# Всего одно лето

Элеанор Ригби

Дасиль ненавидит Тьяго всем сердцем.

Для Тьяго Дасиль – худший кошмар во плоти.

Не стоит лезть в их конфликт, если не хотите, чтобы каникулы закончились катастрофой.

Айрам, брат Дасиль и лучший друг Тьяго, уже пять лет терпит бесконечные споры и скандалы.

Мечтая о тихом летнем отдыхе, он решает все взять в свои руки. Даже если придется заставить их поверить, что они тайно влюблены друг в друга.

Теперь Дасиль окончательно запуталась. А Тьяго, кажется, начинает что-то понимать.

И СКОЛЬКО ПРАВДЫ СКРЫВАЕТСЯ ЗА БЕЗОБИДНОЙ ЛОЖЬЮ?

Печатается с разрешения Penguin Random House Grupo Editorial, S.A.U. и агентства Nova Littera SIA


Русификация обложки Елены Лазаревой


© 2022, Eleanor Rigby

© 2022, Penguin Random House Grupo Editorial, S. A. U.

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

> Для Лу, единственного человека, по вине которого я полностью, безоговорочно и бесповоротно влюбилась в Тенерифе. Без тебя не было бы ни этой книги, ни моей победы над страхом перед самолетами


## Глава 1. К северу через северо-запад. Тиаго

Мои бедные бедра втиснуты в худшее место, которое только может быть, когда садишься в самолет Binter, – прямо рядом с двигателем. Передо мной парочка голубков предается ласкам, а по правую сторону от меня спит какой-то парень, перебравший с алкоголем. Наверняка он страдает от аэрофобии и представляет себя эдакой версией Миленди[1], дабы пережить этот полет, хотя, думаю, даже музыкальный король запятнал бы свои трусы, если бы летал на этих алюминиевых самолетах. Будто и этого мало, у меня не перестают копиться сообщения от Селии в облаке уведомлений на экране телефона, который уже настолько растрескался от бесчисленных падений, что кажется, будто его используют в качестве разделочной доски.

Честно говоря, мне сейчас приходит в голову единственное, что куда страшнее прочего, – а именно то, что меня ждет по прибытии на Тенерифе. Или, будет точнее сказать, та, кто меня ждет.

– Мой мальчик.

Вот и стюардесса с улыбкой на лице предлагает мне оружие для выживания в этом полете: пластиковый стакан воды и шоколадку Tirma. Я вежливо принимаю их, но кто-то должен сказать сотрудникам Binter, что для такой пытки гораздо больше подошли бы шот Jägermeister и печенька с цианидом – так, на всякий случай.

Или пуля в ногу.

За неимением под рукой ничего получше для того, чтобы отвлечься от неминуемой смерти, которая нас ждет в случае аварийной посадки, я опустошаю стакан и откусываю кусочек от шоколадки. Так экипаж просит прощения за то, что везет тебя в аэропорт Лос-Родеос, загнав при этом в смертельную ловушку.

Если сдохнешь – ну хотя бы не на голодный желудок. Ты еще жаловаться вздумал, а, парень?

Мне ненавистен маршрут, который Айрам всегда заставляет меня проделывать: из Мадрида на Гран-Канарию, чтобы пересечься с его друзьями, которые учатся там, а затем с Гран-Канарии на Тенерифе.

Голос Лейри доносится с переднего кресла одновременно с щелчком ремня, который она наверняка застегивает дрожащими пальцами.

– По правде говоря, даже немного нервничаю.

Эта пассажирка в кресле 23B, также известная как девушка моего лучшего друга, зубрила с пятого курса медицинского факультета, родом из Памплона[2]. Тот, кто пользуется прелестями Лейри – такими, как ее параметры 90/60/90 или глаза, подобные тем, что у куклы Нэнси, – сидит прямо рядом с ней. Помимо того что Айрам – тот еще счастливчик, он к тому же еще и отчаянный смельчак, ну либо настоящий канарец. Только истинный любитель путешествий с Binter мог отказаться от приятной 45-минутной прогулки на пароме в пользу неконтролируемого полета над Атлантикой.

Хотя, если честно, паромы тоже далеко не яхта Билла Гейтса.

– Они тебя полюбят, – обещает Айрам, крепко сжимая ее руку. – Признаю, моя семья весьма своеобразная. Тебе придется набраться терпения, но они порядочные.

– По крайней мере, большинство из них, – добавляю я вполголоса. – Бизнес с бунгало, которым владеет твой отец в Адехе, таковым назвать сложно.

Как и его брак. Сомневаюсь, будто на острове есть хоть одна душа, которая не в курсе, что он сейчас спит с аспиранткой из Университета Ла-Лагуны. Даже его дети, одна из которых, кстати, учится там же. «Та самая», кто, надеюсь, останется в северной части острова, заперевшись в своей студенческой квартире. Подальше от меня, насколько это возможно, чтобы избежать падения в Атлантический океан.

Хотя… А что, если бы она упала в Атлантический океан?

– Но мы вряд ли будем часто видеться с отцом. Сейчас туристический сезон в самом разгаре, и он днями напролет в разъездах, следит, чтобы все шло как по маслу.

– Значит, будем проводить время с его мамой, Хименой. – Я опираюсь локтями на их кресла и заглядываю с хитрой ухмылкой, которую Айрам мгновенно окидывает осуждающим взглядом. «Не провоцируй меня, я тебя знаю», – читается в его глазах. – Ничего страшного не случится, если будешь держать свой кошелек при себе. Единственное, что Химена любит больше, чем играть в покер, – это натравливать домочадцев друг на друга, вытягивая из них последние копейки.

Лейри, замешкавшись, смотрит на Айрама.

– Кстати, я тут вспомнила. Ты же говорил, что твоя мама немного увлекается азартными играми?

«Немного»? Да она фанатка покера, язычница, поклоняющаяся картам. Не назвал бы ее лудоманкой, поскольку она воспринимает выигрыши куда более серьезно, нежели свою работу. Хотя нет, ее работу и так никто всерьез не воспринимает. Несмотря на то что у нее были небольшие роли в паре венесуэльских теленовелл – ведь она удочеренная Орамас, – ее талант… мягко говоря, сомнителен. За исключением случаев, когда она блефует в покере. За это она, кстати, могла бы получить «Оскар».

– Ты не волнуйся, – спешит успокоить Айрам. – Просто скажешь ей, что у тебя в кошельке всего пять-десять евро и ты не можешь больше ставить, поддайся ей, и дело с концом.

Точно, ведь так и нужно делать. Подкармливать монстра, подливать масло в огонь.

– К тому же с нами будет моя бабушка. Это немного приведет ее в чувство. Моя мама уважает бабушку прямо как самого Бога.

– С нетерпением жду встречи с твоей бабушкой, – признается Лейри, наверное представляя в это время свою собственную. – Она наверняка просто душка.

Очевидно, Лейри еще не довелось столкнуться с бабушкой с острова Гомера. Уже предвкушаю ее лицо, когда она попытается ее поцеловать, а Канделария схватит ее за косу и скажет, что «подобное у них в доме не практикуется». У них в доме привыкли к холодному закону, играм в молчанку и допросам с пристрастием, однако последнее применяется только в экстренных случаях, когда ее десерты волшебным образом исчезают.

– Просто душка, ага, в лучших традициях Гомера… – добавляю тихим голосом.

Айрам предупреждает меня взглядом еще раз, и это уже четырнадцатая его просьба за этот рейс.

Каким-то образом, непонятным мне, он надеется успешно познакомить Лейри со своей семьей, вопреки всякой вероятности того, что она станет его женой, будучи университетской девушкой. И это не мои слова, а статистика (хотя, по-моему, я достаточно компетентен в вопросах, касающихся лучшего для моего друга). Девушка, с которой встречаешься в восемнадцать, – это девушка, с которой встречаешься в восемнадцать, а не мать твоих детей. У подобных парочек нет будущего.

Что меня удивляет еще больше? Он словно хочет скрыть, что его семья будет без остановки сводить Лейри с ума на протяжении всех праздников. Никогда не испытывал мук совести за чужую пару, но если уж и пришлось бы, то точно не стал бы указывать ей на минное поле и уверять, что все будет хорошо.

Айрам не из тех, кто расчищает путь. Кажется, он уверен: Лейри достаточно сильная, чтобы это выдержать, насчет чего у меня есть серьезные сомнения. Лейри кажется, будто ей все по плечу, ведь она выбралась из своего Наваррского городка, мечтая учиться в столице, но есть кое-что, к чему даже Мадрид не способен подготовить.

И это бабушка с Гомера, как я уже говорил.

– С кем мне доведется еще познакомиться?

Она пока не подозревает, что чем больше спрашивает, тем больше закапывает себя.

– С моим дедушкой Мануэлем.

– А чем он занимался?

Этот вопрос позволяет Айраму перевести дух. Временна́я форма подобрана идеально – она дает возможность честно ответить, что тот и делает:

– Он занимался строительством самых эксклюзивных отелей в районе Лос-Кристианос.

Спроси она его, кем он работал или чем занимался позже, ответить студентке меда с ее строгими стандартами было бы куда сложнее.

Не имею ничего против Менсея Гуанчи Мануэля Орамаса, Истинного Сына Вулкана, впрочем, как и режиссер документальных фильмов на канале La 2, ведь он посчитал его идеальным кандидатом, чтобы облачить в набедренную повязку и заставить рассуждать о канарских аборигенах. С ним что-то приключилось, поскольку он исчез, планируя воздать почести богине Чаксиракси на Виргинских островах, а затем вернулся с гангреной на ноге – ведь он ни разу не удосужился заглянуть в больницу после того, как его искусал рой разъяренных пчел.

Но дедушка Мануэль – мужик что надо, и не сомневаюсь, что он поделится с Лейри своей обширной мудростью о племени гуанчи, а ее у него хоть отбавляй.

– Также будет мой дядя Хайме, вечный холостяк, – размышляет Айрам вслух. – Каждое лето он привозит новую женщину, и каждая оказывается страннее предыдущей.

Про дядю Хайме мне сказать нечего. Разве что в старости хочется быть таким же, как он.

– А еще моя тетя Хана. Она фанатка гороскопов… Впрочем, не только их. Она подхватывает вообще все духовные течения, которые появляются. В основном потому, что ее подруга в это все вовлечена и заражает ее своими хобби.

– Тетя Хана сейчас в той самой юношеской фазе, когда люди впитывают все, что видят, – осторожно добавляю я.

– А еще будет девочка, которая появилась у них пару лет назад, Маргарита…

– Это та, про которую ты говорил, что она единственная женщина, на чьи сообщения Тиаго всегда отвечает? – Лейри бросает на меня лукавый взгляд.

– Я всегда отвечаю на сообщения.

– Да, но как ибупрофен: раз в восемь часов. Не раньше – вдруг инсульт случится.

– Это неправда.

Лейри приподнимает брови – те самые брови, которые выдают, что она вовсе не натуральная блондинка.

– Может, позвоним Селии и спросим?

– Селией займусь я сам, дорогая. И если она продолжает писать мне – значит, ее не так уж беспокоит моя периодическая задержка с ответами. – Показываю ей экран своего телефона, Лейри с усмешкой смотрит на трещины.

– Как этот хлам вообще еще работает? В любом случае уверена, что у нее есть проблемы, Тиаго, некоторые женщины просто не умеют вовремя остановиться.

