# Добрые друзья

Джон Бойнтон Пристли

Недовольный жизнью Джесс Окройд, зажиточный мужчина средних лет, решает оставить семью и отправиться на поиски приключений. По пути он присоединяется к крайне разношерстной труппе странствующих актеров, в которую также входят благопристойная старая дева, легкомысленный юный танцор, разочаровавшийся в своей профессии учитель, острый на язык комедиант, играющий на банджо фокусник, обаятельная супржеская пара и очаровательная юная певица.

Вышедший в 1929 году роман «Добрые друзья» завоевал своему автору славу выдающегося прозаика. Публику покорило, что, в отличие от многих других писателей «потерянного поколения», Пристли не утратил оптимизма и искренне верил, что многие послевоенные тяготы получится пережить. Роман завоевал Мемориальную премию Джеймса Тейта Блэка, трижды экранизировался и несколько десятилетий не покидал списков бестселлеров.

J.B. Priestley

THE GOOD COMPANIONS


Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез.

Дизайн обложки В. Воронина.


Печатается с разрешения The Estate of J. B. Priestley, United Agents LTD и The Van Lear Agency LLC.


© J.B. Priestley, 1929

© Перевод. Е. Романова, 2026


Школа перевода В. Баканова, 2026


© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

> Хью Уолполу

> В знак дружбы, которую не смогло пошатнуть даже сотрудничество


## Книга первая

### Глава 1. Мистер Окройд покидает дом

I

Там, далеко внизу, простираются Пеннинские горы – бугристый хребет Англии. Сначала их видно целиком, от Скалистого края до горы Кросс-Фелл, но постепенно мы спускаемся в середину горной гряды, и дербиширские и камберлендские холмы пропадают из вида. Промеж хлопкопрядильных фабрик Ланкашира и суконных фабрик Йоркшира вклинились торфяные пустоши – могучие ветра дуют над вересковыми зарослями и черными камнями, а в гулком воздухе по-прежнему кричат кроншнепы, как кричали еще до прихода римлян. Тут и там проблескивают небольшие горные озерца, которые теперь называют резервуарами. Летом здесь можно гулять, слушая жаворонков, и за целый день не встретить ни единой живой души. Зимой уже через час или два вы заблудитесь и, вполне вероятно, замерзнете насмерть, не дойдя каких-нибудь десяти миль до трамвайных путей Брадфорда или Бернли. Тут расположились Бодкин-Топ, Хай-Грив, Блэк-Мур и Фор-Гейтс-Энд. Это совсем глухие деревушки, почти не изменившиеся со времен Вильгельма Завоевателя, но пока вы не увидите их собственными глазами, вам ни за что не почувствовать промышленно-торговый дух Йоркшира и Ланкашира и не понять, отчего так полюбились местным жителям «Мессия» Генделя и регби. Здешние места хранят множество тайн. У подножия холмов притулились клочки возделанной земли, прозванные «отхватами», – их вырвали из цепкой хватки торфяников, отсюда и название. Справа виднеется длинная полоса дыма, под которой ютятся городишки Западного Райдинга[1], а по дорогам, рельсам и каналам между фабриками путешествуют тюки с шерстью, очесами, тканями и пряжей. Все это тоже вполне можно назвать Отхватом.

Поначалу города кажутся лишь черной каемкой вересковых пустошей, скальной породой, причудливо и в избытке вышедшей здесь на поверхность, но, подъехав ближе, вы заметите сонмы высоких дымовых труб и вереницы домиков из чернеющего камня, похожие на зубчатые гребешки холмов. Эти обдуваемые ветрами пустоши, эти темные звенящие долины, эти фабрики, крошечные дома и нелегкий труд «отхватывания» вскормили особое племя людей: крепких, кряжистых, чопорных и холодных. У них массивные выступающие подбородки и короткие верхние губы, они подчеркивают согласные, широко растягивают гласные, всегда говорят напористо и не боятся ничего, кроме загадочных правил местного этикета и любых проявлений чувств. Вечером в нижней части неба вы заметите необычные созвездия и ползущих к ним золотых жучков: это уличные фонари и трамваи на холмах. Вот только здесь это не просто фонари и трамваи, а маленькие аванпосты цивилизации в забытой Богом глуши, и потому от них веет чем-то смелым и романтическим. Однако сейчас не вечер, а разгар сентябрьского дня. Солнце освещает ближайший к нам городок, который теснится в узкой, взбегающей к пустошам долине. Должно быть, это Браддерсфорд[2]: на перепутье множества дорог виднеется ратуша, и любой, кто бывал в здешних местах, сразу узнает ратушу Браддерсфорда с музыкальными часами, которые играют «Тома Боулинга»[3] и «Девицу из Ричмонд-Хилла»[4]. Про ратушу говорят, что это «изысканное здание в стиле итальянского Ренессанса», и оно всегда выглядит так, словно попало сюда по ошибке.

Верно, это Браддерсфорд. Смотрите, вон огромная фабрика «Холдсворта и компании», которую никогда не называли изысканной и ни к каким архитектурным стилям не причисляли, зато, судя по виду, ей тут самое место. На солнце сверкает Мидлэндский железнодорожный вокзал, а рядышком блестит стеклянная крыша Браддерсфордского Большого рынка – под его надежным кровом вы можете наскоро поесть, купить ботинки, сковороду, мятные леденцы, отрез на платье или пластинку с шуточными песенками. Приземистое здание слева от ратуши – Конгрегационалистский молитвенный дом Лейн-Энда, чудище, способное разом проглотить две тысячи человек, если им вдруг взбредет в голову послушать «душевные песни и зажигательную службу». Та грязная полоса – либо канал Лидс-Ливерпуль, либо канал Эр-Колдер. Рядом рощица фабричных труб. По большей части они дымят раздумчиво и неторопливо, ведь сегодня суббота, и поток рабочих вылился из больших ворот на улицу четыре часа назад. Некоторые трубы не дымят вовсе; они притихли и стоят теперь как памятники ушедшей эпохе, потому что торговля давно не идет. Возможно, виной тому какие-нибудь парижские, лондонские или нью-йоркские модницы, одна из которых ужаснулась дурному вкусу другой: «Милая, сними это сейчас же!»; потом за ними повторили дамы попроще, а следом и вовсе немодные дамы последовали их примеру, в результате чего станки Браддерсфорда теперь стоят без дела. Да, торговля по-прежнему очень плоха… Но достаточно взглянуть на Браддерсфорд, и вы сразу поймете, что рано или поздно он обязательно выкарабкается: дождется удобного случая и расправит плечи, – такой решительный и мрачный у него вид. Впрочем, сегодня город думает вовсе не о шерсти и не о торговле.

Нечто странное творится на узкой оживленной дороге в западной части города. Она называется Манчестер-роуд; впрочем, чтобы попасть по ней в означенный город, вам пришлось бы сперва залезть на обдуваемую всеми ветрами крышу Англии и провести часок-другой в компании кроншнепов. Странность же в том, что сейчас Манчестер-роуд не видно. Ее затопила серо-зеленая волна – волна матерчатых кепок.

Кепки эти пять минут назад покинули стадион футбольного клуба «Браддерсфорд юнайтед» (любимую команду здесь ласково величают «Юнайтами»): тридцать пять тысяч мужчин и мальчиков только что посмотрели их игру с «Болтон уондерерс». Откровенно говоря, большей части болельщиков здесь быть не должно. Сопоставив данные статистики с жалкими доходами местных жителей («Как прожить – верней, не умереть – на тридцать пять шиллингов в неделю»), вы легко догадаетесь, что эти люди не могут позволить себе плату за вход. Один шиллинг – изрядная сумма, когда половина фабрик работает три дня в неделю, а другие и вовсе простаивают. Даже самый сведущий экономист подивился бы, откуда у горожан взялось столько шиллингов. Живи этот экономист в Браддерсфорде, он бы все равно не узнал, откуда они берутся, но совершенно точно понял бы, зачем их наскребают. Сказать, что жители Браддерсфорда отдают последний шиллинг ради игры двадцати двух наймитов, – все равно что обозвать скрипку деревяшкой со струнами, а «Гамлета» – бумагомарательством. За шиллинг «Браддерсфорд Юнайтед» явят вашему взору Искусство и Борьбу, сделают вас остроумным критиком, который метко судит о ярких моментах игры и способен оценить удачный пас, острый прорыв, молниеносный удар и вынос мяча защитником или вратарем. Вы уже не просто человек, а болельщик: у вас захватывает дух, когда мяч летит в ворота вашей команды, вы ликуете, когда нападающий мчится прямиком к воротам гостей, воспаряете духом, сникаете, торжествуете и сокрушаетесь, следя за илиадами и одиссеями футбольного мяча. Мало того, вас принимают в члены нового общества, где на полтора часа все становятся друг другу братьями, ибо вы не просто сбежали от лязгающих шестеренок опостылевшей жизни, от работы, жалованья, квартплаты, пособий по безработице, больничных, недовольных жен, хворающих детей, злых начальников и ленивых рабочих, а сбежали вместе со всеми соседями и приятелями, и теперь вы заодно с доброй половиной города: вопите, смеетесь, колотите друг друга по спине и снисходительно роняете замечания, будто король мира. А всего только и надо, что протиснуться через турникет в совершенно новый и великолепный мир, раздираемый Борьбой и осиянный Искусством. Вам обеспечен недельный запас увлекательнейших тем для разговора, который стоит куда больше шиллинга. Человеку, пропустившему последний домашний матч «Юнайтов», следует входить в светскую жизнь Браддерсфорда на цыпочках.

Среди волны матерчатых кепок можно заметить одну необычную. Она не серая и не зеленая, а грязно-коричневая. В отличие от многих других, она не велика своему обладателю, а, скорее, чуть маловата, хоть он и сдвинул ее на затылок, будто ему жарко, – впрочем, так и есть. Эта кепка, а равно и голова, которой она давно уже не служит украшением, принадлежат жителю Браддерсфорда, ярому поклоннику «Юнайтов» по имени Ишшия Окройд. Своим необычным библейским именем он обязан отцу, долговязому цеховому мастеру, который делил свободное время между грехом и покаянием, то есть между пивной «Крэйвен Армс» и первометодистской часовней Лейн-Энда, где в день рождения второго сына услышал стих из Первой книги Паралипоменон: «Сыновья Озиила: первый Миха и второй Ишшия»[5]. Однако близкие и друзья зовут Окройда «Джессом». Он рабочий, крепко сбит, ростом чуть ниже среднего, не красив и не безобразен: нос картошкой, некогда густые усы поредели и поседели, а голубые глаза смотрят на мир хоть и благожелательно, но с намеком на удивление или недовольство (или на то и другое разом). Ему под пятьдесят, последние двадцать лет он живет в тени двух больших фабрик – такие районы здесь называют «фабричный двор» – по адресу Огден-стрит, 51. Вся округа знает его как тихого и порядочного человека. Сейчас он возвращается с матча домой, к субботнему чаю, который в его иерархии предпочтений уступает разве что воскресному ужину. Мистер Окройд сотни раз преодолевал этот путь – от стадиона до дома, – но сегодняшняя суббота в конце сентября для него особенная (хотя сам он об этом пока не догадывается). Мы застали мистера Окройда на пороге великих событий: Судьба и Случай готовят ему западню. Прямо у него под носом заманчиво болтается конец веревочки. Давайте же посмотрим, что будет с ним дальше.

II

Неспешно шагая по Манчестер-роуд в плотном окружении соболельщиков, мистер Окройд поймал себя на думах о тщете жизни. Он вдруг пал духом, что вообще-то случалось с ним крайне редко. Возможно, причина заключалась в его физическом состоянии: он был потный, пыльный и усталый, с утра отработал смену на фабрике, пообедал в спешке, потом примчался на стадион и с тех пор ни разу не присел. Манчестер-роуд еще никогда не казалась такой тесной и душной; в толпе было не продохнуть. А что за матч! Мистер Окройд впервые пожалел, что пошел. Ни одного гола. Ни с той, ни с другой стороны. Даже гол в ворота «Юнайтов» немного оживил бы обстановку и встряхнул игроков. Первый тайм не порадовал: браддерсфордцы все бегали перед воротами «Уондерерс», да так и не забили – безобразие, а не футбол. Второй тайм принес сплошное разочарование: обе стороны почем зря пинали мяч – детская возня, право слово… Таким безрадостным думам мистер Окройд предавался, шагая в толпе по Манчестер-роуд, а ярдов через триста, когда людей вокруг стало поменьше, даже высказал их вслух: к нему обернулся старый знакомый, которого он ненароком пихнул в спину.

– Здра, Джесс! – поприветствовал тот мистера Окройда, вынув изо рта имитацию трубки-калабаша, и загадочно подмигнул.

– Здра, Джим! – ответил мистер Окройд. Это «здра» – очевидно, сокращенное от «здравствуй», – традиционное браддерсфордское приветствие. Звучит довольно угрожающе, что вполне понятно и объяснимо: с жителями Браддерсфорда шутки плохи.

– Ну, – заговорил Джим, сбавляя шаг, – чего думаешь?

– А чего тут думать! – Мистер Окройд цокнул языком, давая понять, что он думает о «Юнайтах».

– Эвон как обмишулились! Я-то ждал, наши ихних за пояс заткнут, – отметил Джим.

– И заткнули б, – сокрушенно проговорил мистер Окройд. – Заткнули б, коли б захотели! В жизни такого позора не видал. Раньше-то получше играли, даже намедни, когда Ньюкасл их подмял.

– Твоя правда! – кивнул знакомый. – Черт-те что, а не футбол. Скоро их школьники обыграют. Шиллинг на ветер, так-то… – Он умолк, задумавшись о потраченном зря шиллинге, а потом вдруг заговорил с большим напором: – Видал нового нападающего – как бишь его, Макдермотта? На кой они его купили? Девка на поле, ей-богу! А сколько за него выложили, слыхал? Две тысячи фунтов!

Мистер Окройд выразительно хмыкнул.

– Две тысячи фунтов, шоб его! По сотне за каждый упущенный гол. Уотсон двадцати таких стоил – славный малый, ох славный! Оставили б его, он для них из шкуры вон лез. Выложили две тысячи фунтов, шоб этот Макдермотт мячиком побаловался! – Джим прикурил чудовищных размеров трубку и удовлетворенно задымил. Он только что нашел увлекательную тему для бесед, которая еще сослужит ему службу вечером, в пивной «Заяц и собаки», утром – в клубе рабочих восточного Браддерсфорда, а там, глядишь, и в понедельник, и во вторник.

Мистер Окройд шел молча, прибавив шагу в поредевшей толпе. На углу Манчестер-роуд и Шаттл-стрит они с приятелем встали: отсюда их пути расходились.

– Я вот как смекаю, Джесс, – авторитетно сказал знакомый мистера Окройда, ткнув в воздух мундштуком. Его тянуло пофилософствовать, а в таком расположении духа йоркширский акцент у местных жителей становится еще крепче. – Будь у «Юнайтов» карман поуже, небось знатный вышел бы футболец! – Его взор затуманился, обратившись в далекое прошлое, когда спортсмены были беднее, а играли лучше. – Память-то мне не отшибло: раньше клуб на таких игроков не зарился, да и работа столько не стоила, стадион непутевый и прочая. А какой был футбол! Мы-то помним, а? Было на что посмотреть. Терь не то, что раньше, и эль с табачком уж не те – деньги на ветер, от оно как. Ну да ладно, чаю попьем – переживем! Веди себя хорошо, Джесс! – Он отвернулся: последнее напутствие было традиционным браддерсфордским прощанием.

– Бывай!.. – уныло протянул мистер Окройд.

Он забрался на верхний этаж трамвая, который должен был провезти его через центр города к остановке в нескольких сотнях ярдов от Огден-стрит, сел, сунул пустую бриаровую трубку в уголок рта и растерянно уставился в пустоту. Временами трамвай дергался, а с ним подавался вперед и мистер Окройд, после чего его тут же отшвыривало на твердую спинку сиденья. Мимо, отдавливая ему ноги, проталкивались крупные пассажиры с увесистыми свертками и острыми локтями. Проехать в трамвае по субботнему Браддерсфорду – то еще удовольствие.

