Альберт Лашёв
Верните женщину

ВВЕДЕНИЕ. ПОЧЕМУ Я НАПИСАЛ ЭТУ КНИГУ.

Я не планировал её писать.

Она возникла сама — как неизбежное продолжение того расследования, которое я начал в «Величайшей подмене». Там я шёл за именем. За тем, как одного человека — живого, с родителями, с женой, с детьми, с конкретным городом и конкретной традицией — превратили в богословский конструкт. Как личность заменили функцией. Как имя убили — и поставили на его место титул.

Но чем глубже я шёл в этот материал, тем яснее становилось одно: за каждым уничтоженным именем стояло уничтоженное знание. И это знание почти всегда было связано с женщиной.

Марьям из Магдалы. Первая кто знала. Первая, кого стёрли.

Это и стало отправной точкой.

* * *

Я должен сразу сказать вам, кем я не являюсь.

Я не феминист — в том смысле, в котором это слово понимается сегодня. Я не религиовед и не теолог. Я не пишу о женщине как о жертве, которой нужно вернуть права.

Я расследую. Как это делал в предыдущих книгах. Иду за документами, за датами, за первоисточниками. Проверяю каждый тезис — и честно говорю, когда тезис не держится.

И это расследование привело меня к выводу, который я не ожидал сформулировать именно так:

Женщина — это канал прямого знания. Именно поэтому её три тысячи лет пытались закрыть.

Не из мизогинии. Из архитектурной необходимости. Любая система власти строится на монополии посредника — того, кто стоит между человеком и истиной. Женщина с её прямым каналом — с межполушарной интеграцией, с телесным знанием, с циклической архитектурой сознания — была живым опровержением этой монополии.

Она знала без разрешения.

Это и было её преступлением. Во все века. Во всех культурах.

* * *

Но эта книга не о преступлении.

Она о том, что канал не закрылся. Что Гарги, Марьям, Жанна, Порете, Вейль — это не исключения и не героини. Это доказательства того, что природу нельзя отменить декретом.

И она о том, что мужчина в этой истории — не виновник.

Он тоже потерял. Потерял встречу. Потерял союзника, который видит то, что он не видит. Потерял целостность, которую не найти в одиночку.

Нас не сделали разными. Нас развели в стороны. И это расстояние — не природа. Это результат трёх тысяч лет методичной работы.

Эта книга — о том, как эта работа делалась. И о том, что она не завершена — потому что то, что она пытается уничтожить, невозможно уничтожить до конца.

* * *

Одно личное слово — последнее в этом введении.

Мне повезло знать, что такое встреча двух каналов. Не как теорию — как ежедневный опыт. Именно поэтому я мог написать эту книгу не как исследователь, наблюдающий снаружи, а как человек, который знает изнутри то, о чём говорит.

Это знание не моё достижение. Это подарок.

И именно поэтому — когда я смотрю на то, что происходит с миллионами людей, которые этого подарка лишены не по своей вине — я не могу молчать.

«Верните женщину» — это не лозунг.

Это просьба вспомнить.

Альберт Лашёв

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Эта книга не о войне полов.

Не о том, что женщина лучше мужчины. Не о реванше, не о восстановлении баланса сил, не о новой иерархии взамен старой.

Она о другом.

Мужское и женское начало — это не два противника, которых столкнули лбами. Это две руки одного существа. Два полушария одного мозга. Два способа касаться одной и той же реальности — один через концентрацию, другой через проницаемость. Один через форму, другой через поток.

Шива и Шакти. Не борьба — танец.

Без Шакти Шива — труп. Но и Шакти без Шивы — огонь без очага. Энергия, которая не знает куда течь.

Гармония рождается только в их встрече.

Это знали в Дельфах. Это знали в Индии. Это знали на Руси у воды. Не как красивую метафору — как рабочий принцип бытия.

Всё, что произошло потом, — это не победа мужского над женским. Это разлучение. Принудительное, методичное, с пониманием зачем это делается.

Нас не сделали разными.

Нас развели в стороны.

И вся эта книга — о том, как это происходило. И о том, что было до того, как нас развели. Потому что только помня это — можно понять, что именно мы потеряли. И что именно можно вернуть.