Затем она поворачивается к своему парню, протягивает ему руку и тот с воодушевлением берет ее.

– Мне кажется очень милым, что у тебя такая большая семья. А еще милее, что ты позволяешь нам с Тиаго стать ее частью.

Она в восторге оттого, что сможет угодить в пасть льва, познакомиться с сумасшедшей, но безумно веселой семьей, с которой моему другу так повезло. Я ее понимаю. Я сам встал бы перед пулей ради каждого из них.

– Тиаго – уже давно ее часть. – Карие глаза Айрама ищут мои. – Сколько летних и Рождественских каникул ты провел с нами?

– Недостаточно, чтобы привыкнуть к Binter. Все? Ты закончил с описаниями? – И без того ясно, что он приберег самое интересное на потом. Или наша звезда вечеринки в этом году не соизволит почтить нас своим присутствием?

Я спрашиваю это, безразлично глядя в окно. Не хватало еще, чтобы кто-то подумал, будто мне это хоть немного важно.

Самолет начал движение по взлетной полосе, готовясь взмыть в небо. Единственное, что меня утешает, – если разобьемся, мне не придется с ней встречаться.

– Что ты подразумеваешь под «приберег самое интересное»?.. Ах, понятно! – Айрам качает головой, раздраженный этим намеком. Но нервирует его не то, что упомянули ее, ведь он любит свою «звезду вечеринки» до беспамятства. Его бесит то, что ее упомянул именно я.

– Да, конечно, моя сестра Да тоже там будет.

– Твоя сестра Да! Как же мне хочется с ней познакомиться! – Нежная улыбка Лейри превращается в довольную, а может, даже немного озорную. Мне даже кажется, что она хитро смотрит на меня.

– Особенно после того, как ты рассказал, что она единственный человек, способный вывести Тиаго из себя.

– Моя сестра – прелесть, – защищается Айрам.

– Среди змей, – добавляю я.

– Ты несправедлив! И просто постоянно говоришь о ней гадости. Она тебе сразу понравится. Да очень энергичная, невероятно смешная и готовит лучший уругвайский десерт на Канарах.

– Уругвайское полвито – это тот самый знаменитый десерт? Я не особо люблю сладкое.

– Очень жаль, – с драматизмом вздыхаю я, – ведь это значит, что ты не сможешь насладиться единственным плюсом в общении с Дасиль.

– Не начинай, – предупреждает Айрам, приподнимая брови. Я поднимаю руки в знак капитуляции.

– И не собирался – ведь если начну, то уже не остановлюсь.

– Мне интереснее твое мнение, – вмешивается Лейри. – Понятно, что родной брат расплывется в комплиментах. Но что думает названый брат?

Что я думаю? Думаю, что Дасиль – это то самое гнилое яблочко, которое портит весь фруктовый ящик, та, по чьей вине мои идеальные летние каникулы в окружении людей, с которыми невозможно заскучать, никогда не бывают по-настоящему идеальными, потому что мне приходится терпеть ее выходки.

Говорят, ее имя связано с легендой о принцессе Дасиль, но единственное, что в ней от принцессы, – это эгоцентризм и непостоянство. Если бы Дасиль принадлежала к настоящей монархии, я бы вступил в анархистский союз. И слава богу, что она всего лишь простолюдинка, ведь окажись у нее хоть капля власти, мы бы жили в диктатуре на хлебе, воде и вареных яйцах. Или, что еще хуже, в авокадо-диктатуре – ведь это ее любимая еда.

Как вообще можно быть столь ярой фанаткой авокадо?

– Если бы мы действительно оказались родственниками, наша история была бы историей Каина и Авеля.

Лейри приподнимает брови.

– Кто бы кого убил?

Мне даже не нужно думать над ответом.

– Она – меня. И ей хватило бы для этого просто язычка от консервной банки.

– И тебя это удивило бы? – фыркает Айрам. – Напомню, что ты испортил ей свидание, взяв ее телефон и отправив от ее имени кучу гадостей.

– Только потому, что она сделала фото топлес и отправила его моей тогдашней девушке, – продолжаю рассказывать Лейри, единственному человеку в этом квадрате, который способен оценить ситуацию объективно. – Причем написала Селии так, будто просто ошиблась и на самом деле хотела отправить эту фоточку в мой мужской групповой чат.

Лейри кивает мне в знак победы.

– Ты выглядел одновременно и как изменщик, и как мерзавец.

– Именно.

– Почему бы тебе не рассказать всю историю? – восклицает Айрам. – Это же ты первым начал подбрасывать ей мертвых тараканов в комнату, зная, что она их боится до смерти!

– Ты серьезно сейчас будешь ее защищать после такой дешевой выходки?

– Тиаго, у меня есть тысяча причин защищать ее. Радуйся, что я начал с тараканов.

– Ладно, но мне не сложно кинуть ответку. Сходу напоминаю, что на день рождения твоей бабушки Дасиль поручили сказать мне, чтобы я забрал торт. Она мне не передала это сообщение, дабы я выглядел идиотом, а еще заодно испортила праздник Канделарии.

А этого я ей никогда не прощу, потому что Канделария заслуживает только лучшего.

Айраму не остается ничего, кроме как замолчать.

– Весь праздник обернулся катастрофой только потому, что Дасиль не захотела, чтобы мне поручили столь благородную миссию, – продолжаю я, глядя на Лейри. – Хотя, как по мне, все дело в банальной ревности. Но кто бы ей вообще что-то поручил, если у нее ноги как у утки, руки-крюки и язык без костей? Если бы ей доверили принести торт, она бы умудрилась уронить его с обеих сторон сразу, да еще и сделала бы так, что кондитер в итоге подал бы на нее в суд.

Лейри разражается смехом.

– Серьезно?

– Не знаю как, но клянусь, она бы этого добилась.

– Вот что происходит, когда ты годами портишь человеку жизнь, – настаивает Айрам. – Он начинает посвящать свое время разработке плана мести. Ты что, думал, это пройдет без последствий? Ты все лето оставлял ее без полотенца, одежды и телефона в душе возле бассейна, и ей приходилось ждать темноты, чтобы выйти, дабы ее никто не увидел!

– Это ничто по сравнению с тем, что она не передала мне важный звонок из Мадридского университета Комплутенсе и соврала, что «я не заинтересован в стипендии». Из-за нее я чуть было не потерял возможность поступить в магистратуру, – рассказываю я Лейри, изображая щенячьи глазки. – Пришлось потом унижаться в приемной комиссии несколько дней, доказывая, что это недоразумение.

– Боже мой, – шепчет Лейри. – Кажется, мне стоит взять Дасиль в союзники.

– Не знаю… Ты хочешь вступить в альянс с державами Оси? Ведь ничего хорошего из нацистской Германии не вышло. А ее единственная наследница – еще хуже.

Айрам выбирает момент, когда стюардессы начинают свой ритуальный танец с жилетом капитана Pescanova[3], чтобы окончательно потерять терпение. Он встает, упирается в спинку кресла и ставит мне последний, крайне серьезный ультиматум – от этого взгляда у меня даже мурашки пошли по коже.

– Моя сестра, может быть, и с характером, но она мягкая как шелк, если ты не стоишь у нее на пути.

– Я тоже душка, если мне не действуют на нервы.

– Тогда просто не высовывай нос, и она к тебе не прикоснется.

– Ты так думаешь? – Я качаю головой. – Мотыльки летят на свет, а Дасиль – на тьму. Все ее дороги ведут к тому, чтобы испортить мне жизнь.

– Все не так уж и плохо, – пытается успокоить меня Лейри.

Я театрально закатываю глаза.

– Лейри, ты видела ту картину Гойи? «Сатурн, пожирающий своего сына». Так вот, Дасиль…

– Даже не вздумай намекать на это, – предупреждает меня Айрам.

– Эй, не моя вина, что твоя сестра делает Халка похожим на кота в коме.

Лейри начинает хихикать, но Айрам, которому совсем не до шуток, когда речь заходит о Дасиль, бросает на нее такой взгляд, что тут же сбивает весь ее настрой.

– Чувак, я не собираюсь снова это обсуждать. Не придавай этому такого значения, ладно? – Он делает вид, что просит, но на деле отдает приказ, не подлежащий обсуждению. – Если ты ее не трогаешь – она тебя тоже не тронет.

Я обдумываю эту возможность, воскрешая в памяти образ Дасиль.

Девчонка в кедах с чертами сахаравийки, с африканскими косами, как у горгоны, и кожей, унаследованной от ее матери-метиски. Высокая, ее лицо усыпано веснушками, а в ушах дырок не меньше, чем в ее душе. Это ходячая гремучая смесь нервов, которая никогда не надевает одинаковые носки и носит накрашенные ногти до тех пор, пока лак не облупится.

Готка с черными волосами, которая сочетает свои чокеры и сетчатые колготки а-ля Уэнсдэй Аддамс с медальоном Девы Канделарии и самыми странными амулетами, какие только можно себе вообразить.

Она не верит ни в Бога, ни в смерть, потому что сама втрое мощнее любой природной стихии, но при этом вечно их упоминает во всех своих проклятиях.

Такая вот Дасиль, в двух словах. Мне даже смешно представить ее спокойной и говорящей со мной как нормальный человек.

– Дасиль никогда в жизни не знала, что такое покой. Если она встретит далай-ламу на улице, то точно врежет ему по яйцам, уж в этом я уверен.

– Это вообще не тема разговора и даже не суть. Если я тебе хоть чуть-чуть дорог, – он делает паузу, – то в эти каникулы ты постараешься, чтобы у нас были мир и покой. Я хочу, чтобы с Лейри все прошло гладко, и очень сомневаюсь, что это возможно в случае, если вы с Дасиль будете варить самодельные бомбы на кухне или топить друг друга в бассейне.

– А ты уже сказал это ей? Это же она вырубила меня во время водного поло!

Никогда не забуду ее зловещую ухмылку, когда она заявила, что «это было случайно», хотя могла бы набрать двадцать очков, даже если бы била с другого конца бассейна и с закрытыми глазами.

Единственное ее достоинство, которое я готов признать.

– Да, с ней у меня тоже будет этот разговор.

– Ну, логично, что ты начал с меня, а не с Дасиль. – Я бросаю невинный взгляд на Лейри. – К ней ведь не применишь правило «леди вперед», – замечаю я с притворной наивностью, – потому что если уж она и похожа на какую-то леди (в чем я сомневаюсь), то только на железную.

– Вы знали, что Маргарет Тэтчер посвятили такую милую песенку, как How Does It Feel (To Be the Mother of a Thousand Dead)[4]? – Я скрещиваю руки на груди. – А после ее смерти резко возросли прослушивания не менее очаровательного трека – Ding-Dong! The Witch Is Dead?[5]

Разумеется, моя ведьма, железная леди – или называйте ее как угодно – жива. Причем настолько жива, что переживет нас всех.

Меня в первую очередь.

– Дасиль не заслуживает меньшего. – Драматично прижимаю руку к груди, показывая, что говорю от чистого сердца.

– Боже, Тиаго, – смеется Лейри. – Эта девчонка тебя вдохновляет. Не в хорошем смысле, это точно, но отрицать, что она пробуждает в тебе творческий порыв, просто невозможно.

– Тиаго, – вмешивается Айрам, – я говорю серьезно.