– Я всегда говорю: везут, как куль с картошкой, – сказал он тучной даме, втиснувшейся на сиденье рядом с ним. Она повернула к нему влажное багровое лицо – оказалось, это миссис Баттершоу, жена хозяина маленькой лавки в Вулгейте. Лавка была не простая: в ней продавали пищу и для души, и для тела. В одной половине торговали требухой и говяжьим студнем, а во второй музыкой – главным образом песенниками и дешевыми грампластинками. Приезжие часто останавливались у витрины лавки и хохотали, но мы-то знаем, как легко насмешить приезжих; все местные жители считали такое устройство магазина более чем разумным, ведь кто-то хочет требухи, а кто-то музыки, не говоря уж о тех, кому подавай все сразу.

– Ах, да это же мистер Окройд! – Для миссис Баттершоу он был не только постоянным покупателем (исключительно требухи), но и давним соседом. – Я вас не приметила. Как поживаете?

– Сносно, сносно, – ответил мистер Окройд, твердо решив держать язык за зубами.

– Я уже давно хотела вас спросить, – продолжала миссис Баттершоу, – да вы все не заходите. Как ваша Лили устроилась? Куда там ее занесло… в Америку?

– В Канаду! – не без гордости выпалил мистер Окройд.

– А, в Канаду! Это одно и то же, верно? Просто одни говорят так, а другие эдак. Ну, хорошо ей там живется? Вот диво, только вчера ваша девчушка бегала к нам за песенками для пантомины – она у вас любит музыку, правда? – и вдруг глядь: выскочила замуж и уехала в Канаду!

– Все у нее славно, – сказал мистер Окройд, напустив на себя безразличный вид. – Давеча письмишко прислала. – Однако он умолчал о том, что письмо от Лили, начинавшееся словами: «Дорогие папа и мама! Решила написать вам несколько строк. У нас все хорошо, надеюсь, у вас тоже», лежало у него в кармане последние три дня, откуда его в любое время можно было достать и перечитать.

– Обжилась? – спросила миссис Баттершоу. Канада, по-видимому, была в ее представлении одним большим домом.

– Обжилась, как иначе! Годок уж минул, как уехала.

– Да вы что! Целый год! Быть не может! – При каждом рывке трамвая миссис Баттершоу выплевывала новое восклицание. – За кого ж она вышла? Дай Бог памяти… Скоро собственное имя позабуду, честное слово!

– За Джека Клафа, младшего сынка старика Сэмми. Он еще служил портным у Шарпа.

– Ах да! – возгласила миссис Баттершоу. – Помню-помню. Он к нам частенько хаживал, шуточные песни покупал и прочее. Хороший парень, потешный такой, бойкий. Да и ваша Лили страсть какая бойкая!

– Что правда, то правда. Ее издалека слышно. – Мистер Окройд старался говорить безразличным тоном, однако голос его потеплел, а глаза озарились нежным светом воспоминаний. Он души не чаял в своей единственной дочке. Она была самым потешным младенцем, самым сообразительным ребенком и самой очаровательной девушкой в Браддерсфорде, да и вообще на свете. Все, что она делала или говорила, было чудесно. Даже капризничала – у Лили, надо сказать, на все было свое мнение – так умилительно и славно, что мистер Окройд невольно расплывался в улыбке.

– Вы, верно, скучаете по ней. Я уж сама соскучилась. Вот и Джо давеча спрашивал, как у нее дела. Он не знал, что она вышла замуж и упорхнула. Он вообще ничего не знает, до него все через год доходит. – Однако в этих словах слышался легкий намек на то, что ее мужу, занятому требухой и музыкой, нет дела до подобных пустяков и что он – типичный рассеянный гений. – Такой милой девчушки я еще не встречала, мистер Окройд. А ведь все ваша заслуга.

Неожиданная похвала настолько поразила мистера Окройда, что он отбросил приличия и совершенно искренне проговорил:

– Скучаю – слов нет! От тоски прямо сердце заходится. Ведать не ведал, что буду по кому-нибудь так скучать. Дом без дочуры опустел…

Минуту или две они молчали. Оба поняли, что чересчур разоткровенничались и разговор вышел до неприличия сентиментальный, а добрым браддерсфордцам не след давать волю чувствам – это удел актеров, лондонцев и иже с ними. Мистер Окройд выглянул в окно.

Осеннее солнце только что преодолело крошечный мостик между днем и ранним вечером и готовилось творить чудеса. Настала пора волшебных метаморфоз: солнечные лучи сперва позолотили притихшие пустоши и ровно в тот миг, когда трамвай, миновав Центральную библиотеку и магазин уцененных товаров, подкатил к центру города, добрались до Браддерсфорда. Весь город наполнился дымчатым золотом. Универмаг Холмса и Хадли, Мидлэндский железнодорожный вокзал, Шерстяная биржа, банк Барклая, мюзик-холл «Империал» – все засверкали на солнце, точно дворцы. Смитсонская площадь заколыхалась, словно Атлантика, а сам высокочтимый Эбинезер Смитсон, чей мраморный свиток мнился теперь картой Вест-Индских островов, предстал перед горожанами адмиралом елизаветинской эпохи. Дома на Маркет-стрит чудесным образом выросли и подставили солнечным лучам резной камень стен. Главную площадь озарило золотое сияние, и знаменитые часы на ратуше, празднуя наступление волшебного часа, громко зажужжали, встряхнулись и грянули самую разудалую из своих мелодий – «Девицу из Ричмонд-Хилла».

Со стороны могло показаться, что мистер Окройд, посасывая пустую трубку и растерянно глядя в окно, остался равнодушен к волшебному действу. Это отнюдь не так. Его рука принялась шарить в кармане куцего пальто и залезла бы еще глубже, не сиди рядом миссис Баттершоу – пассажиры такой толщины и не снились трамвайному департаменту. Словом, рука мистера Окройда не могла выудить из кармана письмо, зато убедилась, что оно на месте, и спокойно вернулась на колено.

– А как поживает ваш сынок? – спросила миссис Баттершоу, с неодобрением глядя на склад «Хогглеби, сыновей и компании», заслонивший ей солнце.

Мистер Окройд тут же переменился в лице: оно приняло мрачное и язвительное выражение.

– Знать не знаю. Молчит, как рыба. Небось, хорошо поживает, раз ему хватает на бриолин, шикарные носки и барышень, у которых одни ухажеры на уме.

Жена мистера Окройда души не чаяла в Леонарде, однако сам он, по всей видимости, не питал к сыну большого уважения.

Миссис Баттершоу тоже.

– Видала его в среду, – строго проговорила она, – возле кинематографа. Стоял на углу с такой миной, точно весь район ему принадлежит. «Вон сын мистера Окройда», – говорю я Джо, но он его не знает. Он вообще никого не знает, хотя лавку мы без малого тридцать лет держим. Ну что за человек, право слово! «Скоро ты меня забудешь», – говорю. Показала ему вашего парня, а он и ляпни: «Ну, если это сынок Джесса Окройда, то не в отца он пошел, не в отца. Хлыщ, да и только». – «Нет, – говорю, – ты его не знаешь». Но я-то смекнула, куда мой клонит. Не любит он фанфаронов. А где Леонард работает? Все еще в цирюльне?

– Да, у Бобсфилла, в Вулгейте, – ответил мистер Окройд, ничуть не рассердившись на слова миссис Баттершоу.

– На харчах Бобсфилла больно-то не разжиреешь, – сказала она, подбирая свои сумки и пышные формы. – Терпеть не могу цирюльников, а этот – самый жадный из всей братии. За три пенса удавится, как пить дать! – Трамвай подъехал к остановке, миссис Баттершоу встала и вразвалку направилась к дверям.

Приняв обычную форму и размеры, мистер Окройд задумался о дочке и ее письме. С отъездом Лили дом по адресу Огден-стрит, 51 вдруг ужался и потемнел, из него пропал семейный дух, а трое его обитателей теперь просто жили, спали, ели и временами ссорились: Леонард с любящей мамочкой по одну сторону, а он, Джесс, по другую. «Не терпи, пап. И не смей им потакать. Береги себя», – прошептала Лили перед тем, как уехать и разбить дружный семейный союз. С того дня Джесс находил скорбное утешение в том, что не потакал жене с сыном и берег себя. Впрочем, теперь и это его не радовало.

Мистер Окройд вынул письмо из кармана, но читать не стал. Он втайне надеялся, что там будет приглашение в Канаду, и готов был ехать по первому зову. Уж он-то, мастер на все руки, без работы не останется, а за полгода вполне можно скопить денег на билет. Но никакого приглашения в письме не было, ни намека. Он тешил себя мыслью, что дочка, конечно, позвала бы его и даже справлялась об этом у мужа, но Джек Клаф, пусть и славный малый, не захотел делить ее с отцом и ясно дал понять, что слышать ничего не желает. Раз или два мистер Окройд сам намекал на приезд – в шутку, конечно: «Вот была б потеха: твой старик – в Канаде!» – но на большее не отваживался. У дочери теперь своя жизнь, да и ребеночек вот-вот родится. Мистер Окройд последний раз взглянул на письмо, порвал его и спрятал клочки под сиденье.

Трамвай подъехал к трактиру «Черный лебедь» (в народе – «Грязная утка»), мистер Окройд вышел и, тяжело ступая, побрел в сторону Огден-стрит, до которой оставалось несколько сот ярдов.

Язык не поворачивался назвать Огден-стрит красивой улицей: длинная, серая и унылая, она состояла из двух рядов одинаково безобразных черных домишек. Однако же и Огден-стрит было чем похвастать, а ее обитатели с гордостью утверждали, что крепко стоят на ногах. Отсюда еще можно было «пасть», и для некоторых Огден-стрит стала символом былого процветания. Во-первых, по ночам здесь никогда не раздавались крики или полицейские свистки. Во-вторых, все дома на ней были построены как положено: парадные двери выходили на улицу, не то что на Вельвет- или Мерино-стрит, где теснились лачуги «ленточной» застройки или дома «на две семьи», воздвигнутые по хитроумному проекту, который впихнул четыре жилых пространства на место двух и в свое время позволил нескольким горожанам обзавестись экипажем и свозить своих жен и дочерей на Парижскую выставку 1867 года. Обитатели Огден-стрит не брезговали общением с жителями «проходных» домов, зато у дам, умевших получать удовольствие от жизни, всегда был повод или великодушно пожалеть обосновавшуюся там приятельницу, или при случае поставить ее на место. Мистер Окройд, проживший здесь много лет, отлично все это знал, однако мысли его были заняты другим.

Дверь, ведущая прямиком в единственную гостиную, стояла нараспашку. В комнате никого не было, но сверху доносились голоса. Мистер Окройд швырнул кепку на блестящий черный диван и услышал чье-то приветствие: «Здорово!» Он буркнул что-то в ответ, прошел в чулан для мытья посуды и быстренько умылся. Глаза еще щипало от хозяйственного мыла, когда мистер Окройд шагнул в столовую, с сомнением уставился на обеденный стол и невольно покачал головой. Его взору предстали жалкие остатки субботнего чая: три грязные чашки, сдвинутые на край стола, свидетельствовали о приходе гостей, а всю еду кто-то тщательным образом испробовал и отверг. На одном блюде лежало два бутерброда с маслом, на втором половинка чайного кекса с изюмом и раздавленная ватрушка с лимонной помадкой; а на третьем – о, вкуснейшее из лакомств! – консервированный лосось, точнее, розовая жижа, которая от него осталась. Мистер Окройд ковырнул вилкой эту жижу, опять покачал головой и тихо прицокнул. Потом снял с решетки томящийся чайник, поставил его на стол и призвал на помощь остатки быстро угасающего аппетита.

– Явился не запылился! – сказала миссис Окройд, спустившаяся встречать мужа. То была худая женщина с пылающими глазами, выступающими скулами, вздернутым носом, красным на кончике, и длинным подбородком, напоминающим водорез корабля. Больше всего на свете она любила сына Леонарда, и ничто не доставляло ей больше удовольствия, чем добродетельное причинение неудобств. «Я хозяйственная», – отзывалась она о собственной персоне; если за пять минут до прихода мужа ей удавалось завесить гостиную горячим выстиранным бельем, она была счастлива. Из друга и спутника жизни муж давно превратился для нее в досадную помеху, которая только и умела, что переворачивать дом вверх дном да требовать еды.

Помеха бросила на миссис Окройд быстрый взгляд и сразу поняла, что та чем-то довольна, но в любой момент готова закатить по этому поводу скандал.

– Небось Леонард отличился, – буркнул мистер Окройд себе под нос и угрюмо вывалил на тарелку содержимое консервной банки.

– Мы уже закусили, – сообщила миссис Окройд, входя в комнату.

– Я заметил, – сухо ответил ей муж. – Могли бы и меня подождать. Смотрю, вы тут пировали.

– Леонард вернулся пораньше. Привел с собой Альберта Таггриджа, и мы все вместе чаевничали.

– Ах, Леонард! – Мистер Окройд сердито воззрился на жену. – И что ж он тут делал средь бела дня? Знать, по субботам в Вулгейте никто не бреется. – Поскольку большинство жителей Вулгейта только и брились, что по субботам, в словах мистера Окройда крылась горчайшая ирония.

Глаза его жены запылали пуще прежнего.

– Леонард больше не работает в Вулгейте! Уволился нынче утром. А до того сказал старику Бобсфиллу пару ласковых, чтоб ты знал, – гордо заявила она.

Мистер Окройд отложил вилку и нож.

– Ого! Получил отставку или сам вышел вон? Ну а дальше что? Совсем оборзел наш малый. Не много ль на себя берет?

В глазах миссис Окройд вспыхнуло ликование. Она повысила голос:

– А я тебе скажу, что дальше! Он будет работать у Грегсона. Сегодня от него ушел один цирюльник, так наш Леонард с понедельника будет заместо него. Ну, теперь что скажешь?

Мистеру Окройду было нечего сказать. Он знал заведение Грегсона, но сам в этой роскошной парикмахерской никогда не бывал. «Городская цирюльня Грегсона» находилась в центре Браддерсфорда, меньше чем в двухстах ярдах от Главной площади, и там подстригали волосы лишь тем, чьи головы стоили целое состояние. Что тут скажешь?

– Два фунта и чаевые в придачу! – возгласила миссис Окройд. – Итого четыре фунта и десять шиллингов, а в хорошую неделю все пять. Клиенты там постоянные, сплошь фабриканты и коммивояжеры и прочая. «Ну, – грю, – таких деньжищ и твой отец никогда не приносил, а тебе всего двадцать четыре». Как же я удивилась! Чуть со стула не упала, когда они с Альбертом Таггриджем вошли в эту самую комнату!

– Ага, – вставил ее муж, – вот смотрю я, что они сделали с моим лососем, и тоже чуть со стула не падаю.

– Давай, давай! Бурчи! Так и надо! – язвительно вскричала миссис Окройд. – Когда в следующий раз сынок получит хорошую работу, я его сразу выпровожу за дверь, и дружка его заодно! Скажу, дескать, отец не велел вас кормить. Тебе небось еще и кофий подавай. Наши харчи такому богатею не по вкусу, он же по шиллингу на футбол выкладывает! Ему каждый вечер яичницу с ветчиной жарь, мясо с картошкой, а то! Деньжат-то куры не…

– Уймись, уймись! – взвыл мистер Окройд, всем своим видом показывая, что до смерти устал от жениной болтовни. Миссис Окройд фыркнула, собрала грязные чашки и тарелки, фыркнула еще раз и демонстративно ушла в чулан, где принялась изо всех сил греметь кухонной утварью. Лицо мистера Окройда приняло обычное выражение, он громко и разочарованно цыкнул зубом, после чего набил рот кексом и глотнул чаю.

– Знать, сегодня барышни Браддерсфорда шеи-то повыкручивают, – заметил он, когда жена вернулась, и кивнул на лестницу: – Альберт Таггридж еще у нас?

– Да. Леонард марафет наводит. Они вместе идут на танцы в «Зал на Шаттл-стрит».