ГЛАВА 1. СВОБОДНАЯ. ПУСТАЯ. ЗАБЫТАЯ.

Посмотри на неё.

Она голосует. Она руководит компанией. Она летит в космос. Она подписывает законы, возглавляет армии, получает Нобелевские премии. В её паспорте написано: равна. В её телефоне — приложения для медитации, карьерного роста и онлайн-терапии. У неё есть всё, что требовали для неё последние двести лет борьбы.

И при этом она не помнит кто она.

Не в смысле кризиса идентичности — это слишком мелко. В смысле более древнем и точном: она не помнит, что она умела. Какой силой обладала. Каким каналом являлась — не метафорически, а буквально — между миром видимым и тем, что за ним.

Это не ностальгия. Это не призыв вернуться на кухню. Это совсем другой разговор.

Это разговор о том, что было уничтожено — и как именно это делалось. Методично. Столетиями. С пониманием того, что именно уничтожается.

* * *

Есть вопрос, который задают редко, потому что ответ неудобен.

Если женщина действительно была слабее, глупее, менее способной — зачем тратить столько усилий на её подавление? Слабое не подавляют. Слабое просто не замечают.

Подавляют то, что опасно.

И на протяжении тысячелетий — до определённого момента в истории, который мы рассмотрим точно, — женщина была опасна именно потому, что обладала тем, что невозможно передать через институт, записать в устав, поставить под контроль иерархии.

Она знала напрямую.

Не через книгу. Не через посредника в рясе или мундире. Не через систему доказательств, выстроенную другими. Через то, что сегодня называют интуицией — и этим словом почти уничтожают, превращая великий инструмент познания в синоним женского каприза.

Но прежде, чем мы скажем, что такое этот канал — отметим важное. Эта книга не противопоставляет женщину мужчине. Она о двух разных способах касаться реальности. В темноте они неразличимы. Но когда приходит свет — каждый видит своё.

Когда женщина была дверью

В Дельфах, на склоне Парнаса, стоял храм. Над входом было написано: «Познай самого себя». Девятьсот лет подряд — девятьсот — к этому храму шли цари, полководцы, философы. Шли с самыми важными вопросами: начинать ли войну, куда вести флот, как устроить государство.

И отвечала им женщина.

Пифия. Она не была случайной. Она проходила подготовку, соблюдала ритуал, входила в изменённое состояние. Сохранилось более пятисот задокументированных высказываний оракула — это не религиозная декорация, это рабочий инструмент цивилизации.

Ликург, законодатель Спарты, использовал совет Пифии для фундаментальных реформ всего спартанского общества. Солон, архитектор афинской демократии, создал конституцию — суд присяжных, прогрессивный налог, прощение долгов — после консультации в Дельфах. Александр Македонский принял слова женщины как приговор судьбы — и пошёл покорять мир. Сократ построил всю свою философию, отвечая на вопрос Пифии о том, кто мудрее. Вся западная философия запущена словом женщины-оракула.

Ни один мужчина не занимал это место. Никогда. За девятьсот лет.

Не потому, что так решил какой-то совет античности. А потому что знали: этот канал работает именно так.

Полное зрение: почему именно женщина.

В Индии хранилось знание, которое объясняет это точнее всего.

Кали и Лакшми — не две разные богини. Это взаимодополняющие аспекты единой Шакти, воплощающие полноту космической энергии. Лакшми даёт процветание и питание, необходимые для жизни. Кали обеспечивает разрушение негативного и трансформацию, необходимую для духовной эволюции.

Одна видит рождение. Другая видит смерть. Обе — одно.

Без Шакти Шива — как труп: сознание без силы действовать. Мужское начало — структура, логика, форма. Женское начало — энергия, движение, жизнь. Уберите одно — остановится второе.

Но почему именно женщина видит оба полюса одновременно? Ответ пришёл из нейробиологии.

В 1976 году нейробиолог Сандра Вителсон опубликовала исследование: шестилетние мальчики при чтении используют одно полушарие, девочки того же возраста — оба полушария одновременно. Женский мозг имеет более толстое мозолистое тело — мост между полушариями — причём утолщение приходится на область языковых навыков.