– Это не первый раз, когда он меня предупреждает, что-то вроде вводной лекции перед входом в дом Орамасов. Как инструкции стюардов на случай экстренной ситуации – повторяется каждый раз, когда я сажусь на этот самолет. – Поворачиваюсь к Лейри, которую явно веселит вся эта история про войну между мной и Дасиль, она слушает с неподдельным любопытством. – Сколько себя помню, Айрам на коленях умолял меня сделать вид, будто Дасиль не существует. Он просто не понимает, что я бы с радостью это сделал… но нельзя игнорировать само воплощение зла.

– Тиаго, – повторяет Айрам убийственным голосом, – ты рискуешь тем, что она разобьет тебе голову.

Я поднимаю руки в жесте капитуляции. И если я сдаюсь, то не потому что мне страшно, а потому что в этот раз все по-другому. Сейчас действительно важно – даже критично, – чтобы мы с Дасиль вели себя как взрослые.

На кону его отношения с Лейри, а Айрам не какой-нибудь беспечный парень, который воспринимает отношения как способ весело провести время. Он берет на себя ответственность, относится к жизни со всей серьезностью, какой не хватает его родным, – и именно поэтому стал и связующим звеном семьи, и ее белой вороной одновременно.

И он хочет, чтобы мы делали то же самое.

Однако все не так просто.

Если говорят, что взмах крыла бабочки способен вызвать ураган на другом конце света, то клянусь богом, что истерики, которые Дасиль закатывает из-за меня, вполне могут быть причиной вечных вооруженных конфликтов на Востоке.

Мы с ней не просто цепляем в этот хаос окружающих – мы заставляем их встать на чью-то сторону и потом разгребать последствия.

Айрам не хочет, чтобы Лейри пришлось выбрасывать в мусор полсервиза, разлетевшегося во время очередной нашей перепалки.

Я его понимаю. И только потому, что для моего друга это действительно важно, а не потому, что я боюсь оказаться рядом с разъяренной Дасиль – ведь уже и так привык к этой старой доброй традиции портить друг другу каникулы, – я готов постараться.

– Я говорю серьезно, – подытоживает он с непоколебимой уверенностью. – Если вы снова устроите одну из своих разборок, я за себя не отвечаю.

Прекрасно понимаю, что это значит, и даже в свои самые безумные дни Дасиль не способна нагнать столько ужаса, сколько Айрам Орамас в гневе.

Теперь, когда все прояснилось, мой друг переплетает пальцы со своей девушкой и наслаждается взлетом.

Пусть наслаждается, потому что это будет последний раз. А я закрываю глаза, крепко вцепившись в подлокотники. На мгновение исчезает весь тот панический страх, который охватывает меня каждый раз, когда оказываюсь в каком-то транспортном средстве.

Остаемся только я, моя клятва не вставлять палки в колеса Айраму и мое абсолютное понимание того, что, независимо от исхода этого перелета – выживу я или сдохну, мой конечный пункт назначения все равно будет – ад.

И если мне дадут выбрать, какой именно ад, – я предпочту сладкие объятия смерти, нежели обманчиво гостеприимную встречу девчонки в кедах.

Хотя бы в библейском аду меня не будет поджидать Дасиль.

## Глава 2. Слово на букву «Д»: Дасиль или дьявол? Дасиль

– Дасиль, ты уверена, что Тиаго в этом году не приедет домой?

Все взгляды путешественниц – тети Ханы, ее подруги Сальмы и Мадай – с подозрением устремляются на меня. Я же нагло поворачиваю голову к окну, в которое врывается свежий ветер Ла-Лагуны, и пожимаю плечами, будто этот разговор меня вовсе не касается.

А все потому, что «этот разговор» – «эта тема» или, если называть вещи своими именами, Тиаго – не имеет никакого отношения ко мне. Если уж на то пошло, то он даже не сядет в эту машину.

Я позаботилась об этом.

– Насколько мне известно – нет, – отвечаю нарочито невинным тоном. – Айрам сказал, что он собирается провести каникулы со своей девушкой.

– Ты всегда говорила, что Тиаго не узаконил бы отношения с девушкой, даже если бы это принесло ему налоговые льготы, – парирует тетя Хана.

Ее глаза, подчеркнутые зелеными тенями, следят за мной в зеркале заднего вида.

Для человека, который занимается изготовлением с дальнейшей продажей самой уродливой бижутерии на архипелаге, она слишком хорошо отточила свой взгляд для допросов. Можно подумать, ее истинное призвание – юриспруденция.

– Что ж, похоже, я ошибалась, и вы были правы, говоря, что мое представление о Тиаго – его страх перед обязательствами, его трусость и полная бесхарактерность – необязательно соответствует действительности. Он остепенился. – Я снова пожимаю плечами.

– Ах, правда? И с кем, если не секрет?

– Думаешь, я трачу свое время на то, чтобы следить за ним в соцсетях? Не знаю и знать не хочу.

Но он встречался с какой-то мажоркой из Мадрида, которая носит топсайдеры и делает японское выпрямление волос.

Говорю «встречался», потому что она отметила его на фото ровно на двадцать пять секунд – именно так мне и удалось ее найти: Селия Лоренте. Уверена, что после подобной смелости с ее стороны Тиаго впал в панику и заблокировал ее, потому что вскоре она исчезла из его ленты в Instagram[6].

Тетя Хана приподнимает брови в максимальном недоверии – том самом, что отражается в заговорщицком выражении лица ее девушки и перепуганном взгляде моей лучшей подруги.

Обычно Мадай в курсе всех моих мелких пакостей, но на этот раз я посчитала разумным не посвящать ее в свой план. Вряд ли она разозлится, когда узнает, что я неспроста стала упрашивать ее поехать с нами в аэропорт встречать Айрама. Она ведь такая добрая и так рада увидеть своего лучшего друга, что ей даже в голову не придет, что я намеренно набила машину четырьмя людьми, чтобы Айрам и Лейри оказались единственными, кто сможет занять оставшееся место и то – усевшись при этом одна к другому на колени. Или один к другой. Тут уже как им больше нравится.

Мадай склоняется ко мне, прижимая подбородок к моему плечу – как всегда, такая прилипала, – и шепчет:

– Пообещай, что ты не стала взламывать систему оценок Мадридского университета Комплутенсе, чтобы Тиаго ошибочно снизили баллы, дабы ему пришлось отправиться на пересдачу?

Я торжественно прикладываю руку к груди.

– Обещаю. Мои хакерские навыки не зашли так далеко.

Они зашли еще дальше.

– Ты ведь не устроила так, чтобы кто-то из ребят, заменяющих его на работе во время каникул, сломал ногу, и Тиаго пришлось выйти вместо него?

– Зачем ломать ногу коллеге, если можно сломать ее самому Тиаго?

– Зачем ломать одну ногу Тиаго, если можно сломать обе? – вздыхает Мадай, одновременно раздраженно и мечтательно.

– О да, детка, мне нравится твой ход мыслей.

– Дасиль… – Она делает драматическую паузу. – Ты ведь не выкупила все билеты из Гран-Канарии на Тенерифе, чтобы Тиаго не смог прилететь, правда?

– Да что с тобой, почему ты так плохо думаешь обо мне?

– Возможно, потому что она тебя знает, – вмешивается тетя Хана, приподнимая свою густую бровь в стиле Фриды Кало. – Я тебе ни капли не доверяю, Дасиль Орамас.

– Ну, я не менее надежна, чем твои гороскопы. Слушайте, если в итоге Тиаго все же появится, значит, нам повезло, что у нас большой багажник.

– Если Тиаго появится, в багажник полезешь ты.

После этого предупреждения тетя Хана, воспользовавшись отсутствием автобусов у входа в аэропорт, с размаху паркует свою игрушечную Renault прямо на желтую линию. Очень скоро она станет красной, когда водитель автобуса Лос-Родеос начнет сигналить ей, а тетя пригрозит ему чем-нибудь, что окажется у нее под рукой. В прошлый раз это был баллончик дезодоранта, который оказался у нее с собой в сумке. Он был полупустым, и тем не менее ей все же удалось проломить голову водителю.

Все в стиле Орамас, что тут сказать.

– Тиаго даже не собирался приезжать, а вы уже выбираете его вместо меня, – недовольно ворчу я.

– Дело не в выборе, а в здравом смысле, – поправляет меня тетя Хана. – Мы же не будем запихивать парня под метр девяносто в багажник, набитый зонтами. А вот ты, к счастью, гибкая, как кукла.

Я закатываю глаза.

– А ты пассажирка, без которой можно обойтись. Любая из присутствующих водила бы лучше тебя, и это при том, что ни у одной даже прав нет.

Тетя Хана прибавляет громкость радио, решая не просить меня заткнуться. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем радиоволна Los 40 Principales подорвет ее терпение. В последний раз, когда я ездила с ней в Медано, она позвонила на радиостанцию и сказала, что ей уже осточертела песня Гарри Стайлса, а потом спросила, слышали ли они о таком понятии, как «музыкальное разнообразие».

А затем вырвала радио из машины и выкинула его в окно.

До сих пор не понимаю, как ей это удалось.

Разумеется, ее подруги не было рядом, в противном случае Хана попыталась бы вести себя как та дзен-личность, которой «она стала благодаря Сальме». Но когда Сальмы нет, Хана позволяет себе оставаться той невротичкой, которую Сальма неизменно усмиряет путешествиями в Азию с рюкзаком за плечами, занятиями тай-чи и походами к шаману, который регулярно «очищает» ее ауру. Бедняжка до сих пор не простила мне того, что я просто согнулась пополам от смеха, когда она вошла в дом с улыбкой до ушей и заявила, что «чувствует, как у нее чакры восстановились».

Если чакры вообще существуют, то мои точно пошатнулись, как только я взглянула на выход из аэропорта.

Три фигуры – Лейри, мой брат и этот придурок – появляются за автоматическими дверями, смеясь над какой-то глупостью, которую только что сказал последний.

Ага. Вот и он.

А вместе с ним – ком в горле и прилив адреналина, которые всегда его сопровождают.

Перестану ли я когда-нибудь так реагировать?

Тетя Хана сжимает руль, сдерживая очередной приступ ярости, и сквозь зубы шипит:

– Так и знала!

Рука девушки тут же ложится ей на бедро.

– Спокойствие. Держи себя в руках. Ты всегда контролируешь себя.

– Ой, – восклицаю я, притворяясь удивленной. – Похоже, он все-таки приехал. Может, хочет сделать маме сюрприз?

– Или просто выбесить тебя, да? – тетя Хана потирает виски, явно пребывая на грани нервного срыва. – И куда нам теперь их всех запихнуть? Господи, Дасиль, зачем ты это делаешь? Что с тобой не так?..

Что со мной не так? Она что, не видит?

С этой его важной походкой, с его Ray-Ban (ведь это обязательно должны быть Ray-Ban, ох уж этот чертов сноб!), сидящими на переносице. С этой самоуверенной ухмылкой, за которой он пытается скрыть, как же ему, наверное, было страшно, когда он садился в самолет Binter?