Мистер Окройд мрачно улыбнулся:

– Так и думал. Сегодня на Шаттл-стрит разобьется не одно сердечко. Жестоко спускать их с поводка обоих разом, да еще в субботу. Барышням несдобровать! Тех, кого не охмурит Леонард, заарканит неотразимый Альберт. У остальных нет никаких шансов.

Миссис Окройд рассвирепела.

– А ты прям молодым никогда не был, Джесс Окройд! Чего на молодежь-то взъелся?

– Был-был, да и теперь не старик, кажись. Но за юбками не ухлестывал. Сердцееды, не иначе, – волокиты с Шаттл-стрит! Тьфу!

То было весьма точное описание Леонарда и его приятеля Альберта. Вместе с ними и их поколением печально и неуловимо погибала целая эпоха. Сами того не зная, они были последними из фанфаронов, денди, хлыщей, вертопрахов и форсунов. На их исторической родине, в Вест-Энде, теперь уж не встретишь этой шатии-братии; их трости и желтые перчатки, бежевые пальто на перламутровых пуговицах, бриолин, духи и букеты, променад-концерты, дамочки с высокими золотыми прическами, пышными бюстами и озорными рюшами, – все это кануло в Лету, схлынуло вместе с последней волной шампанского, и уже почти забыта глупая разудалая песенка в размере шесть восьмых, их реквием: «Мальчики и девочки пляшут подшофе, на Пикк-а-дилли и Ле-естер-скве-ер». Но подобно тому, как волна моды, обрушившись на Мэйфэр[6], в конце сезона катится дальше, оставляя черные вазы и оранжевые подушки в гостиных все более глухих городков, так и традиция франтовства и волокитства, покинув старый дом, задержалась в Браддерсфорде, среди юношей вроде Леонарда и Альберта. Они посвящали жизнь нарядам и девицам, но прежде всего – девицам, поскольку законодателями мод, как Джордж Браммел[7], они быть не могли. На танцах, в местных парках и рощах, кинотеатрах и мюзик-холлах они строили девушкам глазки, поджидали их и обнимали, выслеживали на пляже Бридлингтона, на пирсе Моркама и в танцевальных залах Блэкпула; они даже добирались до Дугласа, что на острове Мэн, где поили барышень шампанским за восемнадцать пенсов бокал и прочими будоражащими кровь напитками. Они знали и часто обсуждали промеж собой разницу между фабричными работницами Брадфорда и Хаддерсфилда, между портнихами Лидса и продавщицами Манчестера; они в совершенстве овладели искусством обольщения и, несмотря на юный возраст, стали опытными стратегами в войне против женского целомудрия и рассудительности. Они без устали гнали своих невинных жертв по темным джунглям Вест-Энда, но добыча им быстро наскучивала. В конце концов большинство из них «попадались на крючок» и покидали жизнь, полную великих побед и завоеваний, толкая перед собой детскую коляску.

Молодые люди спустились в гостиную. Леонард шел первым, все еще оглаживая лиловый шелковый галстук. Это худой юноша, с тщательно уложенными и напомаженными кудрями, с уже волевым взглядом, еще безвольным языком и досадной россыпью прыщей на лбу. Его друг Альберт – писарь у Свалланса, самого крикливого и нечистого на руку аукциониста в городе. Альберт крупнее и шумнее Леонарда, любит при случае блеснуть манерами и повадками своего начальника. Поскольку у него нет родных в Браддерсфорде, он снимает комнату в нескольких улицах от Огден-стрит, где якобы терпит всяческие унижения. Вот уже несколько раз Леонард и миссис Окройд порывались сдать ему одну из комнат, но мистер Окройд, который не желает пускать жильцов и еще меньше хочет видеть в доме Альберта, гневается при малейшем намеке на этот разговор.

– Ах ты, Леонард! – вскричала миссис Окройд, вытирая руки полотенцем. – Лондонский денди, ни дать ни взять! – Ей было так же приятно полюбоваться сыном в новом шоколадном костюме, лиловых носках и галстуке, как самой сходить в кино.

– Непыльненько, ма, – важно ответил Леонард, постукивая сигаретой по руке.

– Так-так-так! – заорал Альберт, подмигивая мистеру Окройду, в эту секунду отодвигавшему стул. – Какие люди, какие люди! Наш веселый стариканчик, завзятый футбольный болельщик! Ну, сколько голов забили сегодня «Юнайты»? – Он подмигнул всем присутствующим.

Мистеру Окройду захотелось что есть сил пнуть Альберта, но он лишь склонился над своей трубкой и пачкой «Старого моряцкого».

– Ничья. Ноль – ноль.

– Стало быть, неважнецки сыграли? Что скажешь, Лен? – Альберт подошел к камину и встал, широко расставив ноги. – Старым «Юнайтам» лучше подналечь, а то не видать им моих деньжат!

– Пожа-алуй, пожа-алуй, – ответил Леонард, порой веселивший публику пародиями на опереточных герцогов. Сейчас как раз настала такая пора.

– Так-то, так-то! – подхватил Альберт.

Мистер Окройд напустил на себя вид человека, уставшего от выкрутасов молодежи, с демонстративной важностью раскурил трубку и с облегчением выдохнул облако дыма.

– Что ж, придется им сдюжить и без твоих деньжат, Альберт, – с большим удовольствием съязвил он. – Авось как-нибудь да протянут, хотя, чую, нелегко им придется. Ты им уже сообщил или обождешь, пока сами узнают?

Тут миссис Окройд с Леонардом ушли в чулан и стали там перешептываться. Альберт внимательно слушал, после чего открыл встречный огонь:

– Новость слыхали? Лен устроился на новую работу. Славное дельце, ох славное! Я и сам на прошлой неделе получил повышение. Славное дельце! Мы делаем деньги, мистер Окройд, делаем деньги. Что скажете?

Мистер Окройд не нашелся с ответом: тема была ему неприятна. Он вынул изо рта трубку, внимательно ее осмотрел, перевел взгляд на Альберта и тихонько спросил, не продавал ли больше Свалланс шкафов красного дерева. Вопрос был с издевкой, поскольку из-за одного такого шкафа мистер Свалланс однажды влип в серьезную переделку, и об этой истории даже написали в «Браддерсфорд ивнинг экспресс».

Впрочем, Альберт и ухом не повел.

– Ну, уймитесь, старина, уймитесь! Всем известно, что у каждого ремесла свои хитрости. Я тут подыскиваю себе комнатушку, слыхали?

– Слыхал.

– И? Не хотите впустить лучик солнца в этот старый дом? Нет? Я приятный собеседник и надежный плательщик, деньги на бочку каждую пятницу.

Мистер Окройд покачал головой:

– Не выйдет, сынок.

– Деньги на бочку каждую пятницу! – с напором повторил Альберт. – И семья довольна.

– Не пойдет. Нам не нужны жильцы. В округе много комнат сдают, поищи в другом месте. Нам жильцов не надо.

– Ах, не надо, значит?! – встряла миссис Окройд, воинственно подбоченившись в дверях чулана.

Муж смерил ее суровым взглядом и повысил голос:

– Не надо!

– А мы думаем, что очень даже надо.

– Так передумайте! – решительно заявил мистер Окройд и, прежде чем кто-либо успел ответить, взял с дивана кепку, нахлобучил ее и вышел вон.

Мистер Окройд сказал себе, что хочет немного прогуляться, выкурить еще трубочку «Старого моряцкого» и прочесть утренний номер «Ивнинг экспресс спортс». Однако в глубине души он чувствовал приближение перемен и боялся их. Дав решительный выстрел из своей единственной пушки, мистер Окройд был вынужден отступить. Всю дорогу по Огден-стрит он прокручивал в голове одну фразу: «Таких деньжищ твой отец никогда не приносил», и свое нынешнее положение ему совсем не нравилось.

III

Выходной не заладился с самого начала. Мистер Окройд никак не мог избавиться от неприятного осадка, оставшегося после субботы; будущее не сулило ничего хорошего. Предчувствие беды, словно дьявольский черный пес, ходило за ним по пятам. Обычно он с удовольствием выкуривал трубочку или две за чтением «Ивнинг экспресс спортс», узнавая, как «Келли выбил мяч на левый фланг противника», а «Макдоналд сделал навес из центра поля, но вратарь гостей вовремя преломил атаку». Однако субботней ночью мистер Окройд долго вертелся на уютных розовых простынях. Вечером черный пес ходил за ним в центр города и даже пробрался в кабаре «Пивная бочка», где мистер Окройд выпил полпинты горького и послушал тенора с багровым лицом, жертву двух страстей: к «возлюбленной Дорин» и «родным пенатам, ветхому домишке». Пес не покинул его даже в забегаловке «Рыба и картошка Твейтса» (вообще-то она называлась «Вест-Эндская закусочная», но никому не было до этого дела) – там мистер Окройд съел жареной картошки на три пенса и рыбий хвост, а заодно обменялся соображениями об игре «Юнайтов» с Сэмом Твейтсом, блистательным футбольным критиком.

Утро воскресенья тоже прошло неладно. За завтраком он повздорил с родными из-за Альберта Таггриджа. Потом впервые не получил никакого удовольствия от «Империал ньюс» – газеты, за чтением которой два миллиона британцев проводят каждое воскресное утро. Он без особого интереса прочел статью «Черные тайны европейских судов», затем «Что увидел муж» и «Бесчинства на боксерском ринге», но даже самые громкие расследования, самые возмутительные скандалы его не порадовали. В полдвенадцатого он отправился в клуб рабочих Вулгейта и не успел сесть за стойку с кружечкой пива, как узнал отвратительную новость: местным отделением профсоюза работников текстильной промышленности теперь заправляет молодой Мондери. Мистер Окройд и так был не в ладах со своим профсоюзом, а назначение Мондери, молодого фанатика с топорной физиономией, горячего сторонника русских методов, означало, что дела пойдут совсем худо. Пару недель назад в этом самом клубе мистер Окройд ввязался в долгий оживленный спор, к концу которого поверг своего противника в ужас, назвав «пролетариат» (этот термин Мондери по делу и без дела вворачивал в каждую фразу) «гнусным словечком». Кое-как допив пиво, мистер Окройд отправился домой обедать, но обед прошел в безрадостной тишине. Он понял, что вряд ли еще когда-нибудь полакомится жениной стряпней. Днем мистер Окройд на пару часов забылся беспокойным сном, потом вдруг решил прогуляться в парке, на полдороге устал и вернулся домой, где в одиночестве, пыльный и мрачный, выпил чаю. Леонард куда-то уехал, а миссис Окройд чаевничала со знакомой прихожанкой в Вулгейтской конгрегационалистской часовне. Мистер Окройд попил, поел и рассеянно выкурил две трубки «Старого моряцкого», предаваясь горестным думам о превратностях судьбы.

Часам к семи он наконец сообразил, как проведет вечер: навестит близкого друга из Уэбли, Сэма Оглторпа. Приняв это решение, он сразу повеселел, потому что поездка в Уэбли, который находится почти у самого края пустошей, в добрых четырех милях от Браддерсфорда, – настоящее дело и маленькое приключение, а Сэм наверняка дома и будет рад гостю. Мистер Окройд еще не знал, что этот сиюминутный порыв – не просто маленькое приключение, а начало великих событий; конец веревочки болтался в черной пустоте его жизни совсем рядом, только руку протяни, а Судьба уже взялась за работу. Нет, мистер Окройд не догадывался об этом, пока умывался над раковиной в чулане, шагал к трамвайной остановке, ехал и вновь шагал к Уэбли.

Сэм действительно был дома и обрадовался другу. Они вместе сходили на выгул и проведали куриц. Много лет подряд они работали в транспортном цехе «Хигдена и компании», но два или три года назад разлучились: дядя, хозяин винной лавки, оставил Сэму наследство в четыреста фунтов, и тот раз и навсегда ушел от Хигдена. Теперь он был сам по себе – гордый владелец большого птичьего выгула, уютного домика и вывески с надписью «Любые столярные работы и мелкий ремонт в кратчайшие сроки». Вот почему мистер Окройд смотрел на друга с завистью и восхищением: ему тоже хотелось раз и навсегда уйти от Хигдена, сбежать от почасовой оплаты, бригадиров и властного воя фабричной сирены. Глубоко в душе он мечтал повесить на дверь собственную вывеску, которая сделала бы его, Иш. Окройда, свободным ремесленником и независимым человеком. И ведь работал он куда лучше Сэма: дайте только пилу, молоток и несколько гвоздей – он горы свернет. Но благодаря зажиточному дяде Сэм сумел встать на ноги, а он так и застрял на фабрике, застрял по самые уши, и хорошо еще, что Хигден его терпит.

Осмотрев последнюю курицу, они с Сэмом уютно закурили по трубочке и распили кувшин пива. Они сидели не в гостиной мистера Оглторпа – в Уэбли всякий скажет вам, что его дом предназначен для еды и спанья, но никак не для дружеских посиделок, – а в совмещенной с курятником мастерской. Если вам охота узнать, что думают о жизни свободные люди Браддерсфорда и окрестностей, советую прислушаться к разговорам, доносящимся по вечерам из курятников. В курятнике местные жители дают волю чувствам. Вот и Сэм дал им волю, заговорив о планах на будущее, курицах, столярной мастерской и мелком ремонте – а мистер Окройд внимательно и восхищенно внимал. Но скоро и ему захотелось вставить словечко. Почувствовав это, мистер Оглторп, славный человек, дал приятелю подсказку.

– Да уж, – проговорил он в неспешной и раздумчивой манере, свойственной всем ремесленникам, – вот так оно обстоит в Уэбли, да и в Браддерсфорде тоже. А ты когда-нить думал, Джесс, как живут на югах? Там все малость по-другому, а?

Мистер Окройд мигом преобразился, услышав ключевое слово: «на югах». Тут ему было что рассказать: если мистер Оглторп был свободный ремесленник, который мог курить трубку когда вздумается, владелец собственной вывески и куриц, то мистер Окройд слыл бывалым путешественником – в свое время он поездил по стране и мог рассказать другу немало интересного, ведь тот никогда и никуда не выезжал. Только в компании Сэма мистер Окройд чувствовал себя настоящим странником. Он нечасто покидал Браддерсфорд, однако порой устраивал себе маленькие каникулы в Моркаме, Блэкпуле или Скарборо, иногда ездил на футбольные матчи в Манчестер, Ньюкасл и Шеффилд, а однажды совершил чудесную полуночную экскурсию по Лондону, побывал в соборе Святого Павла, на Лондонском мосту и уснул в закусочной; еще ему довелось целых полгода проработать в Лестере, где его фабрика открыла филиал, и с тех пор он любил говорить, что жил «на югах». То была еще одна мечта мистера Окройда, наряду с мечтой о собственной вывеске: путешествовать, колесить по стране, менять города как перчатки, а потом рассказывать, как жил там-то и переехал туда-то. И хотя мистер Окройд мало где бывал – да и вряд ли уж побывает, – он умело повторял манеру разговора завзятых путешественников. Те полгода в Лестере он жил на улице, почти неотличимой от Огден-стрит, и работал на точь-в-точь такой же хигденской фабрике, только чуть меньше и чище. Однако фразу «на югах» он произносил так, словно она навевала воспоминания о странствиях по тропикам и совершенно другой, сказочной жизни.

– Да, там все по-другому, Сэм, – сказал мистер Окройд, пытаясь припомнить хоть какое-нибудь подтверждение своим словам. – Совсем иначе, верно говорю.

– Погоди чуток, сейчас расскажешь! – воскликнул Сэм и потянулся за кувшином. – Сдается, тут еще осталось по глоточку. – Он поднес к трубке спичку и многозначительно взглянул на друга. Его честное красное лицо озарилось ярким пламенем.

– Значится так, – начал мистер Окройд, но потом передумал, глотнул еще пива и помолчал с минуту. – Что я могу сказать… Ты спрашиваешь, как обстоят дела со столярными работами и мелким ремонтом на югах, верно?

– Верно, Джесс, – глубокомысленно изрек мистер Оглторп.

– Ну, вот что я скажу: может, там и не рай, но получше нашего будет. Смекаешь?

