Роман Максишко
Про любовь... под музыку Баха

Этот добрый дождь стучал по оконному стеклу, и вода стекала ручейками по жирной поверхности, и уличные фонари, и горящие окна соседних зданий, и фары проезжавших внизу машин плясали и расплывались по всему окну, а ручейки оставляли на стене причудливые и смешные древовидные блики и тени. Я лежал в кровати и курил. Это бесспорно дурная привычка, но мне было хорошо, тем более что шел дождь, и что гремело где-то вдалеке, и что она, моя милая, была сейчас со мной, так близко, как никогда. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. Она тоже была вся в тенях, менявших свои очертания на ее лбу, плечах и грудях, как в мультфильме, и мне было чертовски приятно лежать рядом и смотреть на нее.

Все время до сегодняшнего вечера стояла сумасшедшая жара. Асфальт плавился под ногами, и мокрые от пота люди неуклюже толкались в троллейбусах, и в тенистых скверах было душно и пыльно. Мы спасались в метро и в барах с кондиционерами, а вот сегодня, наконец, пошел дождь, и нам было хорошо вдвоем. Я слышал, что где-то там наверху накапливается электричество, и жара обязательно завершается грозой и дождем, но я ни черта не смыслю во всей этой фигне. Я нахватал кучу всевозможных сведений из разных областей, но толком ничего не знаю. Я знаю только одно, что сам того не желая, я полюбил эту девочку и сошел с ума, ей богу.

Она сидела и смотрела в окно, и лицо ее было таким необыкновенным, милым и смышленым, какие бывают только у детей. Она сидела, и губы ее, слегка припухшие от поцелуев, шевелились, как будто она шептала что-то на одной ей понятном беззвучном языке.

— Ты любишь дождь?

— Люблю, — она посмотрела на меня, и зрачки ее блуждали по моему лицу и наконец остановились на моих глазах, и столько нежности и простоты было в этом взгляде! — А ты?

— И я люблю, — я почувствовал, как мне трудно было говорить, потому что поднимавшаяся из глубин волна любви заставляла меня тяжело дышать, и тепло разливалось от этого по всему телу, и я благодарил Бога и совсем не сопротивлялся своей слабости, а может быть силе и величию, кто знает.

Она протянула руку и погладила меня по голове:

— Ты такой милый.

Я наклонил голову набок и зажал ее руку между плечом и щекой, стараясь поцеловать кончики ее пальцев.

— Я люблю дождь, — задыхаясь, тяжелым басом проговорил я. — И грозу тоже люблю… И тебя тоже.

Она улыбнулась.

— Я совсем не думала раньше, что ты такой хороший, — она положила вторую руку мне на плечо.

— Я тоже не думал об этом раньше.

— Почему люди боятся дождя?

— Не знаю. Наверное, потому, что они глупые и ничего не смыслят в жизни.

— Поэты говорят, что это плачет природа…

— Не слушай идиотов. Это Водолей проходит над землей и учит нас радоваться жизни вместе с дождем.

— Ты не любишь стихи?

— Не люблю. А ты?

— Я тоже не люблю. Но не все.

— А я еще не встречал хороших стихов, — я говорил и целовал ее руку одновременно, — Твои поэты только и умеют, что распускать слюни и обвешивать своими противными соплями мои любимые вещи.

Она засмеялась и тоже наклонила голову набок.

— Ты такой смешной…

— Я честный… И я люблю тебя.

— Ты хороший.

Это все ерунда. Я никогда не был хорошим, или это было слишком давно — в детстве. Но для нее я был хорошим, потому что она любила меня. Какой необъятной была ее любовь! Она отдавалась любви вся, честно, с головы до ног.

— Ты очень красиво куришь.

— Что?

— Я говорю, что ты очень красиво куришь, и дышишь так, что дым совсем не попадает на меня. Мне нравится, как ты куришь в постели. В этом что-то есть.

— Я еще и ванне курю.

— Ты милый, — она потянулась ко мне. Я быстро погасил сигарету, обнял ее, сильно прижав к себе. Она была нежным теплым комочком в моих руках и, чушь конечно, но мне захотелось задушить ее в своих объятиях, так сильно я ее любил.

Мы были знакомы всего несколько дней, но мне казалось, что все это вранье или наваждение, что я знаю ее уже сто лет, и что родинку на ее левой груди, которую я увидел только сегодня, я уже целовал сто лет назад. Всего несколько дней, елки-палки… И я действительно совсем не такой хороший, как ей казалось. Единственное, чем я мог бы гордиться — это честность. Ей богу, я очень редко вру. Даже шлюхам я никогда не говорил слов нежности и любви, потому что я их совсем не любил. И деньги я добывал, как мог, и жил, как хотел, и никого не слушал, кроме себя. Вот наглядный пример благородного чистокровного эгоизма, но зато я не бросал на ветер высоких слов о высоких идеалах. Как я ей скажу обо всем этом? Она ведь помешалась на любви и знать ничего не желает, но ведь все равно когда-нибудь узнает… Она помешалась… И я помешался.