Он раздражает меня до невозможности. То, как он наклоняет голову, заставляя любую женщину, которая находится с ним рядом, даже если это девушка его лучшего друга, вставать на цыпочки, чтобы прошептать ему что-то на ухо, потому что иначе «он плохо слышит». То, как его плечи пловца заполняют рубашки, будто он какой-нибудь наркобарон из Майами, а сверху еще эти блестящие цепочки, бросающиеся в глаза на его загорелой шее. То, как он прикусывает губу после своих дежурных смешков, а затем мотает головой, словно только что осознал, что шутка-то была не такой уж смешной. Я ненавижу его стрижку маллет в стиле Урсулы Корберо, эту маленькую косичку с нанизанными на нее бусинами. Ненавижу его кривой правый клык. Ненавижу его татуировки, о которых он никогда не говорит. Ненавижу шрам, пересекающий половину его лица, две янтарных родинки под левым глазом и этот его дурацкий жест – он незаметно тянет себя за мочку уха, когда о чем-то думает, будто подталкивая своего внутреннего Пиноккио или единственную уцелевшую нейронную клетку к тому, чтобы наконец включиться в процесс.

Во всем нем – абсолютно во всем, даже в его мадридском акценте, в его португальской музыке и в греческих ступнях (особенно в них!), – есть что-то, от чего мне хочется впиться в него зубами. Впиться так, чтобы осталась воспаленная, долго заживающая рана. Так, чтобы он запомнил меня навсегда.

– Какой же он красивый, – шепчет Мадай, глядя в ту же сторону, что и я.

– Он красивый до момента, пока не откроет свой рот.

Мадай смотрит на меня странно, будто не понимает, о чем я. Через секунду она уже пробирается к противоположной двери, чтобы выйти и поздороваться, не перелезая через меня. Сальма тоже выходит, но медленно, дабы случайно не нарушить свой дзен. Тем временем тетя Хана опускает все окна, выходящие на тротуар, чтобы даже люди, которые ждут автобус, могли услышать, как она кричит: «Мой мальчик!» Она распахивает водительскую дверь и бросается к Айраму с распростертыми объятиями. Тот встречает ее с широкой улыбкой – такой широкой, что, когда его разбирает смех, кажется, будто он вот-вот лопнет от радости. А потом начинается его традиционный смешной танец в шлепанцах, которые он носит уже шесть лет.

Это мой брат. Я на мгновение забыла, что он тоже приехал.

То есть что он приехал.

– Добро пожаловать домой! – восклицает тетя Хана.

У меня замирает сердце, когда я вижу, как он берет тетю Хану за руку и по-джентльменски раскручивает ее. Говоря сбивчиво, как всегда, с этой его неуемной болтовней, он успевает сказать, какая она потрясающая, как сильно похудела, как хорошо на ней сидят эти мешковатые штаны и какие у нее чудесные серьги из бусин – ложь, конечно, – и все это за одну секунду.

Затем, когда очередь доходит до приветствия с Мадай, его улыбка немного блекнет. Мадай тянется, чтобы его обнять, а он по привычке собирается чмокнуть ее в обе щеки, что приводит к неловкому замешательству и небольшому промедлению с обеих сторон, пока, наконец, они не приходят к тому, что действительно должны были сделать, – обняться. Мадай обвивает руками его шею, а мой брат только слегка приобнимает ее за талию.

– Как ты? – спрашивает он слегка неуверенно.

Такая дистанция между ними заставляет меня нахмуриться.

Что случилось? Они поссорились, а я не в курсе?

Я уже собираюсь выскочить из машины и броситься в его уютные объятия, чтобы разобраться, в чем дело, но прежде, чем успеваю выйти, передо мной возникает бледное лицо, заслоняя солнце. Вот так внезапно мне не остается иного выбора, кроме как вспомнить, что любой подарок, связанный с моим братом, всегда идет с неприятным дополнением – его лучшим другом.

Тиаго опирается локтем на открытое окно и заглядывает внутрь, ухмыляясь мне с той насмешливой улыбочкой, которая растягивает его толстый шрам на лице. Ветер колышет его рубашку как флаг и доносит до меня запах мяты и ромашки.

Он спускает солнечные очки пальцем и впивается в меня своим серым взглядом, который мгновенно заставляет кровь вскипеть.

– Ты смотри-ка, девочка в кедах пришла встречать меня, – говорит он, медленно скользя взглядом по моим ногам, обнаженным ниже коротких шорт, а затем поднимая вновь его, задерживаясь на моем топе без рукавов.

– Надеюсь, у тебя там нет взрывчатки?

– А ты кто такой, чтобы я встречала тебя с фейерверками?

– Я не про такие взрывчатки. Скорее, про атомную бомбу.

– Ой, ну разве я настолько предсказуема? Не переживай, она ждет тебя дома.

– Как это дома? Хочешь сказать, что была бы готова подорвать себя, лишь бы утащить меня за собой?

Я задираю подбородок, чтобы наши взгляды оказались на одном уровне. Его глаза продолжают сверлить меня с тем же насмешливым выражением.

– Моя любовь к тебе именно такова – полная самопожертвования.

Тиаго наклоняется чуть ниже.

Он быстро оглядывается по сторонам, прижимает руку к груди в торжественном жесте и снова пронзает меня своим ледяным взглядом.

Это всегда ощущается как смесь холода и жара.

– Что же я сделал, чтобы заслужить такую честь – твой торжественный прием? – вздыхает он, усмехаясь.

– То же самое, что и для того, чтобы заслужить мое вечное презрение. Родился.

– Значит ли это, что твое появление в аэропорту было не простой случайностью?

– Как будто ты меня не знаешь. Ты уже забыл, что я непредсказуемая ведьма?

– Такое не забывается. Ты единственная ведьма, которую средневековье упустило из виду и не сожгло. Каким образом ты собираешься заставить меня исчезнуть на этот раз?

– При помощи VIP-пропуска на чудесный общественный транспорт этого острова. Я не встречать тебя приехала, а привезти вот это. – Игнорируя оживленный разговор своей семьи, я достаю из кармана проездной TITSA и протягиваю его Тиаго, который принимает его двумя пальцами, приподняв брови. Я едва сдерживаю радостное ликование, которое взрывается у меня в груди, и, делая вид, что мне это безразлично, говорю: – Счастливого полуторачасового путешествия до Лос-Кристианоса при поддержке автобусов Санта-Крус. Как ты уже, наверное, догадался, все места у нас заняты, и ни твои метр девяносто, ни твое гигантское эго не поместятся в этот скромный автомобильчик.

Тиаго качает головой, удерживая на лице натянутую улыбку.

– Значит, ты даже продумала мое путешествие. Столько дней размышляла обо мне и о моем комфорте?

– Я всегда ищу новые способы удивить тебя. Это единственная возможность сохранить жизнь в отношениях. Хотя откуда тебе знать? Твоя единственная стабильная связь – со спортивным каналом.

Тиаго продолжает рассматривать проездной, отрицательно качая головой.

– Ты всегда любишь устраивать мне саботаж. Даже когда я в небе, не так ли?

– Саботаж? Это так ты благодаришь за заботу? Думаешь, какая-нибудь другая девушка сделала бы для тебя такую прелесть?

– Ты просто мой ангел-хранитель.

Мы смотрим друг на друга – на первый взгляд, можно подумать, что это милая или даже кокетливая сцена, но в ней скрывается столько яда, что его хватило бы, чтобы убить мамонта.

Не дожидаясь, пока Тиаго отойдет от двери, я резко открываю ее, заставляя его отшатнуться. Он быстро отводит руку, потирая локоть, который чуть было не зажало в дверном проеме.

Обхожу его без лишних церемоний и, как только нахожу глазами брата, который наблюдает за нами издалека с напряженным лицом, направляюсь к нему.

У меня бешено колотится сердце, когда братишка наконец-то раскидывает руки и подхватывает меня на руки с громким криком: «Сестрица!»

Мой брат здесь. Этот долговязый, нескладный парень под два метра ростом, с самым благодарным метаболизмом, который только можно представить; мальчишка с ослепительными ямочками, загорелой кожей и экзотичными чертами, из-за которых его часто принимают за кубинца. Но он по-прежнему островитянин до мозга костей, потому что даже пять лет в Мадриде не заставили его позабыть некоторые местные словечки и не искоренили его акцент с хрипловатыми звуками и широко растягиваемыми гласными. Он – центр этой сумасшедшей семейки, что нам даровала судьба.

Белая ворона, которую я обожаю.

– Сестрица, – нежно говорит он, зацеловывая мои волосы.

Пользуясь тем, что его рот скрыт в моих косах, он бормочет:

– Скажи мне, пожалуйста, что это просто очередной ментальный сбой у тети Ханы, и ты не заставила четырех человек впихнуться в одну машину.

– У тети Ханы много ментальных сбоев с тех пор, как она начала близко общаться с Сидартой, – я киваю в сторону Сальмы.

– Да, ты ведь знала, что мы едем втроем.

– Я подумала, Лейри не будет против посидеть у тебя на коленях.

– Даже если бы на коленях был колли, за полтора часа в дороге до Лос-Кристианоса у меня бы просто отнялись обе ноги. И куда, по-твоему, должен сесть Тиаго?

– Если повезет, то в самолет обратно домой.

– Да…

Прежде чем он успевает прочитать мне лекцию о моей детской инфантильности (о которой я, конечно же, прекрасно осведомлена и коей временами даже горжусь), я резко разворачиваюсь и иду к Лейри.

Я видела ее на фото, что логично, но ни одно из них не передает всей красоты, которая предстает передо мной.

Иногда мне хочется понять, почему я не могу быть такой же красивой, как эти девушки. Но ответ приходит моментально: потому что, если бы у меня была такая длинная, до пояса, ухоженная светлая шевелюра, я бы тут же подстригла ее до ушей и пожертвовала какой-нибудь организации по борьбе с раком. А если бы у меня была ее стройная фигура, я бы воспользовалась тем, что у меня в запасе есть еще десять килограммов, и набила бы свой живот шоколадными батончиками с вафлей, карамельным мороженым и лепешками.

– Ты, должно быть, Дасиль, – говорит она, неуверенно подходя ко мне.

– Точно, Дасиль! С буквой «С»! – Я оборачиваюсь к Тиаго, который, как и ожидала, уже облокотился на капот машины и смотрит на нас всех так, будто мы его подопытные. – Может, тебе стоило бы поучиться у своей подруги? Она только что доказала, что не все приезжие игнорируют наследие Канар и уважают «С» в гуанческих именах.

– На что ты вообще жалуешься? Я ведь даже не зову тебя по имени. Не хочу рисковать и случайно призвать зловещего духа, произнеся слово на букву «Д».

– «Дациль» звучит куда более властно, нежели «Дасиль», а мне уже сказали, что у тебя боевой характер, так что… – Лейри пожимает плечами. – Рада наконец познакомиться. Твой брат постоянно говорит о тебе.

– Но, уверена, Тиаго всегда успевает его заткнуть, когда он начинает слишком много болтать.

– Как раз нет, он всегда поддерживает разговор. Может, он и любит говорить о зловещих духах, но мне кажется, что единственный дух, которого призывает слово на «Д», – это он сам.

Я бросаю взгляд через плечо на Тиаго, но тот и бровью не ведет. Он продолжает лениво прислоняться к машине, скрестив руки, в то время как тетя Хана и Сальма пытаются завладеть его вниманием. Но его внимание принадлежит мне. Я годами работала над этим, чтобы он научился не спускать с меня глаз, если не хочет подвергнуться жестокой атаке.

– Ну надо же. Так вот почему у меня так звенит в ушах, да? Потому что в Мадриде постоянно говорят обо мне?