Сэм смекнул, принял совсем уж глубокомысленный вид и уютно задымил короткой глиняной трубкой. Минуту или две они молчали. Мистер Оглторп принялся разжигать очень старую и чадящую керосиновую лампу под потолком, а потом сказал:

– Там совсем по-другому, Джесс. Я б нипочем не приноровился. Но для тебя самое оно.

– Я б не отказался от перемен, Сэм.

– Глядишь, через неделю тебя и след простынет, – хитро проговорил мистер Оглторп, словно наконец раскусил намерения друга.

– Как знать, как знать, – ответил мистер Окройд, не собиравшийся раскрывать карты даже в курятнике Сэма. Однако поздний час и соответствующий настрой развязали ему язык: он сделал мечтательное и одновременно грустное лицо, подался вперед и произнес: – Скажу не тая, Сэм: славно было б повидать мир, покуда я совсем не одряхлел.

– Ты уж повидал, Джесс, – с гордостью ответил мистер Оглторп, как будто дружба с этим необыкновенным человеком и его делала бывалым странником.

– Не так уж много я видел, ежели подумать.

– Ха, ты на меня посмотри! – вскричал мистер Оглторп. – Я дальше Уэтерби нигде не бывал, да и там только на скачках. А, нет, вру: раз поехал в Саутпорт, на море поглядеть. Но моря я не увидал, ни капли. Так что это не считается.

– Да, надо малость развеяться, – продолжал мистер Окройд, – посмотреть, как люди живут, пока ноги слушаются. Браддерсфорд уже в печенках сидит, Сэм. Так и тянет отсюда.

– А куда думаешь поехать, Джесс? Опять на юга? Что хочешь увидеть?

– Даж не знаю, – угрюмо ответил мистер Окройд. – Хочется чего-нибудь новенького. Мож, хоть на Бристоль гляну, а?

– М-м… Бристоль!

– Или съездить, что ли, в Бедфордшир, – наугад добавил мистер Окройд.

Его друг покачал головой.

– Ничего не слыхал про это место, – мрачно заметил он. – На что там смотреть-то, в Бедфордшире, а?

– Знать не знаю, – ответил мистер Окройд с легким нетерпением в голосе. – Но посмотреть все одно стоит. Съездить да глянуть, есть там что али как. И вот еще, Сэм: в Канаду меня тянет, ох тянет!

– Нет, ты туда не поедешь! – Мистер Оглторп, восхищенный безрассудством друга, хлопнул себя по колену. – А если и поедешь, сразу запросишься обратно. Там будто бы и горло промочить нечем, и снег без конца валит. Денег полно, а тратить не на что. Нипочем не поверю, что ты в такую даль собрался.

– У меня ж дочура там, Сэм.

– Эвона как! Запамятовал я. Но вот что я тебе скажу, Джесс: был бы ты закупщиком шерсти, мог бы объездить всю Канаду да еще денег за это отхватить! Вот тогда было б славно.

– Пожалуй, – угрюмо согласился мистер Окройд. – Своя машина, жалованье двадцать фунтов и никаких забот, знай себе разъезжай…

В эту секунду раздалось громкое «Здорово!», и кто-то заглянул в дверь.

– Кто там? А, ты, Тед? Входи, входи. Знаком с моим племяшом, Джесс?

Тед устроился на старой клетке, и мистер Оглторп продолжал:

– Нашему малому есть что рассказать о странствиях, Джесс. Он дома и пяти минут не сидит. На грузовике всю страну исколесил, верно я говорю, Тед?

Тед, совладелец грузовика и крошечной фирмы «Уэбли транспорт», у которой только один грузовик и был, признался, что ему и впрямь есть что порассказать.

– Вот чем тебе надо заняться, Джесс, – заметил мистер Оглторп, зачем-то подмигнув племяннику. – Куда едешь на сей раз, малой?

– Выезжаю завтра, – ответил Тед. Он был немногословен и предпочитал разговаривать, как чревовещатель – не вынимая изо рта сигареты. – Загружаюсь в Браддерсфорде, на фабрике Мэрриуэзера, что на Тапп-стрит. Потом еду в Нанитон. Всю ночь за баранкой просижу.

– Во сколько выезжаешь? – спросил мистер Оглторп тоном адвоката, заранее знающего ответ.

– Часов в десять или в одиннадцать, мож в полночь, – ответил Тед. – Мэрриуэзеру неймется, потому нас и наняли. Ехать всю ночь, выгружаться рано утром. Работенка та еще.

– Слыхал, Джесс? «Работенка та еще»! – возликовал мистер Оглторп.

– Да, мне в самый раз, – пробормотал мистер Окройд.

– Ему в самый раз, – сказал мистер Оглторп племяннику. – Может, найдешь ему работу на грузовике, а?

– Пустая затея, – ответил юноша. – Нет, пусть едет, конечно, мне не жалко. Сам будет не рад. Неча там делать. Я везде был: в Манчестере, Ливерпуле, Ньюкасле, Лестере, Ковентри, даже в Лондоне два раза. Уйму городишек по стране объездил. Неча там делать, уж и тошно от них. Везде один расклад, все города одинаковые, коли приглядеться.

– Чтоб мне пусто было, если оно так! – горячо возразил мистер Окройд. – Может, ты и поболе моего видал, да, знать, не туда смотрел. Разные они, как небо и земля. Я это быстро смекнул, пока на югах жил.

– Дело говоришь, – кивнул мистер Оглторп. – Джесс часто рассказывал: жизнь там другая. Сам я нигде не бывал, но ты брось говорить, будто везде все одно. Сам посуди, даже Уэбли ни капли не похож на остальные городишки под Браддерсфордом. Прямо диву даешься, какие они разные! Если Браддерсфорд похож на Лидс или Галифакс, то я – Билли Бакстер.

– Кто такой Билли Бакстер? – спросил Тед на свое горе.

– Что?! Ты не слыхал про Билли Бакстера? – возликовал его дядя. – Ну и ну! Билли Бакстер – это ж тот самый малый, который каждый раз как встанет, так обязательно на ноги! – С этими словами мистер Оглторп принялся колотить себя по груди, трясти головой, плеваться и кашлять, пока у него не иссякли силы.

– Давно ты таких спектаклей не устраивал, Сэм, – одобрительно сказал мистер Окройд. – А Тед сегодня научился уму-разуму, верно?

Не вынимая сигареты изо рта, Тед покачал головой и громко зацокал. Он ничуть не смутился – столь многоопытному человеку не след обижаться на глупые шутки, – но понял, что на сегодняшний вечер растерял весь свой авторитет. Он сердечно хлопнул дядюшку по спине и поспешно удалился.

Мистер Окройд выкурил еще трубочку и в сопровождении друга отправился в темноту – час был уже поздний, – на конечную остановку трамвая. Трамвай довез его только до окраины Браддерсфорда и со стоном укатил в депо. Остаток пути мистеру Окройду пришлось идти пешком. По воскресеньям он любил ложиться пораньше, но сегодня ему даже думать не хотелось о завтрашнем утре, особенно после разговора со свободным ремесленником и завзятым путешественником. Вечер был приятный, усталости мистер Окройд не чувствовал. Сдвинув на затылок старую коричневую кепку, он отправился в путь, тихонько насвистывая и наблюдая за тенями, которые то расползались, то сходили на нет от фонаря к фонарю. Да, он возвращался в рабство, но впереди его ждал целый вечер, и можно было вообразить себя кем угодно: хоть хозяином вывески «Столярные работы и мелкий ремонт», хоть владельцем грузовика, отправляющегося в Бристоль или Бедфордшир, хоть любящим отцом, уезжающим в Канаду навестить дочку. В таком умиротворенном расположении духа мистер Окройд шагал домой.

Он шел по району Мертон-Парк – самому фешенебельному пригороду Браддерсфорда, где в роскошных особняках жили коммерсанты, фабриканты и банкиры. За заборами садов и между фонарями росли деревья, так что на мостовых лежала кружевная тень. То и дело откуда-нибудь доносились звуки фортепиано, мимо проехало два-три автомобиля. В самых темных закутках шептались и целовались – парочки Браддерсфорда давно облюбовали Мертон-Парк. Впрочем, мистеру Окройду они попадались нечасто: в этот поздний час на Лиройд-авеню, самой длинной и зеленой из здешних улиц, было уже тихо. Однако именно в конце Лиройд-авеню, у поворота на Парк-драйв, начались удивительные приключения мистера Окройда.

Ступив из светлого пятна под фонарем в темноту, он тут же споткнулся и рухнул на мостовую.

– Это еще что… – начал было он, потрясенный и напуганный.

– Ш-ш, ш-ш! – проговорил кто-то прямо ему в ухо. – Негодник эдакий!

Мистер Окройд поднялся на ноги и уставился сквозь мрак на незнакомца.

– Ну-кась, мистер, вставайте.

Мистер захихикал:

– Не могу! Никак не могу!

– Не валяться же вам тут всю ночь, мистер, – урезонил его мистер Окройд, сообразивший, в чем дело. – Теперь смогете?

– Не знай, не знай… – раздумчиво ответил незнакомец. – Смогу или нет, кто знает? – И с великой печалью в голосе добавил: – Никто не знает. И никому, никому на швете нет дела. Никому. – Это пафосное наблюдение окончательно выбило его из колеи.

– Знатно вы нагрузились, мистер! – сказал мистер Окройд, протягивая ему руку. – Вставайте, вставайте. Так не пойдет. Берите руку и поднимайтесь.

– Верно. Протяни мне руку, руку дружбы и поддержки. Ну-ка, взяли! – И с помощью мистера Окройда он поднялся на ноги, хлопнул того по плечу, чуть было не свалился опять, но, вцепившись в услужливого спутника, заковылял по дороге. Они подошли к фонарю: незнакомец оказался крупным краснолицым мужчиной в клетчатом костюме, сшитом по последней моде, светло-серой фетровой шляпе и штиблетах.

– Шлавный ты малый! – вскричал он. – Ох шлавный! А я… я тоже шлавный, оба мы молодцы. Как тебя звать? Меня Джордж. Я замечта… замеча… здорово провел вечер! Прошто здорово! Был в отъезде почти неделю. На шкачках, ага. Я большой любитель шкачек. Был в Донкаштере… везде был. И везде мне везло, очень, очень везло! Кштати, кштати, ты знаешь… – тут Джордж отцепился от своего спутника и закачался на месте, – знаешь, сколько я выиграл на этой неделе? – Он погрозил мистеру Окройду пальцем и довольно строго повторил: – Знаешь?

– Понятия не имею, – добродушно ответил тот. – Верно, поболе моего будет.

– Ну, так я тебе шкажу. – Джордж рискованно зашатался. – Нет, не шкажу, забыл. Но шотни, шотни, шотни фунтов! Мне очень везло. А теперь я дома, дружище, дома. – И он опять схватил мистера Окройда за руку.

– Где вы живете, мистер?

– За углом, за углом. Штолько приключений у меня было, штрах! Обратно ехал на машине. Ш друзьями, ш друзьями. Но больше они мне не друзья. Мы малошть повздорили. Дело в том, – тут он понизил голос и едва не положил голову мистеру Окройду на плечо, – дело в том, говорю, что они все напились, в дым напились. И выкинули меня из машины. Но я им шказал, хорошо шказал: «Обойдусь и без ваш, вы все пьяные, а район тут при… приличный!» Вот как я им шказал – шоглашись, правильно шделал… молодец. – Последние три слова он произнес с натугой, потому что вдруг выпустил руку мистера Окройда и опять зашатался из стороны в сторону.

– Не, так не пойдет, мистер, – сказал мистер Окройд, спешно его подхватывая. – Эдак вы до дома не доберетесь. Где вы живете?

– Прямо за углом, за штарым добрым уголком! – воодушевленно ответил Джордж. – Все хорошо, хорошо. Ты шлавный человек. Ездил на пошледние шкачки?

– Нет, сто лет никуда не ездил. Держитесь, мистер, держитесь.

Однако Джордж качнулся в сторону и теперь медленно сползал на землю по ограде. Ноги его заскользили по тротуару, что, впрочем, не помешало ему говорить:

– Мудрый ты человек, мудрый, раз шидишь дома. – Он повторил это несколько раз, опуская голову все ниже и ниже.

– Ну-ка, соберитесь!

Мистер Окройд хотел поднять Джорджа, но тот оказался неподъемным и, по всей видимости, решил вздремнуть. Мистер Окройд несколько раз пихнул его в бок, встряхнул и наконец привел в чувство. Джордж кое-как встал на ноги и с помощью мистера Окройда сделал пару шагов вперед.

– А это что? Ваше? – Мистер Окройд протянул Джорджу увесистый бумажник.

Тот помахал им в воздухе.

– Да, мой кошелек. До краев набитый деньгами. Шотни фунтов, шотни! Видать, выпал из кармана. – Он подошел вплотную к мистеру Окройду и сунул кошелек ему под нос. – Благодарю тебя, от всего шердца благодарю. Я знал, что ты доштойный человек. Чештный человек. Иди сюда. – То, что мистер Окройд и так стоял с ним чуть ли не в обнимку, его не смутило. Напротив, он сделал шаг назад и продолжил: – Иди сюда, я тебя отблагодарю. Все по шправедливости. Это мой девиз, девиз штарика Джорджа. – Он стал рыться в бумажнике. – Иди сюда. Дай руку.

В руке мистера Окройда оказалось несколько хрустящих бумажек, судя по всему – банкнот, четыре штуки. Он не стал их разглядывать, а сразу протянул обратно дарителю, который все еще рылся в кошельке.

– Слушайте, мистер, я не могу их взять. – Кодекс чести предписывал мистеру Окройду помогать пьяным и отвергать их щедрые дары, о которых они всегда жалеют назавтра.

– Что гришь? – Джордж до сих пор запихивал кошелек в карман.

– Грю, не могу взять! – ответил мистер Окройд, суя деньги ему под нос.

– Как не можешь? Я же шказал, это тебе. Маленький подарок за хорошее поведение.

– Если я их возьму, – серьезно и не подумав проговорил мистер Окройд, – то утром вы пожалеете.

Джордж смертельно обиделся.

– Как это я пожалею?! – воинственно закричал он. – Деньги мои, так? Делаю ш ними что хочу, так? Да или нет? Мои или не мои? Отвечай, когда шпрашивают. – И он чуть не прижался лицом к мистеру Окройду.

Тот начал терять терпение, но попятился и промолчал.

– Брошь, брошь. Ответь на проштой вопрош: имею я право распоряжаться своими деньгами? Или прикажешь тебя шперва шпрашивать?

– Да хватит вам валять дурака, мистер! – не выдержал мистер Окройд, устав от глупого допроса.

– Валять дурака, говоришь? Ну-ну! Ладно-ладно! На этом штавим точку. – Джордж взмахнул рукой и едва не свалился с ног. – Иди к черту, яшно? Точка! Ты мне не друг. – Он отвернулся и на удивление споро зашагал прочь.

Мистер Окройд запихнул банкноты в карман и поспешил следом, крича:

– Обожди, обожди!

Разозленный Джордж на секунду остановился, проорал: «Пошел к черту! Знать тебя не хочу! Не смей за мной ходить!» и свернул на Парк-драйв. Через несколько ярдов он опять встал и крикнул: «Не ходи за мной, шкверный ты человек! Оштавь меня в покое!», но мистер Окройд только ускорил шаг и почти нагнал его, как вдруг им преградил путь чей-то крупный силуэт.

– Ну-ка, ну-ка! Что тут творится? – спросил полицейский и посветил на них фонариком.

Джордж мигом приосанился и отдал честь:

– Добрый вечер, конштебль! Да вот, домой направляюсь. Вы ж меня знаете, верно?

Полицейский пригляделся.

– Да, я вас знаю. Вы на этой улице живете. И чем скорей вы доберетесь до дома, тем лучше. А чего шумим? Кто это?

– Вот и я шпрашиваю, – мрачно ответил Джордж, – кто это? Мы не знакомы. Я ему шказал, чтоб он за мной не ходил, что он шкверный человек. И вы ему шкажите.

Полицейский опять посветил на мистера Окройда.