Это повторили в 2013 году в Университете Пенсильвании — в одном из крупнейших исследований нейронных связей. Вывод: структура женского мозга демонстрирует большую межполушарную связность — большее взаимодействие между левым и правым полушариями. Эти связи способствуют интеграции аналитического режима левого полушария с пространственным и интуитивным режимом правого.

Проще говоря: мужской мозг лучше концентрируется на одной задаче. Женский мозг лучше видит целое. Одновременно держит логику и образ, факт и контекст, причину и последствие.

Именно это древние называли прямым знанием. Именно за это жрицы стояли там, где стояли.

Гарги в зале мудрецов

Прежде чем двигаться дальше — остановись. Сейчас ты прочитаешь вопросы, которые женщина задала в зале мудрецов три тысячи лет назад. Попробуй ответить. Не торопись.

Двор царя Джанаки. Великое собрание мудрецов Индии. Философский турнир — за право называться знающим Брахман. Мудрецы задавали вопросы один за другим, и каждый уходил молча. Никто не мог поставить Яджнявалкью в тупик.

Тогда поднялась женщина.

Её звали Гарги Вачакнави. Мудрецы сказали: «Спрашивай, Гарги».

Она начала с первого вопроса — простого на вид: «Яджнявалкья. На чём соткана вода?» Он ответил. Она спрашивала снова — поднимаясь всё выше: промежуточные миры, миры богов, миры Индры, миры Праджапати — каждый раз задавая один и тот же вопрос: «А это на чём соткано?»

Это не была игра в слова. Это был метод. Она тянула нить мироздания — назад, к самому основанию. Туда, где кончаются ответы и начинается настоящее знание.

Она попросила разрешения снова. И задала свой второй вопрос:

«Яджнявалкья. То, что выше неба и ниже земли, что между небом и землёй, что было, есть и будет — в чём это всё соткано?»

Один вопрос. Он охватывает всё время и всё пространство одновременно.

Яджнявалкья ответил: в Непреходящем. В том, что нельзя назвать ни горячим ни холодным, ни светлым ни тёмным. В Акшаре — основании всего.

Услышав этот ответ, Гарги обернулась к собранию мудрецов. И сказала: «Уважаемые брахманы. Вы можете считать себя счастливыми если уйдёте отсюда, просто отдав ему поклон. Никто не может победить Яджнявалкью в знании Атмана».

Она не проиграла. Она узнала — и объявила истину всему залу.

Три тысячи лет назад. До того, как кто-то решил, что женщина не человек.

Жрицы были везде.

Египет. Жрицы Хатхор, жрицы Исиды. Институт «Жена Бога» — реальная власть над Фивами, над казной, над жреческой вертикалью. Исида в египетском каноне — богиня тайного знания, хранительница того, что не произносится вслух.

Индия. Брахмавадини — женщины, знающие Брахман. Не изучающие. Не служащие тем, кто знает. Знающие сами.

Русь. Берегини. Волхвы. Женщины-хранительницы практического знания о циклах, травах, границах между мирами. После 988 года — целенаправленное уничтожение. Летописи сухо фиксируют: «избиша волхвов». Сколько из них были женщинами — летописи не уточняют. Это тоже ответ.

Видишь закономерность?

Египет. Греция. Индия. Русь. Разные боги, разные языки, разные тысячелетия. Но везде — одно и то же: женщина, как точка прямого контакта с тем, что нельзя контролировать через институт.

И везде — одно и то же происходит потом: институт приходит. И первое, что он делает — закрывает эту точку.

* * *

И здесь — одно важное отступление.

Православная церковь до сих пор запрещает женщине входить в храм во время менструации — именно в тот момент, когда её прямой канал работает с максимальной точностью. Это называют ритуальной нечистотой. Но это единственный момент, когда природа делает посредника видимо лишним.

ГЛАВА 2. МЕХАНИЗМ.

Власть не приходит с мечом в первую очередь.

Она приходит со словом.

Точнее — с переопределением слова. Тихо, методично, на латыни, в зале, где сидят только мужчины. И к тому моменту, когда кто-то замечает, что произошло — новое значение уже вросло в язык, в молитву, в закон, в голову каждого ребёнка, который учится говорить.