– Может, в ушах у тебя звенит просто оттого, что окружающим приходится тебя слушать весь день, – парирует он и затем, тяжело вздохнув, трясет проездным на автобус. – Ладно, если хочу добраться домой до заката, мне пора выдвигаться.

– Никуда ты не выдвигаешься, – резко заявляет тетя Хана. – На автобус пойдет Дасиль, раз уж она всех нас в это втянула. К тому же она уже привыкла постоянно так ездить из универа к родителям.

У меня буквально отпала челюсть.

– Ты шутишь, да?

– А у меня лицо шутницы? – Тетя Хана указывает на свою массивную сдвинутую бровь, нахмуренную до устрашающего вида. – Все в машину. А ты, Тиаго, отдай проездной Дасиль. Пусть сама решает, как добираться. Так отпуск начинаться не должен. – Она бормочет это себе под нос, но в ее голосе слышится стальная решимость.

Мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не топнуть ногой и не впасть в истерику, подобно ребенку.

Да, я люблю поддразнивать окружающих, но обычно я не настолько безумная и упрямая, чтобы доводить дело до крайностей. Просто о влиянии полнолуния на человека говорят только потому, что влияние, которое это порождение природы оказывает на мою кровь, еще только предстоит изучить.

И конечно же, он должен сделать эту свою снисходительно-жертвенную гримасу и попытаться спасти ситуацию.

– Да ладно, мы что-нибудь придумаем. Если Хана за рулем, Сальма на переднем сиденье, а Мадай сзади, то мы вчетвером сможем рассесться. Дасиль может сесть ко мне на колени.

У меня перехватывает дыхание, а желудок сворачивается в узел, словно заранее готовит желчь, чтобы выплеснуть ее на его дурацкие кеды El Ganso.

– Не самый блестящий твой план, если надеешься от меня избавиться. Я же вижу: ты хочешь, чтобы я сидела без ремня безопасности и, когда наша Мисс Форсаж резко затормозит, мигом вылетела через лобовое стекло.

Тиаго отвечает мне самой нежной улыбкой.

– Поверь, я уже наслушался тебя настолько, что видеть твои мозги размазанными по лобовому стеклу – последнее, чего бы мне хотелось. Я уступлю тебе место на коленях, а ты заодно потренируешься перед тем, как напишешь свое письмо Санта-Клаусу. Надеюсь, попросишь намордник – для всеобщего блага.

Все смеются. Кроме…

– Не перегибайте, – предупреждает его Айрам. И вот, когда я уже думаю, что выиграла (по крайней мере, заслужила уважение брата), он вдруг оборачивается ко мне и заявляет: – Твой выбор: или колени, или багажник. И, насколько помню, последний раз этот багажник чистили, когда Тейде стошнило.

– Как будто твой друг чище, – бурчу я, направляясь к машине. – В багажнике меня может укусить паук, но я хотя бы не подхвачу ЗППП.

Тиаго, воспользовавшись тем, что я прохожу мимо него, наклоняется ко мне и шепчет:

– А как еще бы ты подхватила ЗППП? Не привыкла сидеть у кого-то на коленях, да? Если ты так краснеешь от одной только мысли, то явно и с ровесниками у тебя опыта маловато, моя девочка.

Назвать меня Дасиль, как положено, он, конечно, не может, но зато очень быстро уловил, что «моя девочка» у нас на острове используется исключительно для того, чтобы унизительно подначивать кого-то.

– Не думай, что победил.

Однако он победил. И всегда побеждает.

Просто достает из рукава свою невинную улыбочку, находит удобный выход из последствий моего очередного шоу – и вуаля, весь зал у него в кармане. Ради расположения моей семьи он даже согласится делить со мной ванную (настоящий подвиг!), оставляя меня в роли проблемной и упрямой, а себя – в роли совершенного, безупречного сына. Потому как, если бы он являлся просто гостем, пусть даже почетным, это было бы полбеды. Но семья Орамас сразу повысила его ранг, как только узнала, что ему некуда поехать на каникулы. С самого первого дня он стал их приемным сынишкой, которого нужно осыпать ласками и подарками, словно стоит только отвернуться – и он забудет, как дышать.

И я бы и этому не удивилась, если честно. С его синдромом Динь-Динь – если его игнорировать дольше двух секунд, он, кажется, просто умрет от тоски – за Тиаго нужно постоянно следить.

Стараюсь не замечать самодовольную улыбку, которую он наверняка прячет за своей усталой физиономией заскучавшего принца, сидя у окна. Мадай оказывается в центре, и я надеюсь, что смогу поддерживать с ней такой разговор, который полностью исключит Тиаго. Но удача явно не на моей стороне. Мадай, пропитанная опытом работы в сфере обслуживания, неосознанно переключается в режим «гостеприимство» и полностью погружается в общение с Лейри.

На мгновение я смотрю на его колени, на которых мне теперь придется сидеть. И думаю, что, может, не зря я набрала три кило с момента нашей последней встречи. Пусть пожалеет, что решил разыграть из себя джентльмена.

Я падаю на него с намерением сделать немного больно – совсем чуть-чуть. Но, к сожалению, с того момента, как Тиаго впервые ступил на Тенерифе, удача отвернулась от меня. Он даже не шелохнулся. Я косо поглядываю на него, чувствуя его теплое дыхание на своей шее, пока он тянет ремень безопасности, охватывает им меня и пристегивает.

– Даже не вздумай лапать меня, – шепчу я, надеясь, что хаотичный разговор в машине заглушит слова.

Если бы мой брат это услышал, мы бы не выжили.

– Не стал бы так глупо растрачивать такую возможность, – отвечает он, ухмыляясь мне прямо в ухо. – Мне понадобятся обе руки, чтобы защититься, если ты решишь напасть.

– Поспорю, до встречи со мной ты и не думал, что тебе придется защищаться от девушки.

– Ошибаешься. До встречи с тобой я не думал, что мне захочется защищаться от наглой девушки. При любых других обстоятельствах, с любой другой, я бы этим наслаждался, понимаешь? Но ты всегда все усложняешь.

Не знаю, как мне это трактовать, поэтому решаю просто проигнорировать. Однако запоминаю в качестве будущей мести. Не слишком жесткой, конечно. Я стараюсь быть на его уровне. Если он бьет по моей самооценке, комментируя мою женственность, то я в ответ подрываю его мужественность. Например, упоминаю при всех, как он рыдает над «Голосом монстра», «Крупной рыбой» или любым другим фильмом, где кто-то умирает. Если он оставляет в моей комнате трупики насекомых, зная, что я их терпеть не могу, то я смешиваю в кукурузной лепешке сыр с майонезом, потому что он ненавидит соусы. Если он запирает меня дома, а потом врет, что мне нездоровится, лишь бы я не попала на концерт моего Микаэля Делакае, то пусть будет уверен, я сделаю все, чтобы ему было в сто раз сложнее поступить в его драгоценную магистратуру.

Каждое действие имеет свое последствие. Но в любой войне должна быть стратегия.

А кому, как не мне, гуру вендетты, известно об этом лучше всех?

– Держу пари, если бы на моем месте сидела Мадай, ты бы просто сиял от счастья, – фыркаю я, откидываясь в сторону окна, чтобы он видел движения моих губ. Я приподнимаюсь, меняя положение, и специально толкаюсь бедрами назад, пока не ощущаю его пряжку ремня. – Но, если у меня есть хоть один шанс испортить тебе настроение, поверь, я сделаю все возможное.

– Не ожидал от тебя меньшего, принцесса Дасиль.

Вот и оно. Прозвище. Ироничнее просто некуда. Да, мое имя – это имя принцессы. Но всем и так ясно, что принцесса – это последнее, кем я являюсь. В моем случае скорее подошла бы роль дракона.

Я снова устраиваюсь поудобнее у него на коленях, пытаясь найти ту самую чертову позу, в которой мне будет легче пережить эту поездку.

– Не знаю, о чем ты думала, когда организовала этот номер с автобусом. Ты раньше была поумнее, когда строила свои заговоры. Тебе не приходило в голову, что я могу перевернуть ситуацию или что Хана тебя отчитает?

– Нельзя быть гениальной все время. И уж тем более мне не нужны твои лекции по тому, как испортить тебе поездку. В моей тетради смерти полно заметок о том, как сделать твое лето незабываемым.

– Что-то мне подсказывает, что там нет твоего фирменного рецепта кукурузных лепешек.

– Он там с секретным ингредиентом – ядом скорпиона.

– Ты просто чудо, – выдыхает он мне в ухо.

Я жду, пока пройдет внезапный озноб, прежде чем ответить:

– А ты…

Но я не успеваю подколоть его в ответ, потому что, ерзая в третий раз, замечаю нечто странное. Я двигаюсь, пытаясь понять, что это. Неужели у него расстегнута ширинка? Или, может, это просто телефон в кармане? Или снова пряжка ремня?

Я не слишком сообразительная, но до меня все-таки доходит. Доходит настолько резко, что внутри пробегает ледяной холод, а щеки вспыхивают алым.

– Ты мерзавец! – шепчу я, сверля его взглядом, насколько мне позволяет угол наклона головы.

Я не вижу выражения лица Тиаго, но голос у него совершенно спокойный:

– Это биологическая реакция. Она не имеет к тебе никакого отношения, – ответ бьет меня под дых. Но, конечно же, Тиаго и есть болезнь, разрушающая желудок. Вирус, который вызывает те же симптомы, потому что это тянущее ощущение в животе никогда не проходит полностью.

– Ну конечно! С чего бы это имело ко мне хоть какое-то отношение? – фыркаю я, покачивая бедрами – мягко, но намеренно, давая ему почувствовать его же собственную реакцию. – Это же не я та самая девушка, которая сидит у тебя на коленях, да?

– Что ты делаешь? – Он пытается говорить ровно, но его голос дрожит.

– Слегка унижаю тебя. Ничего нового. Ты что, собираешься защищаться руками или подождешь, пока не испачкаешь свои драгоценные штаны?

– Мы в машине с твоей семьей.

Я отвожу взгляд от окна, в котором пыталась уловить его отражение, и убеждаюсь, что никто не обращает на нас внимания. Тетя Хана громко обсуждает с Айрамом и Лейри его магистратуру и ее планы на поездку. На фоне, как назло, играет эта дурацкая песня Гарри Стайлса. На максимальной громкости.

– Я-то в машине с семьей. А вот ты – в сложной ситуации, мой мальчик.

– Она не сложнее, чем твоя. Уверен, ты не знаешь, что делать в таких случаях.

– В таких случаях в целом – возможно. Но с тобой ответ всегда один: насилие. – Я цокаю языком. – Надо же, Тиаго, мадридские девочки тебя так сильно игнорируют, что любая, кто сядет на тебя сверху, вызывает у тебя такую реакцию?

Я замираю, когда ощущаю легкое прикосновение возле колена. Мне сложно сфокусироваться, когда его горячая ладонь скользит по моему бедру, кончиками ногтей очерчивая его боковую линию.

– Ч-что ты делаешь?

– Делаю тебя счастливой. – Он шепчет это так близко к моему уху, что хочется встряхнуться. – Другими словами, возвращаю тебе должок. Разве это не так работает? – Его дыхание ласкает мое ухо, вызывая волну мурашек. – Ты портишь день мне, я порчу тебе его в ответ. Если у меня стояк из-за тебя, поверь, тебе будет не легче.

