заводе, сократили, и она на время устроилась в химчистку рядом с домом на прием и выдачу заказов. Но как раз появились чудесные китайские пятновыводители, и клиентов почти не стало. Потом Егор Гайдар прохрюкал что-то про реформы, началась дикая инфляция, окрестное старичьё собирало пустые бутылки в скверах и рылось по помойкам – пенсии хватало на один поход в гастроном. Мы с Инь, конечно, помогали, но и нам приходилось туго. Родители, чтобы ни от кого не зависеть, брали у оптовиков корейскую «ангорку» – шапочки, береты, шарфы, перчатки – и продавали на огромной барахолке, в которую превратился Стадион имени Ленина, где когда-то мы болели за «Спартак». На зимних сквозняках отец простудился и вскоре умер от воспаления легких в больнице, куда я носил ему помимо бульона и соков препараты, прописанные врачом, включая аспирин: никаких лекарств, кроме марганцовки и зеленки, у докторов тогда не было, полная разруха в здравоохранении, как, впрочем, и везде.