– Что еще за шуточки?

– Никаких шуточек, – буркнул мистер Окройд. – Я нашел его пьяным на дороге и помог ему подняться, вот и все.

– Пьяным на дороге! – потрясенно воскликнул Джордж. – Ты шкверный, шкверный человек, не ходи за мной!

– Ступайте, куда шли, – сказал полицейский мистеру Окройду, – и оставьте его в покое. А вы бы поспешили домой, сэр, пока за вами еще кто-нибудь не увязался. Тут недалеко.

– Есть, командир! – Джордж еще раз отдал честь и зигзагами двинулся вниз по улице. Мистер Окройд пошел было следом, но его остановил полицейский окрик.

– Я же сказал, уходите! – Констебль уже нагнал его. – Ступайте прочь и оставьте господина в покое, не то худо будет.

– Но мне тоже надо домой! – возмутился мистер Окройд. – Я имею такое же право ходить по улицам, как и он. Сдался мне этот пьяница!

– А где вы живете?

– На Огден-стрит.

– Далековато, – недоверчиво заметил полицейский.

– Да, но это самый короткий путь, а остальное меня не волнует.

– Ну, тогда ступайте по другой стороне улицы. Я постою тут и прослежу. Чтоб я больше вас здесь не видел!

– Больно мне надо тебя видеть! – пробурчал мистер Окройд себе под нос, переходя дорогу. Он зашагал как можно быстрее и на первом же повороте свернул с Парк-драйв. «Интересно, кто это был, – думал он про себя. – Видал я на своем веку пьяных дураков, но такого встречаю впервые». Мистеру Окройду пришлось сбавить шаг: после неприятного разговора с полицейским сердце тревожно билось в груди, то и дело замирая, да и дыхание сперло. Поэтому до дома он добрался не скоро, даже Леонард уже лег спать.

Мистер Окройд нашел кекс с изюмом и маслом, с аппетитом откусил большой кусок и разгладил на столе четыре пятифунтовые банкноты. Двадцать фунтов. Лишь дважды в жизни он держал в руках такие деньги, да и те пришлось наскребать по шиллингу. А тут двадцать фунтов свалились на него прямо с неба. И что с ними теперь делать? Мистер Окройд в задумчивости пошел наверх.

IV

– Вот и поделом ему, – проворчала миссис Окройд. – Только нервы мне мотает!

Она уже в третий раз перевернула на огне копченую селедку. Селедка эта, почерневшая с обеих сторон, дожидалась возвращения мистера Окройда с работы и была главным блюдом понедельничного ужина; увы, несчастной рыбине давно стало безразлично, воротится он или нет. Еще час назад миссис Окройд могла пожаловаться, что только зря переводит продукты на непутевого мужа, но теперь селедка в ее представлении стала заслуженным наказанием. Обычно мистер Окройд приходил домой до шести, однако шел уже восьмой час, а его все не было. Миссис Окройд целый день занималась стиркой: к шести часам она успела завесить весь очаг мокрым, испускающим пар бельем и с каждой минутой все больше теряла терпение. Знай она, что в кармане мужа лежат четыре пятифунтовые банкноты, она бы не на шутку встревожилась. Но миссис Окройд ни о чем не догадывается, поскольку с утра не обменялась с мужем и десятком слов: он встал затемно и взял завтрак с обедом на фабрику. Она ни капли не встревожена, а просто раздражена. «Что за человек, ей-богу», – бурчит она себе под нос. Скоро ей нужно будет собирать на стол к приходу Леонарда: он вернется после первого дня работы у Грегсона и отведает на ужин копченой селедки – куда более крупной и жирной, чем та, что мы уже видели, и приготовленной по всем правилам. Тем временем его отец, этот никчемный человечишка, пусть вобьет себе в голову наконец (так думала миссис Окройд), опаздывал уже больше чем на час.

– До сих пор где-то шляется! – крикнула она миссис Сагден, выглянувшей из соседней двери. – Еда уж полтора часа как стынет! Одни хлопоты с этими мужьями! Твой-то пришел?

– Давно! – ответила миссис Сагден, дама, не питавшая насчет жизни больших иллюзий. – Пришел и опять смылся. Я-то знаю: ежели он опаздывает больше чем на полчаса, раньше закрытия всех пивных и пабов дома его не жди. Но по понедельникам такого не бывает. Он ведь не мог задержаться на фабрике?

– Ты что! – Миссис Окройд прекрасно знала, как плохо идет торговля шерстью. – Им даже полной рабочей недели не дают, а некоторых вообще в отпуск отправили! Нет-нет, задержать его не могли. Наверняка очередной фокус выкинул.

– Явился! – испуганно прошептала миссис Сагден и тут же шмыгнула за дверь.

В следующий миг он действительно явился: чумазый, взмокший, злой мистер Окройд швырнул кепку и сумку с инструментами на диван и громко хлопнул входной дверью.

– Где ты был, ради всего святого?! – вопросила его жена. – Ужин полтора часа стынет!

– В профсоюз ходил, – коротко ответил мистер Окройд.

Она посмотрела ему в лицо и тут же умерила гнев.

– С чего это ты туда пошел на ночь глядя?

– Меня рассчитали.

– Что?! – взвизгнула его жена.

– Рассчитали, уволили, вышвырнули, называй как хошь! – Он распрямил плечи и бросил на стол страховую карточку и деньги. – Без предупреждений и выговоров. Хигден со мной покончил, а я покончил с ним. Вот жалованье за неделю. – Он начал расшнуровывать ботинки.

– Ах ты, Боже мой! – Миссис Окройд рухнула в кресло и потрясенно уставилась на мужа. – Что ты натворил?

– Расскажу через минуту. Дай сперва умыться да перекусить. – Мистер Окройд в одних носках пошел в чулан. – Накрывай, скоро узнаешь, что я натворил, – сурово добавил он.

В столь тяжелые минуты браддерсфордские жены не гнут свое: миссис Окройд безропотно собрала на стол и высвободила селедку из горячего плена.

– Проведи она на огне еще минуту, – сказал мистер Окройд, сев за стол, – начала б коробиться. Угли, а не селедка.

– Небось другой тебе уж не видать! – воскликнула жена, обидевшись на незаслуженный упрек. – Ладно, пустяки это. За что тебя уволили?

– Ни за что, просто так, – начал мистер Окройд. – Или, если угодно, за то, что я человек, а не глупая обезьяна! – Он умолк, отпил чаю и, ткнув вилкой в сторону миссис Окройд, стал рассказывать дальше: – Утром мне тележку не подогнали, и я остался на чуток без работы. Тут подходит Симпсон, помощник директора, и спрашивает: «Чем занят, Окройд?» «Пока ничем», – грю. Они строили времянку для тележек, и Симпсон мне говорит: «Ну, тогда подсоби малость. Можешь начать с этой штуки». И показывает на большое бревно, которое вытащили из старого сарая. Дал он мне, значится, мерки, а я взял топор, большую поперечную пилу и принялся за бревно. Не проработал я и десяти минут, как меня хлопает по плечу какой-то малый. Я с ним не знаком, но он из нашего профсоюза. «Когда это ты в союз плотников записался, товарищ?» – мерзко так спрашивает. «То есть?» – грю, хотя и смекнул уже, куда он клонит. Показывает на бревно: это, мол, работа плотников, а ты своим делом займись. Я на него глянул эдак злобно. «Товарищ! – говорю. – Ну-ну!» А он мне: «Я за тобой давно наблюдаю, и мне пришло в голову, что ты сильно смахиваешь на штрейкбрехера». – «Ты язык попридержи, – говорю, – не то что потяжелее в голову ударит». В общем, запретил он мне работать и ушел.

Мистер Окройд умолк, выпил чаю, а жена недоуменно воззрилась на него, пытаясь понять, к чему он клонит.

– Дай закончить, – сказал мистер Окройд, хотя его не перебивали. – Сижу я опять без дела, значит. Тут приходит Симпсон, на сей раз с директором, стариком Торли. Они малость отдышались, огляделись, и Торли указал на меня. «Чем он занят?» – спрашивает. «Эй, Окройд! – кричит мне Симпсон. – Ну-ка, быстро за дело!» – «Не могу!» – кричу я и иду к ним объясняться. А Торли только махнул рукой, проорал: «Давай, давай!», и их обоих след простыл. Ну а в обед мне рассказывают, что на фабрику явился сам великий господин, сэр Джозеф Хигден – хотя отец у него был такой же цеховой мастер, как мой. «Небось опять решили народ поувольнять», – смекнул я. Часа в три к нам явился сэр Джозеф в компании Торли и Симпсона. Смотрю: сэр Джозеф рукой машет. А Торли оглядывается по сторонам, замечает меня и что-то бормочет Симпсону. Минуты через две Симпсон подходит и говорит: «Прости, Окройд, но через неделю тебя отсюда попросят». – «За что? – говорю. – Что я сделал?» – «Сам виноват. Сейчас всех подряд увольняют, а Торли видел тебя утром без дела». – «Я тут ни при чем, – говорю. – Пойду перекинусь с ним словечком». Ну я и перекинулся, да все без толку. Не успел я начать, как Торли меня оборвал и заявил, что опытные рабочие должны подавать молодым пример, а не лодырничать. Ясно дело, взбесился я, наговорил лишнего. «Рассчитайте его и отдайте карточку, – заявил Торли. – Чтоб больше ноги его не было у Хигдена».

– Вот как бывает, если не держать язык за зубами, – укоризненно заметила миссис Окройд. – Предупреждала ведь.

– Что я, железный, по-твоему? – вопросил мистер Окройд. – Утром меня обозвали штрейкбрехером, после обеда – лодырем, тут кто угодно не выдержит! Словом, в пять часов мне выдали деньги и карточку, а я отправился в профсоюз, рассказывать им свою историю. Секретаря не было. Это тот самый Мондери, у которого один пролетариат на уме. Я ждал, ждал, а когда он наконец явился, угадай, кто с ним? Тот самый молодчик из профсоюза, товарищ. Смеются себе, болтают – прям лучшие друзья. Два товарища, так их и эдак. Начал им рассказывать, что стряслось, да все впустую. Начали из меня душу вынимать: известите тех, уведомьте этих… Терпеть не могу, собачонка я им, что ли? В общем, не выдержал я, послал их к чертовой матери и ушел. Вот такие дела.

Жена сидела неподвижно, сверля его взглядом. На несколько секунд ее лицо смягчилось, как будто она вот-вот заплачет, но потом мистер Окройд с аппетитом набросился на выпечку и подлил себе еще чаю, и глаза миссис Окройд вновь недобро заблестели.

– Ну, и что теперь делать?

Мистер Окройд отставил чашку – маленький жест отчаяния с его стороны.

– Сяду на пособие, пока новая работа не подвернется.

– Надолго?

– Не спрашивай, сама знаешь, как нынче в городе с работой. Чую, этим инструментам еще долго без дела валяться. – Он встал и посмотрел на диван, где лежала его сумка с инструментами. Потом взглянул на свою старую рабочую форму и вдруг принял, неизвестно как и почему, маленькое и весьма странное решение. – Пойду переоденусь, – сказал мистер Окройд и ушел наверх.

Когда он спустился, жена накрывала стол для Леонарда. Мистер Окройд увидел ее плотно поджатые губы и сразу понял, что она тоже на что-то решилась. Он стал ждать, пока жена заговорит, а тем временем обратился за утешением к трубке старого доброго «Моряцкого».

– Ну, тогда решено, – начала она.

– Что решено? – настороженно спросил он.

– Сдадим комнату Альберту Таггриджу, – заявила миссис Окройд и сразу, пока муж не успел вынуть изо рта трубку, завела оправдательную тираду: – Только не начинай, я тебя очень прошу, не начинай! От работы ты запросто избавился, но от этого дохода я избавиться не позволю! Если малый еще хочет жить у нас, пусть живет, и чем раньше въедет, тем лучше. Хлопот по дому станет поболе, но это мое дело, а не твое. Я даю разрешение. Надо же на что-то жить! Тебя не особо спрашивали, пока ты работал, а теперь и вовсе не спрашивают, ясно?

– Избавь меня от Альберта хотя бы на сегодня, – тихо проговорил мистер Окройд.

Жена рассердилась пуще прежнего.

– Сколько можно тянуть! Вот что я тебе скажу: если мы не пустим Альберта, Леонард тоже уйдет. Намекал на это вчера вечером. Вряд ли сын бросит любимую мать, но кто его знает? Ты все время на него наседаешь. И что мы тогда будем делать? Он хоть деньги зарабатывает приличные!

Тут мистер Окройд тоже не выдержал:

– Если Альберт придет, уйду я!

– Не глупи! Куда ты пойдешь? Поселишься на свое жалкое пособие в Мидлэндской гостинице?

– У меня и окромя пособия кое-что есть! Я тебе еще не говорил. – Мистер Окройд отнес свое уязвленное самолюбие к входной двери и там, пуская клубы дыма, предался размышлениям. Он перенес трубку из одного уголка рта в другой и случайно задел локтем карман: там хрустнули четыре пятифунтовые бумажки.

– А, вот и наш стариканчик! – сказал вернувшийся с работы Леонард. Отец прошел за ним в гостиную. – Чай готов, ма? – весело крикнул юноша. – Ну и денек!

– Как прошло, Лен? – спросила его мать, снимая с огня большой пузатый чайник.

– Пре-вос-ход-но! Знаешь, сколько я заработал чаевых? Угадай. Восемь и три! Восемь шиллингов и три пенса! Непыльненько. Умница наш Грегсон!

Миссис Окройд налила своему герою-завоевателю чашку чая.

– Ладно хоть кто-то деньги приносит, – заметила она. – Твой отец ушел от Хигдена.

– Что случилось? – Внимательный наблюдатель непременно заметил бы легкую перемену в лице и тоне Леонарда.

Его отец оказался внимательным наблюдателем.

– Ну хватит, хватит! После поговорим. Что там у тебя, газета?

В руках у Леонарда действительно была газета, и мистер Окройд забился с нею в угол дивана, где стал упорно и угрюмо изучать страницы «Браддерсфорд ивнинг экспресс», стараясь не слушать перешептывающихся за столом жену и сына.

Четверть часа спустя, открыв шестую страницу, мистер Окройд мог больше не заставлять себя вчитываться. Размещенная там статья целиком и полностью завладела его вниманием. Он уставился на заголовок: «Уличное ограбление. Горожанина обчистили рядом с домом». В глаза бросились обрывки фраз: «Известный житель Браддерсфорда, мистер Джордж Джобли… проживающий на улице Парк-драйв района Мертон-Парк… возвращался вчера вечером домой… Мистер Джобли побывал на нескольких скачках… недалеко от дома разлучился с друзьями… стал жертвой ограбления… пропало по меньшей мере 120 фунтов… необычное дело… самое громкое ограбление за несколько лет… мистер Джобли отделался легким испугом». Мистер Окройд дошел до последней строчки и обомлел: «Полиция заявляет, что владеет важной информацией, которая поможет им найти преступника».

– Слыхали о малом по имени Джордж Джобли? – громко спросил мистер Окройд.

– Да, это букмекер, которого вчера ограбили, – ответил Леонард. – Я с ним не знаком, но видел не раз. Он из наших клиентов.

– А выглядит как?

– Высокий такой, краснолицый. Всегда в клетчатом костюме и штиблетах. А что?

– Ничего, – соврал мистер Окройд. Джордж! Так звали вчерашнего пьяницу! Он опять уставился на статью. «Полиция заявляет, что владеет важной информацией…» «Обождите, так пропало же сто двадцать фунтов, а не двадцать! – подумал он. – Нет, я тут ни при чем…» У невинного человека есть сотни способов оправдаться, но ни один из них не шел в голову мистеру Окройду: его мир рушился, из-под него только выбили очередную опору. Удар за ударом!

Словно в подтверждение этого из дверей раздался веселый рев:

– Добрый, добрый, добрый вечер! Вот она, семейная идиллия! С удовольствием отведаю копченой селедки! Здорово, Лен! Здрасьте, миссис Окройд! Конечно же, это Альберт, Альберт Таггридж собственной персоной!