От его предупреждения у меня мурашки по коже, и он дает понять, что заметил это, медленно проводя кончиками пальцев по бедру, пока не останавливается на джинсах.

Прямо у моего центра.

– Даже если бы ты не вызывал у меня отвращения и добился невозможного, у меня это не проявилось бы так явно, как у тебя.

– Да? А почему тогда твои щеки такие красные, принцесса Дасиль? Может, я ошибаюсь, но мне кажется, это что-то значит. Я не так уж тебя и отвращаю, да?

– «Не так уж» – не то выражение. Ты отвращаешь меня гораздо больше, чем «не так уж».

– Не сомневаюсь, ты настойчиво убеждаешь себя в том, что я тебе противен, но твое тело говорит об обратном. Почему бы тебе не заткнуться и не прислушаться к нему?

– Оно просит только одного – твоей крови.

И тогда Тиаго кладет руку прямо мне на ширинку. Мое лицо мгновенно вспыхивает. Я чувствую, как жар поднимается к ушам и растекается по всему телу.

– Вот как… – Он наклоняется, его губы почти касаются моей кожи. – Похоже, ты немного нервничаешь, – парень проводит губами по моей шее, а затем почти беззвучно шепчет: – Здесь ты прячешь свои взрывчатки? Или выше?..

И тут меня накрывает паника. Тянущий узел в животе требует спасения, и я не могу проигнорировать этот сигнал о помощи.

– Останови машину!

Тетя Хана, испуганная моим внезапным воплем, резко тормозит, едва не влетая в кольцевую развязку. Я слышу, как она по очереди поминает моих предков, обвиняя их в том, что я вообще существую. Все в машине дергаются вперед, но только Лейри умудряется удариться головой о потолок и сдавленно ойкнуть от боли.

– Можно узнать, что, черт возьми, происходит?! – рычит тетя Хана, оборачиваясь ко мне, ее глаза полны гнева. – Ты хочешь, чтобы мы разбились?!

– Она просто хочет убить меня, но, похоже, готова пойти на любые жертвы ради этого, – абсолютно спокойно вставляет Тиаго. – Даже если для этого придется угробить всю свою семью.

– Да пошел ты! – огрызаюсь я, отчаянно дергая ремень безопасности в попытке его расстегнуть.

Прежде чем тетя Хана успевает снова завести машину, а Айрам проверить голову Лейри в поисках шишки и осыпать ее извинениями от моего имени, я выскакиваю из машины, громко захлопнув за собой дверь с тайной надеждой, что смогу отрубить Тиаго руку.

Обхожу машину и открываю багажник.

– Да в чем твоя проблема?! – взвывает тетя Хана, едва не вырывая на себе волосы.

Сальма снова вытягивает руку и спокойно кладет ее ей на плечо.

– Тише, Хана… Успокойся. Помни: мир начинается с улыбки.

И, как назло, она следует своему же совету.

Вижу, как она улыбается мне через зеркало заднего вида и спрашивает:

– Дасиль, что ты делаешь?

– Делаю поездку более комфортной.

– Разве раньше тебе было неудобно? – интересуется Тиаго, прикидываясь растерянным. У него получается скорчить абсолютно невинное выражение лица, но мерцающий блеск в глазах выдает его с головой.

Он развлекается.

Я сверлю его взглядом, показываю средний палец и, наплевав на чувства брата, забираюсь в багажник. Ищу свободное место среди чемоданов, пляжных зонтов, складных стульев, сумок-холодильников и других предметов быта из каменного века, сворачиваюсь калачиком, захлопываю багажник и, горя от злости (и не только), выкрикиваю:

– Можем ехать!

– Мы, похоже, едем прямиком в ад с этой чертовой сумасшедшей, – слышу, как бормочет тетя Хана.

И я не могу с ней не согласиться.

Если дом там, где сердце, то ад – там, где Тиаго.

## Глава 3. Безголовые драконы. Тиаго

– Послушай, я бы не верила в свои предсказания, если бы они не сбывались. Напомню, что в твоем последнем раскладе были безголовые драконы, и вот же они. – Она кивает в сторону входной двери, за которой скрылась бешеная тасманийская дьяволица.

– «Вот же они»? И при чем тут Дасиль? Принцесса гуанчи – это не обезглавленный дракон. Если уж на то пошло, она трехглавый дракон.

Лейри закатывает глаза.

– Слушай, здесь только мы вдвоем. Можешь не притворяться. Да, китайский гороскоп намекал, что в твоей жизни будут вулканические женщины, но и помимо эзотерики мне прекрасно видно, как ты с ней взаимодействуешь. И вывод очевиден: она тебе нравится.

Я глубоко вздыхаю, стараясь выиграть время перед этой неумолимой гуру любви. Молча достаю ее чемодан, хотя мне самому бы не помешала помощь.

Ах, женские чемоданы-гробовики, которые весят как настоящие трупы, потому что туда вполне можно засунуть один…

Захлопываю багажник и, наконец, решаю сдаться.

– Ничего не имею против Дасиль, но я твердо придерживаюсь принципа «в чужой монастырь со своим уставом не ходят». Если то, что я вижу и переживаю, – это пытки израильского спецназа, то я не собираюсь в ответ предлагать мирные переговоры. Я просто играю по ее правилам.

– Ну, судя по всему, эта игра тебя убьет.

– Нет, эта игра мне просто наскучит. И вот тогда, возможно, я что-то сделаю.

– А пока что ты развлекаешься, – довольным тоном заключает Лейри. – Значит, вы так друг друга достаете с самого начала? Просто потому, что ей так захотелось?

– Нет, конечно. Дасиль не всегда меня ненавидела так, как сейчас.

Честно говоря, у меня есть чувство, что когда-то она меня даже любила. Такой одержимой, горячей любовью, характерной для шестнадцатилетних подростков, которые пишут письма на розовых открытках, уверенные, что нашли «того самого». Это, конечно, нельзя назвать настоящей любовью, но что-то она ко мне чувствовала. И я говорю это не потому, что когда-либо получал эти самые розовые открытки, нет. Самый милый поступок, который она сделала ради меня, – это пощадила мою жизнь, когда я обыграл ее в Mario Kart. А это уже многое значит, учитывая слова ее брата о том, что хуже всего на свете она переживает проигрыш. С Айрамом, например, она могла не разговаривать по двое суток. Меня же – просто прощала. Но я четко помню тот день, когда она разорвала со мной всякую дружелюбность. Это было как землетрясение: ощутимо, неожиданно и, честно говоря, пугающе.

В тот момент я подумал, что у нее, возможно, появился другой бедняга, на которого она решила перенести свое внимание. Потом предположил, будто, может, она внезапно осознала, что я не из тех, кто подходит для отношений, и впервые в жизни проявила благоразумие, решив забыть обо мне. В конце концов я пришел к выводу, что Дасиль – просто орудие дьявола, созданное для пыток, и она из милости задержала свой финальный удар по мне.

Но до сих пор мне так и не удалось определиться. Дасиль не просто охладела ко мне, как это обычно бывает, когда проходит влюбленность. Она не перешла от того, чтобы накручивать одну из своих косичек на палец, когда я говорил, к тому, чтобы забыть обо мне вовсе. Она перешла к тому, что показывала мне соседний палец, а именно – средний.

Однако обо всем этом я не собираюсь рассказывать Лейри. Я ей доверяю, но мысли, которые когда-то были в голове у Дасиль, или чувства, которые она испытывала, – это почти священное знание. И я не собираюсь делиться этим с первой встречной. Я не рассказываю никому об этом. И уж точно не собираюсь делиться этим со злобным существом, которое только что ворвалось в дом, громко топая от ярости. Я не могу уважать этого демонического персонажа. Некий монстр поглотил, убил и просто украл ту маленькую Да, которую я когда-то знал. И теперь он мне очень сильно не нравится. Если я до конца ее не ненавижу, то только потому, что у нее все еще то же самое лицо. И временами, когда она забывает, что я ее враг, в ней мелькает та самая летающая девочка из песни Хуанито Маканде, которую я когда-то обожал.

– Сначала мы отлично ладили, как бы странно это ни звучало, – объясняю я Лейри, которая осталась явно не удовлетворена моим ответом. – Но, думаю, я сделал что-то, что ее разочаровало.

– Ну разумеется, ты что-то сделал.

– Почему сразу я? Может, это она что-то сделала?

– Нет, это должен был быть ты, поскольку она всегда начинает скандалы. Ты даже не пытался это исправить?

– Я спросил тогда, что именно ее так разозлило, а она ответила, что для того, чтобы разочаровать ее, мне достаточно всего лишь оставаться самим собой. – Я иронично взмахиваю рукой, указывая на ясное голубое небо. – И с тех пор у нее была именно такая позиция. Вот и сегодня она бы сказала мне то же самое.

– То есть нет, ты даже не пытался исправить ситуацию, – делает вывод Лейри с разочарованным видом. – Ты задал один вопрос и просто сдался.

– Единственное, что могло бы решить проблему, – это моя жертва во имя великого добра. Но если думаешь, что терапия могла бы помочь, скажи ей, что ты отличная медитаторша и можешь исправить наш конфликт. Посмотрим, не отправит ли она тебя прямиком в ад.

– Меня совершенно не волнует, наладите ли вы отношения, Тиаго, – парирует Лейри. – Я просто переживаю за Айрама. Очевидно, что ни один из вас не подумал о нем, когда вы начали эту войнушку. – Она качает головой. – А ведь он сильно переживает. Ты в курсе?

– Как я могу этого не знать, если он постоянно напоминает об этом? Я уже объяснял ему, но он мне не верит. Если бы Дасиль хотела поладить со мной, мы бы отлично ладили.

– Ты в этом уверен? – Лейри приставляет руки к бокам и прищуривается. – Если хотя бы половина из тех подлостей, о которых ты мне рассказывал, – правда, ей должно быть нелегко забыть старые обиды.

– Я мог бы хранить вечную ненависть за все эти жестокие розыгрыши, конечно. Но достойных противников уважают. И даже восхищаются ими, верно? – Я насмешливо улыбаюсь, вспоминая момент, когда она торжественно вручила мне проездной на автобус. Как же у нее загорелись глаза от одной только мысли о том, что я буду кататься три часа, останавливаясь во всех семнадцати прибрежных деревушках. – Когда твоя жизнь висит на волоске, прощение становится легким. Если твой враг сильнее тебя, приходится смириться с поражением.

Лейри внимательно смотрит на меня, слегка прищурившись.

– Но ведь нужно уметь признавать и свои слабости, не так ли?

– Народ, вы там собираетесь заходить или как? – Айрам появляется в дверном проеме, прерывая эту бесплатную терапию, за что я благодарю небеса.

Он жестикулирует, подзывая нас.

– Ну же, не стесняйтесь! По крайней мере уж ты-то точно не должен – этот дом даже больше твой, чем мой.

Лейри ослепительно улыбается. Но когда смотрит на меня, ее улыбка становится загадочной. Она раскрывает ручку своего «чемодана-гроба», тянет его за собой и направляется в дом Орамас, радостно сияя. Краем уха улавливаю, как она говорит своему парню:

– Мне так нравится этот дом!

И пожалуй, впервые за всю поездку я рад, что она поехала с нами. Свежий взгляд помогает заново влюбиться в то, что уже воспринимаешь как должное. И я рад, что мне напомнили, насколько прекрасен этот дом. Классический балкончик в канарском стиле, темное деревянное крыльцо, ряды пальм и кактусов в переднем саду, а на крыше кактусы-вероде – напоминание об африканской флоре, что обильно разрастается на островах.