Именно это случилось с женщиной.

Не в один день. Не по одному решению. Но с пониманием того, что делается — и зачем.

585 год. Слово

,

как оружие

Бургундия. Город Макон. Собирается церковный собор.

Среди епископов встаёт один и задаёт вопрос. Не богословский. Лингвистический — и именно поэтому самый опасный из всех возможных.

Он спрашивает: может ли латинское слово homo — человек — применяться к женщине?

Зал обсуждает это всерьёз.

Григорий Турский — епископ, историк, очевидец — записывает эту сцену в «Истории франков». Документ существует. Дебаты существовали. Вопрос был поставлен, рассмотрен и в итоге разрешён в пользу женщин — через ссылки на Евангелие, где слово homo применяется к Деве Марии.

Но остановись на секунду.

Не на ответе. На самом вопросе.

Собрание образованных людей, епископов, знатоков текстов и законов — всерьёз обсуждало является ли женщина человеком. Это не тёмное Средневековье в карикатурном смысле. Это 585 год, через два с половиной века после того, как христианство стало государственной религией Рима.

И вопрос этот не возник сам по себе. Он был подготовлен. Инструментами, которые были запущены раньше.

325 год. Никея. Архитектура без женщин

Двести шестьдесят лет до Макона. Малая Азия, город Никея. Константин собирает первый Вселенский собор.

Официально — для решения теологического спора об Арии. На деле — для создания единой институциональной архитектуры христианства.

На соборе присутствует около трёхсот епископов. Все мужчины. Принимается двадцать канонов. Семь из них посвящены исключительно жизни мужского духовенства.

Язык собора и его терминология могут быть охарактеризованы как преимущественно мужские — как в своём авторитарном стиле, так и в исключительно мужской терминологии применительно к Богу.

Это не случайность. Это выбор.

До Никеи в христианских общинах женщины занимали реальные позиции. Были диаконисы — рукоположенные, с возложением рук, с литургическими функциями. В конце четвёртого века сорок женщин-диаконов служили в Святой Софии в Константинополе. Это задокументировано.

После Никеи начинается тихое, последовательное сужение. Рукоположение диакониса оспаривается. Их функции ограничиваются. Их статус переводится из духовного в административный. Из административного — в декоративный.

Не за одно поколение. За несколько. Но неуклонно.

Аристотель возвращается.

Аристотель, которого чтил храм женщины-оракула, стал — через шестьсот лет после своей смерти — главным теологическим инструментом той самой системы, которая этот храм закрыла.

Фома Аквинский в «Сумме теологии» (1265–1274) строит всю схоластическую теологию на аристотелевском фундаменте. И берёт оттуда вот это — из «Политики» Аристотеля:

«Женщина есть недоделанный мужчина» — mas occasionatus.

Именно против этого вывода шла Гарги в зал мудрецов.

Именно это опровергала Пифия — девятьсот лет подряд, просто существуя и отвечая точнее всех.

Именно это делало каждую женщину с прямым каналом — еретичкой. Не потому, что она верила не в то. А потому, что она знала без разрешения.

Что было поставлено на карту.

Система не могла позволить себе женщину с прямым знанием по одной простой причине: она разрушала монополию посредника.

Если Пифия права — зачем жрец?

Если Гарги видит основание мироздания — зачем схоласт?

Если женщина слышит Бога напрямую — зачем церковь?

Вопрос не в богословии. Вопрос в экономике власти.

И ответ на этот вопрос церковь давала не декретами — а постепенным, методичным переопределением того, кто является человеком, кто является субъектом знания, кто имеет право на прямой контакт с реальностью.

Это и есть механизм.

Не костёр. Костёр — это конец, финальный аргумент, когда все остальные уже отработали. Механизм — это то, что происходит до костра. Тихо, на латыни, в залах, где принимаются решения, которые потом называют каноническим правом.

ГЛАВА 3. ТА, КОТОРАЯ ЗНАЛА.

Есть два способа стоять рядом с человеком в самый важный момент его жизни.

Первый — из любви и страха. Не отпускать. Быть рядом до конца. Видеть своими глазами.

Второй — из знания. Уйти заранее. Действовать по плану. Доверять не чувству, а пониманию замысла целиком.