– Господи! – простонал мистер Окройд, откидывая газету и поднимаясь с дивана.

– Добрый, добрый вечер! – все так же громко, но уже с обидой в голосе поздоровался Альберт. – Что я натворил?

– Не обращай на него внимания, Альберт. – Миссис Окройд бросила на мужа гневный взгляд и тут же ласково улыбнулась гостю. – Скорей проходи и садись. Мы всегда тебе рады. И кстати: если хочешь, можешь у нас жить.

– Неужели? – воскликнул ее муж. – Это кто сказал?

– Я говорю!

– И я, – сурово добавил Леонард.

Мистер Окройд шагнул к сыну, и тот, мгновенно растеряв всю суровость, сжался в комок, точно нашкодивший мальчишка. Но мистер Окройд взял себя в руки и замер на месте, соображая, что предпринять в этом безвыходном положении. В следующий миг он бросился наверх.

У себя в спальне мистер Окройд начал лихорадочно озираться по сторонам.

– Надо что-нибудь прихватить, – пробормотал он. В углу стоял чемодан, гордость мистера Окройда. Нет, его он не возьмет. Был еще жестяной сундук с выпуклой крышкой, слишком тяжелый и громоздкий. Наконец мистер Окройд вспомнил про старую корзинку, последние пятнадцать лет стоявшую в дальнем углу комнаты. Небольшая и легкая, она была всего восемнадцать дюймов длиной и фут глубиной – как раз для самого необходимого. Эту неприглядную тару – по крайней мере одну ее половину, потому что вторая служила крышкой, – мистер Окройд до отказа набил вещами. Он взял с собой ночную сорочку, рубашку, три воротничка, несколько носовых платков, шарф, жилет, брюки и набор для бритья. Нахлобучив поверх всего этого крышку, мистер Окройд вспомнил про свой старый макинтош, завернул в него корзину и стянул все это лямкой, которая по-прежнему выглядела как новая и служила для переноски. Обув крепкие ботинки, мистер Окройд взял корзину и поспешил вниз, навстречу трем удивленным домочадцам.

– Ради всего святого, что ты… – начала его жена.

– Я ухожу, – объявил он.

– Куда? – все еще удивленно тараща глаза, спросил Леонард. – Нельзя так просто взять и уйти! Куда ты пойдешь?

– Хватит, хватит! – Миссис Окройд побелела от гнева. – Пусть катится! Скатертью дорожка! Меня его штучками не проймешь! Даже не подумаю его держать, пусть проваливает. Воротится ласковый и смирный, завтра же воротится!

– Делайте с домом что хотите, – продолжал мистер Окройд. – Он ваш. На столе деньги за неделю, а там и без меня управитесь.

– Управимся! – яростно и презрительно фыркнула его жена. – Еще бы не управиться! Знать, без тебя-то получше будет. Ты давно напрашивался на урок, вот и получай. Катись, катись!

Мистер Окройд молча подошел к дивану, взял сумку с инструментами и поставил ее рядом с корзинкой. Затем сдвинул на затылок старую коричневую кепку и приготовился уходить.

– Постойте, – остановил его Альберт и показал на стол. – А это как же?

– Точно! – подхватил Леонард. – Чуть без карты не ушел. – И протянул отцу страховую карточку.

Точно во сне, мистер Окройд уставился на зеленовато-голубую карту. «Пол мужской… Возраст от 16 до 65… Несвоевременное предъявление карты… Застрахованное лицо…» Все слова были прекрасно ему знакомы и одновременно казались очень странными. Мистер Окройд растерялся, заплутал в непроглядном мраке предупреждений и уведомлений; глумливых «товарищей» и начальников-самодуров; фабричных сирен, не дающих и шагу ступить спокойно; вывесок, которым не суждено увидеть свет; дочерей, которые растут, хохоча и распевая песни, а потом вдруг уезжают за море. И тут в темноте что-то вспыхнуло, заискрило, как ракета, и мистер Окройд совершил преступление.

– А, к черту ее! – вскричал он, порвал карту пополам и бросил клочки в огонь. Затем, оставив за спиной потрясенные лица, взял сумку, корзину и зашагал к двери.

– Что ты творишь? – закричали ему вдогонку. – Куда ты?

– На юга, – ответил мистер Окройд и скрылся в темноте.

### Глава 2. Мисс Трант отправляется в отпуск

I

И снова мы обращаем взор на английские холмы, озаренные тем же сентябрьским солнцем. Однако перед нами уже совершенно другая Англия; темные Пеннинские горы остались далеко позади; мрачные вересковые пустоши, торфяники и черные камни, зловонные котлы низин, – все это исчезло. Мы видим аккуратные зеленые холмики, поросшие травой, которая колышется под вечные напевы юго-западных ветров; поблескивающие озерами долины; домики из серого камня, отливающего нежно-розовым в солнечных лучах; приходские церкви, встречавшие и провожавшие колокольным звоном Тюдоров, Стюартов и Ганноверов; усадьбы, когда-то дожидавшиеся новостей из Нейзби и Бленхейма, из Ватерлоо, Инкермана и Ипра – окна этих усадеб горели ночами напролет, а потом потемнели раз и навсегда, и лишь каменные стены до сих пор выглядят как прежде. В здешних зеленых рощицах могли бы резвиться герои «Сна в летнюю ночь», а великолепные сады с высокими мальвами и крошечными розовыми кустиками, с лужайками, опоясанными мощеными дорожками, как нарочно разбиты для музыки и веселых дурачеств «Двенадцатой ночи». Это и впрямь совершенно другая Англия – зеленый и ветреный форпост Арденнского леса. К западу, за глубокими каналами рек, простираются пограничные земли Уэльса – кельтский край, темные и загадочные холмы которого словно бы вышли из легенд о короле Артуре. Однако здесь, в самом сердце страны, солнечно и благостно, как в саксонской сказке: трава, серый камень, ветер и чистая бегучая вода. Мы покинули северные земли, терзаемые долгой войной, и очутились в крае компромисса: природа здесь сгладила острые вершины, покрыла болота и вереск зелеными коврами, а человек отрекся от безумных индустриальных утех, разбил в долинах пастбища для овец, построил две-три крошечные фабрики и живет себе припеваючи. Да, промышленность и природа заключили тут перемирие, которое длится уже тысячу лет.

К северу от нас расположился Чиппинг-Кэмпден, к югу – Серенстер, к востоку – Берфорд, а к западу Челтнем. Почти на равном удалении от упомянутых чудесных местечек вы увидите серое скопление крыш с квадратной церковной башней посередине – это деревня Хизертон-он-зе-Уол. Порой автомобилисты, торопясь от обеда в Оксфорде к чаю в Бродвее или Чиппинг-Кэмпдене, сбиваются с пути и попадают в Хизертон. Из брошюрок, заготовленных специально для приезжих, они узнают, что население деревни составляет 855 человек, по средам деревня рано закрывается, почту увозят в 17.30, к услугам гостей есть постоялый двор Шеппердс-Холл (с тремя номерами), автомастерская «Дж. Харли и сын» и по меньшей мере одна достопримечательность, поскольку список заканчивается указанием: «Посмотрите церковь». Очень немногие приезжие идут на нее смотреть, хотя приходской священник, преподобный Томас Дж. С. Чиллингфорд, не только написал ее краткую историю, но и издал эту историю в виде буклета: «Выдержки из научных трудов археологического общества Бристоля и Глостершира». Любой посетитель, способный по достоинству оценить необычайно добротную алтарную преграду (не говоря уж о двух окнах для прокаженных с северной стороны), может легко приобрести экземпляр этого буклета. Однако автомобилисты уезжают прочь, так и не взглянув на церковь и не заметив, что издалека она напоминает, выражаясь словами мистера Чиллингфорда, «заботливую наседку с поднятой головой». А посему, когда в деревню заезжает дорогая машина, все местные жители (за исключением миссис Фарли из Шеппердс-Холл и Дж. Харли с сыном – они никогда не теряют надежды) готовятся показывать дорогу к другому, более крупному и важному населенному пункту.

Однако бывают дни, когда люди попадают в Хизертон не случайно, а вполне сознательно. Сегодня как раз такой день. Последние три недели вся округа пестрит объявлениями о том, что господа Медворт, Хиггс и Медворт устраивают аукцион без резервированной цены, на котором будут распроданы предметы мебели и обстановки усадьбы Олд-Холл. Хорошо осведомленные жители – а почти все жители Хизертона хорошо осведомлены – ждут этих торгов уже несколько месяцев, с самой кончины полковника Транта. Всем известно, что дела у Трантов не так хороши, как прежде, и что мисс Элизабет Трант, пятнадцать лет ухаживавшая за отцом после смерти матери, будет жить не в Олд-Холле, а в загородном коттедже неподалеку. Все имущество досталось мисс Элизабет, хотя она и младшая из трех полковничьих детей. Впрочем, местные жители убеждены, что она заслужила наследство – и заслуживает куда большего, – поскольку осталась в Хизертоне и присматривала за стариком, с которым последние годы приходилось ой как несладко. Бедолага пропустил две цветочные выставки подряд и не мог доковылять даже до церкви. Все вздохнули с облегчением, когда он наконец упокоился в дальнем углу церковного погоста. Мисс Трант (ей около тридцати семи, но столько ей нипочем не дать, такая она стройная и хорошенькая) заботилась о нем год от года и уже давно не покидала Хизертон больше чем на сутки. Ее брат, судья в Индии, и сестра, удачно вышедшая замуж за лондонца, редко сюда добирались. Все знают, что без пенсии полковника и после выплаты всех долгов мисс Трант останется меньше чем двести фунтов дохода в год. Потому она и решила переехать в загородный дом, куда уже отвезли все нужные ей вещи, и потому же выставила на торги всю усадебную мебель, а саму усадьбу решила сдать.

Господа Медворт, Хиггс и Медворт давно не жаловали своим присутствием Хизертон. Сегодня великий день. К Олд-Холлу съехалось множество машин, миссис Фарли уже открыла вторую бутылку виски, а Дж. Харли и сын заменили две проколотые покрышки и теперь раздумывают, что делать с одним чрезвычайно норовистым магнето. Люди – самые обычные люди, не торговцы – прибыли аж из Бортон-он-зе-Уотер, Уинчкомба и Грейт-Баррингтона. А уж торговцы съехались со всего света: двое были из Челтнема, трое из Оксфорда и один из Глостера, все антиквары, а не какие-нибудь бакалейщики или торговцы тканями, которые держат под магазином каморку, забитую подержанной мебелью. Конечно, есть тут и такие, куда без них? А один господин в очках и с острой бородкой, говорят, представляет крупную лондонскую фирму. Приехал он не специально, просто путешествует по стране, но все-таки он здесь. Помимо профессиональных торговцев в усадьбе собралось по меньшей мере двадцать любителей – это хизертонцы, которые надеются перехватить какую-нибудь вазу или каркас кровати. И, наконец, большинство гостей – самые обыкновенные зеваки. Они пришли, чтобы поглазеть на Олд-Холл изнутри, подвигать вещи и попутаться под ногами – словом, развлечься. Эти посетители, многие из которых привели с собой всех детей, существенно превосходят в численности остальных; они явились первыми и уйдут, несомненно, последними. «Всегда одно и то же, одно и то же! – вскричал мистер Джеймс Медворт, когда мисс Трант попыталась возразить. – Они придут, и остановить их нет никакой возможности». Мистер Медворт уже много лет толкается в душных комнатах, до отказа забитых зеваками, и теперь относится к их появлению как к чему-то неизбежному. Они хотя бы смеются над его шуточками, а у мистера Медворта таких шуточек большой запас. Это мужчина среднего возраста, с огромным ртом и торчащими вперед зубами, которые делают его похожим на жизнерадостную акулу. Мисс Трант он не по душе, но все же она готова поверить своему адвокату, мистеру Труби из Челтнема, который отозвался о Медворте следующим образом: «Умен, умен. Знает свое дело».

Утром, когда стали съезжаться люди, мисс Трант была в усадьбе, но надолго не осталась. Не то чтобы она очень сентиментальна, да и все ее любимые вещи давно перевезены в коттедж, однако смотреть, как разоряют семейное гнездо, пусть временами приносившее ей одно горе, было неприятно. Вещи казались такими голыми и беспомощными… «Сколько же тут хлама!» – услышала она от одного посетителя, матерого торговца, и поспешно скрылась за углом, где тут же уперлась в гравированный портрет лорда Раглана («лот № 117») и обнаружила, что его светлость глядит в пустоту, совершенно ее не замечая. Все вещи стали такими: печальными и словно обозлившимися на что-то. Мисс Трант ушла, жалея, что не может взять с собой побольше – коттедж и без того был переполнен.

Дома мисс Трант стала помогать хлопотавшей по хозяйству миссис Пертон. В усадьбе она была кухаркой, а ее муж (как когда-то его отец) садовником; обоих на время перевели в гостевой коттедж. Миссис Пертон аукционов не одобряла, считая их пустой тратой времени, а потому весь день провела в работе по дому. Мистер Пертон, напротив, остался в усадьбе – отчасти потому, что не хотел пропускать такое важное событие, а отчасти потому, что присутствие человека небезразличного должно было пресечь любые кражи, в особенности овощей с огорода. Словом, весь день он ходил за аукционистами из комнаты в комнату, как будто надзор требовался за мистером Медвортом, его работниками и торговцами, а не прочими посетителями. Именно Пертон принес мисс Трант весть о завершении торгов.

– Неужели кончено, Пертон? – вскрикнула она, увидев его в саду.

Пертон подошел, коснулся кепки и, сунув руки в карманы, принялся раскачиваться из стороны в сторону. Он всегда так делал, когда ему было что сказать, и мисс Трант сразу поняла: Пертону не терпится сообщить ей важную новость. Нет-нет, вид у него был самый невозмутимый. Садовник, последние шесть лет получавший первый приз за выращивание лука (сорт «Эйлса-Крейг») на районной выставке (не говоря уж о других, менее важных мероприятиях), мастерски скрывал чувства.

– Нет, мисс, еще не совсем, – ответил он, – но осталась сущая мелочь. Многие уже уходят. А тот большой буфет, который стоял в коридоре… ну, старый такой… – Пертон закачался еще сильнее.

– Я поняла, буфет эпохи Тюдоров! В коттедже для него нет места, а он вроде бы очень ценный. Что с ним случилось?

– Сто сорок фунтов, мисс, – торжественно объявил Пертон. – Сто сорок фунтов, только что продали!

– Ах, как замечательно, Пертон! – Глаза мисс Трант засияли: сейчас никто не дал бы ей больше двадцати лет.

Пертон прекратил раскачиваться, вынул из кармана одну руку и внушительно показал хозяйке три пальца.

– В конце покупателей было трое, представьте себе, трое! Все торговцы. Один из Оксфорда, второй из Челтнема и тот бородатый из Лондона. Трое! Они и словом-то едва перемолвились. Первый раз такое видел!

– Что же они делали?

– Подмигивали. Просто подмигивали. – И Пертон принялся изображать, как эта троица договаривалась о цене, а мисс Трант с трудом сдерживала смех. – Мистер Медворт говорит: «Начальная ставка девяноста фунтов». Один ему подмигивает, и мистер Медворт объявляет: «Девяноста пять». Потом опять подмигивают, и цена поднимается до ста. Потом третий накидывает еще пять. Словом, так они домигались до ста сорока фунтов. Хорошо ушел буфетик!

– Никогда бы не подумала, что он столько стоит, Пертон!

– И впрямь, мисс, разве ж может буфет стоить таких деньжищ? – доверительно заговорил садовник. – Я б не удивился, если б его продали дешевле, но азарт – дело такое. Никакой мочи остановиться. Вот хочу буфет, и все тут! Помню, раз я купил десять ненужных мне уток – толку с них, что с мартышки. На кой они мне сдались, спрашивается? Да просто азарт обуял, вот и весь сказ. Так и с вашей мебелью вышло. Мистер Медворт говорит, что торги были славные. Я счас обратно пойду, мисс, закушу только малость. Помогу прибрать усадьбу. После этих торгашей там все вверх дном!