Поскольку дом расположен в Лос-Кристианосе, районе с бешеным туристическим потоком, он окружен такими же виллами, которые сдают в сезонную аренду. Раньше, до того как увидел этот дом, я смеялся над Айрамом, когда он рассказывал, как заводил романы со своими немецкими соседками. Теперь понимаю, почему он так уверенно говорил об этом.

Едва переступив порог, чувствую, как начинается головная боль, с которой придется ложиться спать. Один вечер с Орамасами куда более вероятно способен вызвать инсульт, нежели лопнувший кровеносный сосуд. Они постоянно перебивают друг друга. Обсуждают по три темы одновременно. И всегда кто-то кричит, пытаясь навести порядок.

Первой в гостиной я замечаю Канделарию. Лейри, похоже, пошла искать в ней союзницу, предполагая, что найдет мощную поддержку. Но Канделария не трясет своих внуков за плечи, чтобы узнать, когда они наконец найдут себе пару. Для нее чувства – это слабость. Она смотрит на Лейри так, словно размышляет, сколько бы она продержалась в дикой природе, если бы оказалась там одна. И когда Лейри пытается ее обнять, Канделария замирает, словно статуя.

– Мама, ну будь хоть толику ласковее с девушкой, – вмешивается Химена, размахивая сигаретой, которая, кажется, уже стала частью ее руки.

У нее длинные ногти, покрытые гель-лаком, особенно выделяется мизинец. Как всегда, она встречает нас в шелковом халате, плотно затянутом на талии, с длинными черными волосами, спадающими до самых бедер. Живое воплощение экзотической Венесуэлы, в которой она родилась. Мать – венесуэлка, отец – сахариец. И вот результат: ослепительная мулатка, от которой Дасиль и Айрам унаследовали много африканских черт. Особенно Дасиль. Что, конечно, бесит Айрама. «Я просто скучный белый», – жалуется он.

– Пока вы тут обнимаетесь, у нас эскальдон[7] стынет, – ворчит Канделария своим снисходительным тоном, а с эскальдоном шутки плохи. – Все за стол!

Не понимаю, как вообще удается разбирать их разговоры. Наверное, годы практики чтения по губам. Дасиль что-то громко обсуждает с дедом Мануэлем, причем бог его знает, о чем идет речь. Дядя Хайме тем временем занят заигрываниями с очередной пассией, которую привел в этом году. Интересно, откуда он ее вытащил? В прошлом году у него была колумбийская танцовщица. В позапрошлом – дерматолог, которая оперировала ему нарыв подмышкой. Сальма и тетя Хана, судя по выражениям их лиц, снова делают дыхательные упражнения, чтобы избавиться от негатива, вызванного Дасиль.

Но первой меня замечает Маргарита.

– Тиаго!

Она хлопает в ладоши и бросается ко мне, размахивая руками, чтобы, наконец, окутать меня в своем крепком детском захвате. Эти ее физиотерапевтические объятия заставляют позвонки хрустеть и возвращают тебя домой в полусогнутом состоянии. Но все-таки это лучшие объятия на свете.

– Ты привез мне подарок? – спрашивает она, глядя на меня своими самыми невинными голубыми глазами на планете.

– Я обещал, а я всегда держу слово. Дай-ка достану…

– Ты уже подкупаешь Маргариту? – бросает Дасиль, проходя мимо.

Я удивляюсь, что она не воспользовалась моментом, пока я наклонился, дабы зарядить мне локтем.

– А что, завидуешь? – Я поднимаю бровь, продолжая рыться в рюкзаке. – Тебе тоже что-то подарить?

– Даже если бы ты оплачивал мне квартиру, я бы не смогла тебя выносить.

– Вот поэтому я и не стал париться на этот счет. Вуаля! – Достаю сувенир из Мадрида – снежный шар – и протягиваю его Маргарите. Она вспыхивает от радости и улыбается до ушей. – В этом году у тебя осенняя версия. Если потрясешь, будет падать не снег, а сухие листья.

Маргарита сразу же начинает энергично трясти шар, как будто ее жизнь от этого зависит. У нее пылают щеки от восторга – они все усыпаны мелкими веснушками, как бывает у людей с розоватой кожей. Я слегка щипаю одну из них, требуя объятие в благодарность. Она моментально вешается мне на шею.

– Спасибо!

От резкого движения поднимается Тено – обожженный пес, которого Дасиль спасла в овраге. Он бодро выбегает из своего угла, высунув язык, и подходит ко мне, чтобы лизнуть руку, затем садится рядом, нетерпеливо виляя хвостом, пока я не обращу на него внимание.

Я вижу, как Дасиль смотрит на Тено, возмущенная его предательством. Слишком соблазнительно упустить момент, чтобы насладиться ее разочарованием. Ловлю ее взгляд и с широкой ухмылкой говорю:

– Кажется, какая-то часть тебя меня все-таки любит.

– Не слишком гордись этим. Он бывший бездомный пес, привык тянуться ко всякому дерьму, которое не идет ему на пользу.

– Это многое объясняет. Например, то, почему он выбрал тебя в хозяйки.

Она до сих пор злится из-за автомобильного инцидента, так что даже не утруждает себя ответом. Честно говоря, я тоже не в лучшей форме после ее выходки. Просто у меня лучше получается сохранять хладнокровие. Наверное, потому что я отчаянно в нем нуждаюсь.

И потому что есть определенные мысли, которые нельзя допускать по отношению к сестре своего лучшего друга. И если они все-таки возникают, их надо подавлять. Вырывать с корнем, словно их никогда не было.

– Парниша! – раздается голос дяди Хайме. – Мы уже думали, что ты не приедешь!

Он сильно обнимает меня, но не забывает о «мужском» жесте, заканчивая приветствие громким хлопком по спине. Это привлекает внимание всей семейки. Канделария, конечно, не видела меня полгода, и я знаю, что она меня по-своему любит. Но ее способ приветствия – это просто кивок подбородком и команда всем сесть за стол. Я и не ждал чего-то особенного. Прошлым Рождеством она встретила меня словами: «Опять ты тут?» На что я ответил, что в Мадриде так вкусно не кормят. Она проворчала, что оно и видно, ведь я выгляжу как бездомная собака на трассе. Каждый год она ставит перед собой цель откормить меня так, чтобы я обратно в столицу покатился, а не поехал. И каждый год с треском проваливается.

Дедушка Мануэль – классический старый канарец. Он любит раздавать тайные подарки и шептать: «Только матери не говори!» Из-за деменции он думает, что Химена – моя мама. Но вместо традиционного конверта с деньгами лепит глиняные монеты, которые, по его словам, привлекают богиню Чаксиракси. И потом раздает их всем подряд, убежденный, что спасает нас от бедности.

Химена до слез рада видеть меня, потому как тоже думала, что я не приеду. Но в этом нет ничего необычного – ее легко довести до слез, ведь в прошлом она актриса. Последний раз, когда я видел, как она рыдает, был из-за рекламы Coca-Cola.

Помню, как в первый раз увидел всю эту семейку. В тот же день я осознал, что единственное слово, которым можно честно описать Дасиль, – это ее имя. Никакое другое прилагательное не отражает ее полностью.

Айрам настаивал, чтобы я провел Рождество у него. Я согласился только потому, что хотел, чтобы он перестал обо мне волноваться. Когда мы пришли к нему домой, главный вход был завален строительными материалами, поскольку шли очередные ремонтные работы, и мы зашли через заднюю дверь, что вела прямо на кухню. Мы с Айрамом стояли там, курили, он рассказывал о родственниках, с которыми мне предстоит познакомиться.

И тогда я услышал ее голос.

– Так, а он точно приедет? Тот самый друг Айрама? У которого родители умерли?

Айрам обернулся ко мне в тот самый момент с широко раскрытыми глазами, но я его даже не заметил. Вместо этого напряг слух, осознавая, что мой интерес был вызван не только возмущением по поводу того, как обо мне только что отозвались, но и некоторым извращенным любопытством и даже симпатией.

В ее голосе не было ни презрения, ни жалости, ни некой садистской заинтересованности в трагедии, которая привела меня на Канары. Она говорила так, словно это ничего не значило. Я был «тем, у кого умерли родители» точно так же, как мог бы быть «тем, у кого есть татуировки». А для парня, который бросил медицину, потому что в глазах преподавателей, однокурсников и дальних родственников оставался просто «сиротой» – это звучало освежающе.

– Дасиль, детка, ну ты и бесчувственная, – пожурила ее мать.

– Какая еще бесчувственная? Если хочешь, могу заменить это на «лишившийся родительской опеки», но смысл-то остается тот же. Он приезжает или нет?

– Да, он приезжает, – проворчала тетя Хана.

– Конечно, приезжает.

– А зачем?

– Потому что Айрам хочет, чтобы он приехал, – заключила Химена. – Когда ты захотела, чтобы Мадай праздновала с нами, ей тоже накрыли на стол и постелили постель.

– Это другое. Вы все уже знаете Мадай. Вы знаете, что она не психопатка.

Айрам становился все бледнее и бледнее.

– Чувак, Тиаго… – пробормотал он. – Мне так жаль, серьезно. Просто моя сестра… она…

Я махнул рукой, чтобы он заткнулся.

– В чем-то она права, – пожал я плечами. – Я могу быть психопатом.

Но Орамасы уже приняли мою сторону.

– Я тебя очень люблю, Да, ты мой колючий цветочек, – начала тетя Хана, – но скажу тебе так: мне всегда казалось, что если кто-то из вас и заведет дружбу с психопатом, так это ты. Или что ты та самая психопатка в своей компании.

– Мне кажется, этот парень очень расстроен, – продолжила Дасиль, которая никогда не принимала близко к сердцу, когда семья подкалывала ее… – Может, стоит ему сделать подарок? Но не слишком пафосный, а то еще подумает, что мы поздравляем его с тем, что он выжил в автокатастрофе. Можешь себе представить, если бы существовали поздравительные открытки для сирот? Может, сделаем ему одну, вдруг это развеселит его? «Поздравляем с наследством!»

– Дасиль, ради бога! – возмутилась Химена. – Только не вздумай говорить ничего подобного при нем!

– Прошу прощения? Это вы должны следить за своими «ах» и «ох» и контролировать свои жалостливые лица. Ведите себя естественно, ведь если он согласился приехать, значит, хочет отпраздновать Рождество. Развлечься, отвлечься. Если бы он хотел, чтобы его жалели, он бы остался дома. Разве нет?

– Делая ему подарок, мы как раз не будем вести себя естественно.

– Все получают подарки на Рождество. Было бы странно, если бы Санта ему ничего не принес. Как будто мало ему того, что его настоящий отец не подарит ему даже своего присутствия.

– Дасиль! Пожалуйста, только не твои чернушные шуточки.

– А что? Может, это поможет ему справиться с ситуацией…

– Из тебя психолог – как из козы балерина, – фыркнула тетя Хана.

– Будь я на его месте, мне бы не хотелось быть «той, у кого умерли родители».

– Мы уже знаем, что тебе нравится привлекать внимание. Просто постарайся сидеть от него подальше, ладно? – настаивала Хана. – И поменьше с ним говорить.