Церковь выбрала первый образ и приписала его ей. Поставила её у подножия столба — плачущей, беспомощной, свидетелем трагедии.

Это была ложь. Тонкая, почти незаметная. Но именно она уничтожила то, что было на самом деле.

Потому что на самом деле её там не было.

Октябрь. Она ушла до того.

Казнь в Византии произошла в марте.

Марьям из Магдалы покинула город в октябре предыдущего года. За пять месяцев до этого. Не в панике, не под угрозой ареста, не спасаясь бегством в ночи.

Она ушла по плану.

Операция по спасению готовилась месяцами. Каждый участник знал свою роль и свой момент. Иосиф Аримафейский — логистику и гробницу-лечебницу. Иоанн — присутствие у столба как свидетель. И она — своё.

Беременная женщина с детьми у подножия столба — это риск для всей операции. Её уход в октябре был не слабостью и не отступлением. Это было её частью плана.

Она знала, что будет. Не догадывалась — знала. Знала, что он выживет. Знала маршрут. Знала берег куда плыть. Знала людей, которые будут ждать.

И именно это знание — не слепая вера, не эмоциональная преданность, а точное понимание замысла от начала до конца — делает её тем, чем она была.

Не свидетелем трагедии.

Хранительницей продолжения.

Koinonos

В 1945 году крестьянин разбил мотыгой глиняный кувшин в египетской земле. Внутри оказались кожаные переплёты, пролежавшие там полторы тысячи лет. Пятьдесят два текста — те, которые не прошли фильтр Евсевия, не были включены в канон.

Среди них — Евангелие от Филиппа. И в нём — одно слово, которое объясняет всё.

Koinonos.

Греческое слово, перешедшее в коптский текст. Оно не означает «возлюбленная». Не «ученица». Не «последовательница». Слово стоит в мужском роде. Оно означает alter ego — второе я. Тот, кто видит то же, что ты — но другими глазами.

Трое путешествовали с ним постоянно — его мать, её сестра и Марьям из Магдалы. Из двенадцати учеников ни один не удостоился этого слова. Ни один не был назван alter ego. Это слово — только для неё.

Ученики замечали это и спрашивали: «Почему ты любишь её больше, чем всех нас?»

Ответ — один из самых точных образов во всей гностической литературе:

«Почему я не люблю вас так как её? Если слепой и зрячий оба сидят в темноте — между ними нет разницы. Но когда приходит свет — зрячий увидит свет, а слепой останется в темноте».

Остановись на этом образе. Не умнее. Не лучше. В темноте — все равны. Разница проявляется только когда приходит свет.

Она видит в свете. Это и есть koinonos.

Встреча как модель.

Евангелие от Филиппа описывает таинство брачного чертога как воссоединение разделённых мужского и женского начал. Не союз тел — духовный союз. Два способа касаться реальности встречаются и рождают нечто третье. То, чего нет в каждом из них по отдельности.

Для гностиков дополнительность между женщиной и мужчиной была той же природы, что связывает человека с Богом.

Запомни эту фразу. Она — сердце того, что было уничтожено.

Не просто роль женщины. Не просто её права. Была уничтожена модель встречи. Образец того, как два разных канала знания могут существовать рядом — не в иерархии, а в союзе.

Что сделали с её образом.

591 год. Рим. Папа Григорий Великий произносит проповедь.

В этой проповеди он впервые объединяет три разных женских образа из Евангелий в одну фигуру. Безымянную грешницу, которая омыла ноги слезами. Марию из Вифании. И Марью из Магдалы.

Три разных человека — один образ. Блудница. Раскаявшаяся. Та, кто была низко и поднялась через покаяние.

Это не богословская ошибка. Это хирургическая операция.

Одной проповедью с амвона — без собора, без голосования, без декрета — koinonos была превращена в грешницу. Alter ego — в объект милосердия. Хранительница прямого знания — в символ женской слабости и необходимости мужского прощения.

Церковь исправила эту «ошибку» официально только в 1969 году. Через почти четырнадцать веков.

Но к тому моменту образ уже был вживлён в сознание полутора миллиардов людей. Четырнадцать веков — это не срок ошибки. Это срок намерения.