Впервые за день мисс Трант порадовалась аукциону. Мистер Медворт сказал, что не в силах предсказать исход торгов, все зависит от количества покупателей, их состоятельности и настроя; мебель может уйти за пятьсот фунтов, а может и за тысячу, тут уж как повезет. Сомневаться в его суждениях по таким вопросам было невозможно. Мисс Трант пыталась относиться к аукциону как к очередной скучной формальности, одному из бесконечных дел, которые нужно уладить после смерти отца, но теперь она вдруг осознала, что ее усадьба превратилась в маленький домашний Монте-Карло. Разница между удачными и неудачными торгами может составить несколько сот фунтов, то есть ее месячный доход вырастет или убавится на фунт-два – эту же разницу легко выразить в мерах китайского чая или шелковых чулках. И решается все именно сегодня. Мисс Трант заходила по саду из стороны в сторону: в голове опять гудело от сложения и вычитания, как нередко бывало в последние годы, когда ей приходилось оплачивать счета и вести папины дела. Доход ее уменьшился, но она не чувствовала себя бедной. Наоборот, ей смутно казалось, что она стала богаче. «Это оттого, что вокруг все только и говорят о деньгах», – сказала себе мисс Трант, вспомнив беседу с мистером Труби в его крошечном диккенсовском кабинете и недавний разговор с мистером Медвортом, который для джентльмена был чересчур жизнерадостен и зубаст.

Пертон опять отправился в усадьбу, но мисс Трант за ним не пошла. Полчаса она ходила по дому как неприкаянная, подбирая какие-нибудь вещи и тут же откладывая, а затем спустилась в дальний конец сада, откуда открывался вид на деревню, запруженную автомобилями: трубя в клаксоны, они проезжали по главной улице и с ревом уносились прочь по оксфордской или челтнемской дороге. Очевидно, торги закончились. Мисс Трант решила сходить в усадьбу и посмотреть, что там происходит.

Пока она пробиралась к дому сквозь пахучую мешанину людей, автомобилей и фургонов, великолепный сентябрьский день вдруг изменился: спелое золото превратилось в горячую и пыльную позолоту. Сама усадьба казалась крошечной в этом чудном окружении, среди соломы, бечевки, бензина, пристальных взглядов, глупых шуток и взмокших покупателей. Дом стоял с бессмысленно разинутым ртом, словно одряхлевший и подурневший болван. Мисс Трант обогнула толпу у входа и прошла к боковой двери, где в фургоны и телеги грузили ее родные столы, стулья и картины. Впервые за несколько месяцев она ясно ощутила, что ее жизнь изменилась, началась заново. Эти вещи казались мисс Трант неизменными и постоянными, как созвездия на небе, а теперь их спешно волокли прочь сквозь дорожную пыль. Они тоже начинали новую жизнь. Не успела мисс Трант дойти до двери, как слезы сдавили ей горло, и она пробежала мимо подметальщиков в пустую гостиную – то была самая красивая комната, гордость усадьбы. Там она спугнула преподобного Томаса Чиллингфорда, разглядывавшего через лупу деревянные панели на стенах.

От неожиданности он подскочил на месте.

– А, здравствуйте! Хотел как следует рассмотреть панели в этой комнате. Так и знал, что они отличаются от всех прочих. Только утром сказал об этом жене, представляете? Не то чтобы она сомневалась, просто ей это не очень интересно. – Он приблизил к мисс Трант свое румяное детское лицо и взволнованно проговорил: – У вас бледный вид, Элизабет. Вам, наверное, нелегко сейчас. Остались бы лучше дома, незачем вам сюда ходить, милая.

– Пожалуй, – уклончиво ответила мисс Трант. – Но я и так почти весь день просидела дома, да и переживаю совсем по другому поводу. – Она умолкла и натянуто улыбнулась.

– Вы как Дороти и вся современная молодежь, – сказал мистер Чиллингфорд. Отчего-то он всегда сравнивал ее со своей дочкой, хотя та была на десять лет младше. В его представлении Элизабет оставалась высокой бойкой школьницей, которая в один прекрасный день превратится в красивую женщину. Причиной тому было что-то незрелое, юношеское и бесполое в поведении и облике мисс Трант. – Да, вы как они, – продолжал он. – Думаете, чувств надо стыдиться. Потому они и вымирают, покидают наш мир. Но лично мне сдается, что мир без них лучше не станет. Ни капли, вы уж мне поверьте! Будет только хуже. Поэтому не стесняйтесь своих чувств, голубушка. – Он ласково погладил ее по плечу.

– Я не стесняюсь, просто говорю начистоту. Меня действительно волнует другое.

– И что же? – снисходительно спросил мистер Чиллингфорд.

– Я… я точно не знаю. Это сложно объяснить. – В действительности она, конечно, знала, просто не могла подобрать слов, чтобы описать свои чувства. Ее тревожило не то, что все закончилось; минуту назад она стала свидетельницей того, как это закончилось, и потому ее теперь душили слезы. Жизнь отца разрешилась не на церковном погосте, а здесь и сейчас, среди пыли, соломы и криков, ее разбазарили и предали забвению сегодня днем. На миг бытие предстало перед мисс Трант во всей своей пыльной пустоте и ничтожности, и от этого осознания хотелось плакать.

– Все ваши любимые вещи перевезли в коттедж, не так ли? – Мистер Чиллингфорд прекрасно знал ответ, но ему показалось, что вопрос должен утешить мисс Трант.

– Да, все, – ответила она и окинула взглядом необычайно пустую гостиную, в которую снаружи просачивался тяжелый солнечный свет.

– И мне сообщили, что торги прошли замечательно, просто замечательно, – весело добавил он, когда они вместе зашагали к выходу.

На улице им встретился мистер Медворт: он весь сиял, шумел и без конца отирал пот со лба. Завидев мисс Трант, он победно вскинул руку.

– Говорят, аукцион прошел на редкость удачно, – завел беседу мистер Чиллингфорд.

– Лучше не бывает, лучше не бывает! – вскричал мистер Медворт и тут же принял такой деловой вид, что священник спешно удалился. – Мы как раз заканчиваем, мисс Трант, сумма вышла изрядная. Больше тысячи, смею вас заверить. Да, больше тысячи.

– Ах, ведь это больше, чем мы рассчитывали, даже при самом удачном раскладе! – Она вновь почувствовала себя богатой, хотя истинное положение дел было прекрасно ей известно.

– Ну, я бы так не сказал. Меня ничем нельзя удивить, ничем, – рассудительно ответил мистер Медворт. – Но нам сегодня крупно повезло, крупно! Приехало много сведущих людей, борьба шла нешуточная! Кстати… – он понизил голос и спрятал зубы, – вы правильно сделали, что послушались моего совета и не забрали ореховую мебель. Эти ребята заплатили за нее куда больше, чем она стоила вам. Мода, что поделать!

– Значит, вы много за нее выручили?

– Ушла по сказочной цене, сказочной! Впрочем, это неудивительно, мы пригласили правильных людей. То маленькое бюро продали за тридцать пять. – И мистер Медворт продолжал в таком духе следующие десять минут, пока ему под нос не сунули кипу бумаг.

– Ну все, дело сделано, – объявил он пять минут спустя. – Итого одна тысяча шестьдесят пять фунтов, четырнадцать шиллингов и шесть пенсов, уже за вычетом нашей комиссии. Все ваши, мисс Трант, а? Да, все ваши. Едем к мистеру Труби? Ах да, мы же с ним на завтра договорились. Чудненько! – Он хотел было уйти, но вдруг обернулся, да так резко, что у мисс Трант голова пошла кругом. – Дом! – вскричал он, подняв в воздух толстый указательный палец. – Не забывайте про дом. Сейчас там убирают, а завтра, мисс Трант, пришлите кого-нибудь, чтобы навели лоск. И про садовника не забудьте. Это ведь можно устроить? Сейчас скажу зачем. Мы избавимся от вашего дома быстрее, чем я полагал. Вчера пришел запрос, так что послезавтра ждите первых возможных съемщиков. Ловко, не правда ли? Конечно, я пришлю с ними своего человека, но вы наверняка и сами захотите что-нибудь рассказать да показать. На продажу еще не решились? Нет? Ну и к лучшему. Мы сговорились на ста пятидесяти фунтах, ни пенни меньше. Цена справедливая, у вас лучший дом в округе. Словом, послезавтра придут смотреть, просили утром, если можно. А потом поедем к мистеру Труби. Хорошего дня, мисс Трант. Хор-рошего дня! Эй, где Чарли? – Последние слова предназначались уже не ей, и на них мы расстанемся с мистером Медвортом – навсегда.

Мисс Трант отправилась домой, став богаче на одну тысячу шестьдесят пять фунтов, четырнадцать шиллингов и шесть пенсов. Расправив плечи, она быстро прошла по улице, привела в порядок коттедж и себя, воздала должное превосходному холодному ужину, написала несколько писем и почитала на ночь. Спать она легла раньше, чем обычно, и никто не догадался, какие чувства ее обуревали. Все видели ту же собранную, бойкую, аккуратную мисс Трант; ни один темно-русый волосок не выбился из ее безупречной прически. Однако в душе она не могла найти себе места.

– Это глупо и бессмысленно, – строго сказала она себе. – Утром начинаю новую жизнь.

Не успев обдумать даже несколько планов на завтра, мисс Трант уснула. Возможно, ей снилось, как жизнь возвращает ей давний должок юности – той юности, что уже прошла, если верить лживому календарю. Хизертон вернулся к привычной размеренной жизни: на улицах не осталось ни одной машины, последний фургон давно покинул усадебный двор, а Дж. Харли и сын закрыли мастерскую и отмечали победу над упрямым магнето холодным картофельным пирогом. В баре Шеппердс-Холла Пертон заканчивал последнюю кружечку пива и рассказ о подмигивающих торговцах. Сами торговцы, крупные, мелкие и просто зеваки, уже давно испарились. С ними исчезли стулья, столы, комоды, фарфор, ружья, книги, гравюры, индийские ширмы и бирманские гонги – все они разъехались по самым разным домам, оставив своего хозяина мирно спать на церковном погосте, а его дочь – в новой постели под собственной крышей, в родном Хизертоне, но уже на пороге новой жизни.

II

Утром мисс Трант посмотрела в окно на сверкающую дымку и решила отметить хороший денек новым золотисто-коричневым костюмчиком – последней и чрезвычайно удачной находкой из Челтнема. В маленькой, натертой до блеска столовой, опрятной и солнечной, она обнаружила на столе открытку. На одной стороне были изображены развалины монастыря в Гластонбери, а на другой красовалась надпись, выведенная столь же разваленным и живописным почерком: «Кошмар, правда? Наверное, их изобрели специально для американцев. Можно нагрянуть к тебе завтра, в районе ужина? С любовью, Хилари». Записка была от племянника, который недавно приехал погостить из Оксфорда, – единственного сына индийского судьи. Мисс Трант задумалась, хочется ей развлекать Хилари или нет.

Не успела она решить, будет его общество отрадой или наказанием, как в столовую вошла миссис Пертон с завтраком. Она принялась неторопливо выставлять на стол яйца вкрутую, тосты и чайник, как будто готовилась сообщить мисс Трант сногсшибательную новость, самую настоящую бомбу.

– Поговаривают, мисс… – начала миссис Пертон и умолкла: бомба уже дымилась в ее руке.

Мисс Трант с улыбкой подняла глаза.

– Что, миссис Пертон? Не пугайте меня.

– Поговаривают… – Она вновь умолкла, и вдруг – ба-бах! – Мисс Чиллингфорд, то есть мисс Дороти, на днях обручилась!

– Что?! – Мисс Трант едва не взвизгнула. – Не может быть! Я ничего про это не знала!

– Сегодня пришло письмо, – сказала довольная собой миссис Пертон. – Миссис Чиллингфорд рассказала Агнес, та – молочнику Криппсу, а Криппс мне. Свадьба совсем скоро, а потом мисс Дороти сразу уплывет то ли в Азию, то ли в Индию, то ли на Ямайку… словом, в те края, у нее жених там работает.

– Интересно, кто он? – Мисс Трант пригляделась к миссис Пертон, словно рассчитывала прочесть имя жениха на ее пухлом красном лице.

– Чего не знаю, того не знаю, мисс. – Она взяла поднос и собралась уходить. – И еще вчера вечером на Челтнемской дороге застряла одна машина с мебелью. Напились небось! – И она вышла, торжественно кивая головой, точно заправская прорицательница.

Мисс Трант не волновала судьба машин на Челтнемской дороге, а вот весть о помолвке Дороти Чиллингфорд, неожиданная, как гром среди ясного неба, выбила ее из колеи. Строя планы на будущее, мисс Трант отчего-то рассчитывала на компанию Дороти – или хотя бы на добрососедскую поддержку. Еще обидней было то, что ее не известили как полагается. Она подумала, не заглянуть ли к Чиллингфордам, но потом приняла другое решение. «Если миссис Чиллингфорд не объявится в течение часа, – сказала себе мисс Трант, – значит, никакой свадьбы не будет и все это пустые слухи».

Пертон ушел в усадьбу наводить порядок в большом саду, и мисс Трант решила занять его место на цветочных клумбах.

Ждать пришлось недолго. Завидев юркий силуэт миссис Чиллингфорд между шеренгами мальв, мисс Трант поняла, что весть о помолвке Дороти – вовсе не досужие сплетни.

– Доброе утро, голубушка! – задыхаясь, выговорила миссис Чиллингфорд. – Я зашла пригласить вас на чай.

Весть о свадьбе дочери была написана у нее на лбу.

Событие оказалось под стать миссис Чиллингфорд – женщине миниатюрной и жилистой, скованной ревматизмом, но с воинственным лицом, крючковатым носом, цепким взором и неукротимым духом. Ее муж, преподобный Томас Чиллингфорд, был невозмутимейшим из смертных (если дело не касалось окон для прокаженных, Университетской комиссии и англокатолицизма), а более безмятежной деревушки, чем Хизертон, не сыскать на всем острове. Однако миссис Чиллингфорд ухитрилась превратить свою жизнь в военную сагу. С утра понедельника по вечер субботы она ставила ультиматумы, мобилизовывала резервы и вела сражения, а по воскресеньям устремлялась в церковь – воспевать свои победы и стрелять глазами налево и направо, пока ее муж за кафедрой бормочет о мире. Проведя час в ее обществе, гости, приезжавшие с северо-западных границ Центральной Америки, стремительно пересматривали свои взгляды на английскую сельскую жизнь и отправлялись восстанавливать силы в Лондон. Единственный раз миссис Чиллингфорд потеряла страсть к борьбе и на полгода совершенно угомонилась – она никак не могла уяснить, что Джон Чиллингфорд отныне не живой человек, а лишь имя на памятнике жертвам войны. Добрым людям Хизертона и окрестностей вскоре открылось, что перемирие было временным затишьем перед бурей. Впрочем, мир этот не давал им покоя, и они даже обрадовались, когда жена пастора вновь стала собой. Шесть месяцев спустя она похоронила в себе молчаливую покладистую старушку в черном и с тех пор воевала без удержу: посыльные, офицеры-вербовщики, знатные дамы, даже епископы и мировые судьи отступали под ее натиском. Ее мягкий и совсем неглупый муж, преподобный Томас Чиллингфорд, ни разу не высказал ей упрека; наоборот, он даже подсовывал жене новых противников и время от времени намекал, что отчаянно нуждается в ее помощи, хотя на самом деле у него никогда не было врагов. Последние год или два обстоятельства не позволяли миссис Чиллингфорд развернуться во всю ширь своего таланта; она довольствовалась заседаниями комитета цветочных выставок и прочими пустяками подобного рода. Но грядущее событие было под стать миссис Чиллингфорд.

– Да, это правда, мне следовало сразу вас известить. Его зовут Аткинсон, Джеральд Аткинсон – возможно, вы знакомы; он здесь бывал, а сейчас остановился у Хорроков. Дороти, конечно, виделась с ним в городе. Да, это так неожиданно, но я все равно рада, очень рада! У него плантации в Кении – то ли кофе, то ли еще что, – и свадьбу надо провести как можно скорее, его ждут дела. Он почти на два года младше Дороти – это, разумеется, сущий пустяк и ничего не значит, – но родители, которые все еще распоряжаются его финансами, не одобряют его выбора. Безобразие!