– А если он заговорит со мной? Мне его игнорировать? А вдруг он подумает, что я сиротофобка? Или как там это называется?

– Сиротофобкой ты, может, и не будешь, но дурой – точно, – со вздохом заключила тетя Хана.

– Может, и дурой, но зато не невеждой, ведь я изучила этот вопрос. – И тут она включила заговорщический голос. – Поверь, Тиаго не хочет лишнего внимания из-за родителей. Я посмотрела его Instagram, и, помимо того что он безумно, просто уровня Арона Пайпера красив, он не заливает сторис с детскими фотками и слезливыми текстами. Просто фотки в зеркале, видосы с друзьями, какую-то рандомную музыку… Он ведет обычную жизнь, потому что хочет обыденности.

Тетя Хана чуть не умерла от желания поспорить с Дасиль.

– Ты просто не в себе. То, что публикуется в соцсетях, не всегда совпадает с реальностью.

– Ну ладно, как хотите. Посмотрим, кто из нас с ним лучше поладит.

Помню, как Айрам тогда с ужасом смотрел на меня. Его сигарета трескалась и рассыпалась между пальцами, пока он прокручивал в голове свою жизнь, бледнея от слов сестры. Кстати, с тех пор благодаря этому случаю (и угрозам Лейри, которая фанатично топит за ЗОЖ) он бросил курить на пару лет. Но меня услышанное не оскорбило. Хотя временами я все же задавался вопросом, не должен ли ненавидеть ее за то, с какой легкостью она говорила о жизни человека, которого даже не знала.

Но к тому моменту, как докурил сигарету и выбросил окурок за забор, я принял решение: эта девчонка мне нравится.

Дасиль победила в том, что поладила со мной лучше других. Абсолютно и безоговорочно. Я не смотрел ее Instagram, поэтому в моем сознании она оставалась той самой пятилетней девочкой, которую я видел у Айрама на его старой фотографии. Где они оба, одетые в костюмы воинов гуанчи, пытались порвать друг друга на куски. Может быть, именно потому, что я не имел ни малейшего представления, что меня ждет шестнадцатилетняя бунтарка, меня так сильно поразили ее африканские косички, ее мнения, свободные, как ветер пустыни, и ее способность подделывать материнскую подпись, благодаря которой она прокалывала себе все, что хотела.

Я помню то Рождество как вынужденное покаяние Дасиль за то, что она самовольно сделала себе около семи проколов пирсинга. Если она что-то делает, то делает это по полной – либо не делает вовсе. Чем только ей ни грозили: десять раз оставить без десерта, без выходов из дома, без подарков на День королей и, наконец, без головы на плечах, если она не снимет свои серьги! Но она не сдалась. Она держалась до последнего, сводя всех с ума своей непоколебимой упертостью.

Это то, что она делала тогда и делает сейчас: доводит людей своим упрямством, пока они не поймут, что ее черты, доведенные до абсурда, становятся достоинствами. И вот тогда, незаметно для тебя, она перестает быть упрямой ослицей и становится той самой военной добычей, которая благодаря своей моральной стойкости и полному пренебрежению к наказаниям могла бы вселять гордость в целую нацию.

Она до сих пор носит те самые семь пирсингов. Уверен, добавила еще. А это только подтверждает, насколько она хороша в том, чтобы добиваться своего.

Да, она была той, кто одержал надо мной самую грандиозную победу.

Пока не появилась Маргарита, девочка с синдромом Дауна. Именно она увела у Дасиль первое место.

– Ты сядизь рядом со мной за стол? – тянет меня за руку малышка, возвращая меня в реальность. – Я ужасно проголодалазь!

– Нужно говорить «я голодная» или «умираю с голоду», – отчитывает ее Канделария своим назидательным тоном. – Говори правильно.

– Правильно говорить: «Я хочу есть!!!» – раздается крик дедушки. – Будьте канарцами, в конце концов! Гордыми канарцами!

Но Маргарита никого не слушает. Хотя, надо отдать ей должное, обычно она почтительно внимательна к Канделарии, будто та вождь индейского племени. Она смотрит на меня с надеждой.

– Конечно, я сяду рядом с тобой.

Не только потому, что она очаровательная малышка. Но и потому, что садиться рядом с кем-то другим в этой семье – это риск. Стоит чуть зазеваться, и Канделария уже пичкает тебя тремя десертами. Химена – вытаскивает все, что у тебя есть в карманах. Дедушка Мануэль – грузит теориями заговора о вулкане. А Дасиль – либо отравляет тебя змеиной улыбкой, либо наливает кислоту в манговый сок.

Но сегодня, к счастью, дискуссии о Теиде не будет. Сегодняшний ужин будет вращаться вокруг «новеньких». То есть вокруг Лейри и Нурии – приглашенных дам Айрама и Хайме.

Как только все занимают свои места, а Канделария уже размахивает половником, угрожая Химене, когда та предлагает всем самим накладывать себе еду, начинается допрос.

Все думали, что интерес к пассии Хайме завянет сразу же, как только будет задан дежурный вопрос. После десяти лет временных романов Орамасы уже научились не привязываться к его дамам, потому что они все равно никогда не возвращаются. А если возвращаются, то лишь чтобы проколоть шины его спорткара.

Последних «возлюбленных» они почти игнорировали. Некоторые обижались, думая, что семья не принимает их из-за профессии. Одна сбежала до того, как Хайме успел ее бросить, пожаловавшись:

– Они меня не любят, потому что я инструктор по зумбе!

Хайме, давно грезящий о том, как бы от нее избавиться, заявил:

– Ты абсолютно права, милая. Я не могу быть с кем-то, кого моя семья не принимает.

На самом деле, правильнее было бы сказать:

– Ты серьезно думаешь, что мой отец, который представляет себя как Великий Менсей Гуанчи, или моя сестра Химена, женщина, ради которой придумали премиальную карту в одном из южных казино, имеют право насмехаться над такой благородной профессией, как инструктор по зумбе?

Вот почему – и еще по многим другим причинам – редко возникает желание копаться в жизни очередной девушки Хайме. Но на этот раз что-то не так. Мы понимаем, что перед нами не типичный выбор Хайме, когда Нурия – с квадратными очками, скромными серьгами и пачкой сигарет Ducados, торчащей из кармана, – охотно отвечает на первый и последний вопрос:

– А чем ты занимаешься?

– Я клинический психолог. Десять лет работала как в частной практике, так и в государственной системе здравоохранения. В клинике, где работала, я специализировалась на терапии горя и лечении посттравматического стрессового расстройства у молодых пациентов. Сейчас готовлюсь к преподаванию в Университете Барселоны.

Гробовая тишина.

Все смотрят друг на друга с отвисшими челюстями.

– Ничего себе… Клинический психолог – и встречается с Хайме? Умной ее не назовешь. Может, ей диплом в Университете короля Хуана Карлоса выдали, – ворчит тетя Хана себе под нос.

– Ты-то как умудрился познакомиться с психологом, мой мальчик? – вмешивается Канделария. – В кои-то веки решил поработать над своим страхом перед обязательствами?

– Сколько ты заплатил бедной женщине, чтобы она притворялась, что ты ей нравишься? – интересуется Химена.

– То, что ты заплатила моему брату, чтобы он на тебе женился, не значит, что все так делают или собираются делать, – огрызается дядя Хайме.

Этот комментарий заставляет некоторых гостей напрячься. Первой – Дасиль. Я краем глаза слежу за ее реакцией.

Нурия просто смотрит на нас, как на лабораторных крыс.

– Ах, так ты собрался остепениться? С Нурией? – тут же атакует Химена. – Меня удивляет, что ты выбрал женщину, которая умеет читать и писать. Ты же рискуешь, что она однажды прочтет тебе нотацию.

– Эти снобские комментарии тут излишне, – замечает Дасиль, раздавая тарелки.

– Верно подмечено, Да, – одобряет Хайме, хлопая в ладоши.

– Не слишком радуйся. Я тебя не защищаю. В том, что тебе нравятся не самые умные женщины, нет ничего плохого. Проблема в том, что ты нравишься им. Без обид, Нурия, – добавляет она, улыбаясь гостье.

– О, нет, не волнуйся. Я не влюблена в Хайме. Мы просто хорошо проводим время. Я согласилась провести здесь небольшой отпуск, потому что никогда не была на Тенерифе. – Она пожимает плечами и берет ложку эскальдона. – Кстати, Канделария, это просто восхитительно!

– Еще бы, – отвечает та, гордо задирая нос.

– То есть ты не рассчитываешь, что Хайме наденет тебе кольцо на палец после знакомства с семьей? – Химена явно в шоке.

– Нет, конечно. Я не верю в брак как в романтическое подтверждение любви. Скорее, как в способ защиты общего имущества. А у нас с Хайме ничего общего в этом плане не будет. Кроме того, я не строю свои отношения на основе того, что говорит гегемоническая моногамия.

– Кто такая Гегемоника? – недоумевает бабушка. – И почему ты должна жить так, как она говорит?

– Еще и с таким ужасным именем! – подхватывает Маргарита, морща носик.

Смех Дасиль раздается так громко, что я сам едва его не подхватываю.

– Наверняка для друзей она просто «Мони», – смеется она.

– Я имею в виду то, что у нас открытые отношения, – поясняет Нурия.

– А вот это правильно. Если ты не готова к изменам, встречаться с Хайме – не лучшая идея, – замечает Химена, отправляя в рот огромную ложку эскальдона.

Мне хотелось бы защитить дядю Хайме, но тут ему не помочь.

– А ты не хочешь просто поесть и не рушить людям отношения? – возмущается Хайме, сжимая кулаки по бокам тарелки. – Это не наша вина, что у тебя самой не сложилось.

– Так это и не моя вина! – вскипает Химена, краснея. – А вот в твоем случае «любовные неудачи» – это исключительно твоя заслуга.

– Раз уж ты здесь, Нурия, может, проведешь этим двоим сеанс? – предлагает Канделария. – Я не верю во всю эту ерунду с психиатрами, но, может, тогда они перестанут ругаться.

– Психиатры! – кричит дед Мануэль, стуча кулаком по столу. – Мошенники! Наркоторговцы! Гореть им в аду!!!

Остаток ужина проходит в полном хаосе.

Как и все семейные посиделки.

Нурия, несмотря на свой серьезный профессиональный имидж, не обижается ни на подколы, ни на академическую невежественность старшего поколения – а с чего бы вообще 80-летней женщине разбираться в концепции патриархата? Наоборот, она развлекается ничуть не меньше всех.

# Сноски

1

Миленди – испанский музыкант; перебрав с алкоголем, устроил дебош на борту самолета, из-за чего пилот принял решение вернуться спустя два часа после взлета. (Прим. пер.)

2

Памплон – столица автономной области Наварра на севере Испании. (Прим. пер.)

3

Pescanova – испанская рыболовная компания. (Прим. пер.)

4

How Does It Feel (To Be the Mother of a Thousand Dead) – песня группы Crass, которая была выпущена в 1983 году. (Прим. пер.)

5

Ding-Dong! The Witch Is Dead? – песня Джуди Гарленд, выпущенная в 1939 году. (Прим. пер.)

6

Здесь и далее: деятельность метаплатформы Meta Platforms Inc. и ее соцсетей Facebook и Instagram запрещена на территории РФ.

7

Эскальдон (Escaldón de Gofio) – древний традиционный рецепт острова Тенерифе. (Прим. пер.)