Пока миссис Чиллингфорд переводила дыхание, мисс Трант успела подумать, что Дороти нарочно выдумала историю про недовольных родных, дабы ее матушка всей душой одобрила предстоящий брак. Если бы миссис Чиллингфорд доложили, что Аткинсоны только за, она велела бы Дороти немедленно возвращаться домой.

– Ах да, кажется, припоминаю! – воскликнула мисс Трант. – Высокий блондин, верно? Я бы не сказала, что он чересчур молод для Дороти.

Раз уж на то пошло, Джеральд Аткинсон ни для кого не был чересчур молод; то был очень старый молодой человек.

– Вы совершенно правы! – вскричала миссис Чиллингфорд. – Вряд ли они станут молоть такую чушь. Не знаю, что они станут молоть, но завтра же утром поеду в город и узнаю. Дороти может на меня рассчитывать, будь там хоть пятьдесят тысяч Аткинсонов! Кое-кто возомнил, будто может до конца жизни помыкать детьми. Купили сыну плантацию – бедняжке надо было чем-то заняться, и, похоже, он добился больших успехов за первый год, – так теперь возомнили, что имеют право выбирать за него невесту! Самодуры!

– А что думает Дороти? – кротко спросила мисс Трант.

– Вы имеете в виду насчет даты, места, нарядов, транспорта и прочего? О, понятия не имею, что думает моя дочь: ей хватает ума не сообщать о подобных соображениях своей матушке. Завтра поеду в город и все улажу. Это долг любой матери. Дел предстоит много, очень много, а времени практически нет. Я, конечно, могу и передумать, отложить свадьбу до лучших времен. Но вряд ли я стану это делать. Почему вы улыбаетесь, Элизабет?

Мисс Трант нагнулась и вытащила из земли совок.

– Да просто подумала, – не вполне искренне ответила она, – что вас ждут приятные хлопоты.

– Приятные? Вот еще! – Тут миссис Чиллингфорд заметила удивленный взгляд приятельницы и расхохоталась. – Впрочем, вы правы! Она его любит, это сразу видно. Не забудьте про чай.

Мисс Трант вздохнула и вновь принялась за прополку цветочных клумб. Однако то был не сентиментальный вздох. Она нисколько не стремилась замуж и не завидовала подруге, скорее даже сочувствовала ей и немного досадовала: как следует припомнив Джеральда Аткинсона, она пришла к выводу, что подруга губит свою жизнь. С другой стороны, мисс Трант ничего не смыслила в сердечных делах и мало ими интересовалась. Ее собственную жизнь никогда не тревожили любовные страсти, а с молодыми людьми она поддерживала дружеские и прохладные отношения. Впрочем, один раз мисс Трант поступилась своими принципами. Это произошло двенадцать лет назад, когда они с отцом возвращались на корабле с Мальты. Мисс Трант стало дурно, и к ней вызвали корабельного врача, высокого сухощавого шотландца. Поначалу он робел и вел себя грубовато, выставляя напоказ добропорядочность, но вскоре они подружились: утром гуляли по палубе, а вечерами внимательно изучали умственный и душевный склад друг друга. Последние два дня прошли особенно волнующе: каждый взгляд украдкой, каждое оброненное слово имели огромное значение и едва не били током. Но вот впереди показалась суша, и доктор совершенно переменился, вновь сделался грубоватым и застенчивым, а на прощанье ничего не сказал, лишь крепко, до боли сжал мисс Трант руку, зловеще улыбнулся и ушел прочь. Его звали Хью Макфарлан; у него был очень низкий голос и выраженный шотландский акцент (широченные гласные и сокрушительные согласные); когда он подставлял лицо солнечным лучам, его волосы пленительно вспыхивали на свету. Мисс Трант запомнила доктора во всех мельчайших подробностях, но вспоминала редко. Вероятно, он служил ей неким тайным мерилом остальных мужчин. Сейчас ей пришло в голову, что он стоил по меньшей мере шести Джеральдов Аткинсонов.

Однако вздох предназначался не ему. Мисс Трант вновь почувствовала себя неприкаянной, ощутила какую-то пустоту внутри. С этим ощущением она отправилась в гости к Чиллингфордам.

– Элизабет, смените обстановку, – сказал мистер Чиллингфорд, погрозив ей пальцем. – Я давно за вами наблюдаю и убежден, что вам необходимы перемены.

– Послушайте моего совета, голубушка, уезжайте отсюда как можно скорее, – добавила его жена. – Конечно, мы будем по вас скучать, но вы непременно должны уехать.

– Куда?

– Куда угодно. В Челтнем, Оксфорд, Лондон – не важно. Продайте все – ценные бумаги, паи, вещи – и откройте собственное дело. Я бы на вашем месте так и поступила. Не медлите, не раздумывайте. Живите полной жизнью, вкушайте ее радости! – Миссис Чиллингфорд произнесла последние слова с большим смаком и вкусила фруктовый пирог.

– Я тоже об этом подумывала, – призналась мисс Трант. – Но чем же мне заняться? Я ничего не умею.

– Еще как умеете! Попробуйте пирог, голубушка. Вы могли бы открыть лавку, продавать шляпы или платья, как Бетти Уолтхэм.

– Да, но все говорят, что вкус у меня неважный, – слукавила мисс Трант и подумала, что это слабое оправдание. Тем более что в глубине души она всегда была убеждена в безупречности своего вкуса.

– Чушь! Вы прекрасно одеваетесь, – вскричала миссис Чиллингфорд, славившаяся дурным вкусом на всю округу. Она привела в пример еще несколько магазинов, открытых девушками самого знатного происхождения.

– Насколько я могу судить, родная, – вставил мистер Чиллингфорд, закуривая трубку, – только я, наш приход и… э-э… некоторая стесненность в средствах… мешают вам стать второй Селфридж или Вулворт[8]. – Он хохотнул.

– А что, очень может быть, – энергично ответила миссис Чиллингфорд. – Мне бы возможности Элизабет, я бы горы свернула!

Ее муж вновь обратился к мисс Трант:

– Я бы не советовал вам утруждать себя делами. Поезжайте куда-нибудь, отдохните, смените обстановку. Как насчет Италии?

– Почему-то меня совершенно не тянет в Италию, – призналась мисс Трант.

– Надеюсь, и не потянет! – с жаром заявила миссис Чиллингфорд. – Ради Бога, Элизабет, не превращайтесь в одну из этих жутких незамужних дамочек, которые только и делают, что разъезжают по Италии. Вспомните Агату Спинторп с сестрой, а еще сестер Маррел – ужас что такое!

– Стало быть, Италия отпадает. Сотрем с карты весь полуостров, – чуть насмешливо проговорил мистер Чиллингфорд. Несколько секунд он мечтательно дымил, а затем продолжил: – На вашем месте я бы исполнил какую-нибудь давнюю мечту. Устроил бы маленький тур… ну, не очень маленький, если подумать… словом, объездил бы все английские соборы. Вряд ли вас интересует церковная архитектура…

– Совсем не интересует, – прошептала мисс Трант.

– Пожалуй. – Мистер Чиллингфорд нимало не расстроился. – Но подумайте, какая это чудесная возможность узнать свою страну! Кентербери, Или, Норич, Линкольн, Йорк… если начинать с той стороны. Чудо, просто чудо! Потом переберетесь в наши края: Херефорд, Глостер, Уэллс, Солсберри и так далее. Прелестно! – Его пухлое лицо разрумянилось от восторга.

Мисс Трант тоже немного воодушевилась.

– Когда вы так говорите, мне и самой хочется. Я ведь почти нигде не бывала.

Мистер Чиллингфорд посерьезнел.

– Я уже много лет вынашиваю эту идею.

– Почему-то я слышу о ней впервые! – воскликнула его жена. – По-моему, скука смертная. Все города с соборами похожи друг на друга как две капли воды, не слушайте его, голубушка!

Они еще немного поболтали о соборах и магазинах, и мисс Трант вернулась домой, где провела полтора часа за любимым романом Скотта, «Редгонтлетом», который перечитывала уже в четвертый раз. Мисс Трант питала особую страсть к историческим романам – не сентиментальному чтиву с историческим антуражем в виде мантий, кинжалов и «святынь», а к серьезным произведениям. Она предпочитала их любой другой литературе; последние двадцать лет они служили ей сперва развлечением, а потом утешением. Мисс Трант обожала передавать тайные послания от Людовика XI герцогу Бургундскому, мчаться сквозь непогоду в Блуа, требуя мести Гизам, следить из стога сена за солдатами Айртона, прятаться в вересковых зарослях после бегства принца Чарли во Францию, переправляться через Рейн с Наполеоном и его маршалами. Обмениваться паролями, созывать кавалерию, громыхать по Великой северной дороге, промозглыми ночами барабанить в двери постоялых дворов, – как ни странно, эти мальчишеские забавы приносили ее разуму огромное удовольствие. Увидев мисс Трант с книжкой в руках, вы бы нипочем не догадались, что в эти минуты она с удовольствием поднимает бокал за разброд в Лиге или стреляет из фузеи. Таковы были ее литературные вкусы. Тяжеловесная сатира и приторные любовные романы наших дней оставляли мисс Трант равнодушной. Ей нравилось, когда события разворачивались стремительно, с первой же главы; она могла в любой момент выскользнуть в эту крошечную дверь и отправиться на поиски захватывающих бесполых приключений. Романы о незамужних женщинах, которые живут в деревне, присматривая за престарелыми родителями, или ютятся в гостевых коттеджах, нагоняли на нее такую смертельную тоску, что она всеми силами их избегала.

Мисс Трант читала «Редгонтлета» и за ужином, а после девяти из деревни донесся беспокойный рев автомобиля: приехал Хилари. Когда они поставили машину в гараж при усадьбе, вернулись в дом и уселись в маленькой гостиной, было уже почти десять.

– Ну, Хилари, рассказывай скорей все новости, – сказала мисс Трант и тут же добавила: – А вообще ты меня пугаешь.

– Правда? Великолепно! – вскричал Хилари высоким чистым голосом. Он не стал спрашивать, чем напугал тетушку: на то было масса известных ему причин.

Однако мисс Трант сочла нужным объясниться:

– Не льсти себе, я напугана вовсе не тем, что ты теперь важный молодой господин из Оксфорда, хотя это и имеет некоторое отношение к моим страхам. Просто ты так быстро меняешься, я помню тебя совсем мальчишкой…

– А, вот в чем дело! – Хилари скривился.

– Да, всего лишь в этом. Мне словно показывают какой-то жуткий фокус. Я живу тут год за годом, вокруг все по-прежнему, а ты постоянно меняешься: детский сад, подготовительная школа, частная школа, теперь Оксфорд…

– Пожалуй. Но я уже перестал меняться, уверяю тебя, – с некоторым высокомерием ответил Хилари.

– А вот и нет. Скоро ты женишься, отпустишь усы…

– Не дай Бог! – пронзительно вскрикнул Хилари. – Такое бывает от жизни в деревне, милая моя тетушка. Нездоровая жизнь. Только взгляни на эту несусветную глушь!

Мисс Трант вместо этого взглянула на него – подтянутого и элегантного молодого человека с точеным, нагловатым лицом и самыми возмутительными суждениями обо всем на свете. Его отец – ее брат, индийский судья – очень удивился бы, спустя много лет увидев родного сына. Эта мысль грела мисс Трант душу: все-таки на жизнь судьи выпало слишком мало неприятных сюрпризов.

– Так-так, – проговорила она. – Тебя приняли в коллегию барристеров?

– Скоро примут, – ответил Хилари. – Это папина затея, и я теперь таскаюсь по всяким званым ужинам и прочее. Но по профессии я работать не стану. Мало кто работает, знаешь ли. Все эти прирожденные адвокаты, день-деньской готовящие речи для Союза, в итоге становятся спортивными журналистами, мюзик-холльными агентами или еще кем.

Следующие пятнадцать минут мисс Трант слушала разглагольствования племянника о том, почему он не может стать адвокатом. Дело это недостойно человека мыслящего, считал Хилари, и мисс Трант потихоньку злорадствовала, вспоминая помпезного и властного братца. Когда с коллегией было покончено, мисс Трант спросила, чем Хилари думает заняться.

– Ты, конечно, слышала про «Оксфорд-статик»? – начал он.

– Нет, а что это? – Увидев обиженно-удивленное лицо Хилари, она поспешно добавила: – Прости, ты же знаешь, до нашей глуши новости не доходят.

Он просиял.

– Конечно, не доходят! С вами вообще невозможно связаться, да еще дедушка и все такое. В общем, слушай: «Оксфорд-статик» – это наше периодическое издание. Наше – то есть мое, Карреры-Брауна, мудрейшего человека с блестящим умом, и Стурджа, нашего поэта. Мы имели огромное влияние, просто огромное. Без наших отзывов люди не смели пошевелиться, шагу ступить не могли!

– О чем же вы писали?

– Обо всех искусствах, обо всех, даже о танцах и кинематографе. Предлагали читателям свежий взгляд на культурные события. – Хилари так разволновался, что встал со стула и заходил по комнате, вещая все громче и громче: – Мы, Статики, – отличное название, не правда ли? – убеждены, что искусство должно быть выше чувств. Жизнь и Искусство по горло увязли в сентиментальной жиже, и мы говорим людям: пора вам стать – как бы выразиться? – бесчувственными, спокойными и возвышенными. Выбросьте чувства на помойку, вот к чему мы призываем. Задумка родилась года два назад: мы сидели в комнате Карреры-Брауна и болтали, болтали до самой ночи, пока все не решили. Вот это был вечер!

– Представляю, – пробормотала мисс Трант.

Хилари мерил комнату шагами и размахивал сигаретой.

– Потом мы придумали себе имя, и очень скоро наше издание увидело свет. Теперь мы хотим печататься на городском уровне, сократив название до «Статика». Думаю, он будет выходить ежемесячно. Заинтересованы многие влиятельные лица страны – Каррера-Браун знает всех, попросту всех! – даже леди Баллард обещала помощь. Но для начала нам надо собрать кое-какие деньги. Я буду вести колонки о театре, кино и французской литературе. Синтия Грамм – ну, из Парижа, она еще не ставит знаков препинания и вечно выдумывает новые словечки – согласилась для нас писать. Но мы приняли решение, что имен авторов нигде не будет, только номера: я, к примеру, Статик № 3. Блестящая идея, не находишь? Рисовать будет Оппельворт, Статик № 6. Мы быстро его вразумили. Он пропагандировал абстрактное искусство – это когда художник изображает не окружающие предметы, а собственные чувства, – но теперь он понял, что это никуда не годится, полностью отказался от чувств и стал Статиком. У нас даже будет музыка. В чистой форме, понимаешь?

– Честно говоря, не очень, Хилари, – ответила мисс Трант. Разговор с племянником доставлял ей удовольствие, но ее начинало клонить в сон.

– Правильно, я и объяснять-то не начал! – выпалил Хилари. Тут его тетушка с трудом подавила зевок, и он, будучи юношей благовоспитанным, сразу умерил пыл: – Прости, пожалуйста, я тебя утомил! Ты ведь обычно ложишься в девять? Не буду тебя задерживать. Поговорим утром. Найдется что почитать?

– Вряд ли. Книги-то есть, но тебе такие не по вкусу.

– Я кое-что прихватил с собой и пороюсь в твоих запасах, если можно. Чую, мне теперь не уснуть, никак не уснуть! От всех этих разговоров о «Статике» я бодр, как никогда.

– Ты действительно очень взволнован, – серьезно заметила мисс Трант.

– Правда? – невинно переспросил Хилари. – В самом деле, прямо кровь кипит в жилах. Еще бы! У меня столько планов, возможностей и… ах, масса всего!

Она оставила племянника успокаиваться и собираться с мыслями, а сама пошла к себе – на душе у нее было гораздо веселей и радостней, чем днем. В печати вот-вот должен появиться «Статик», который перевернет все людские представления о прекрасном, а она ничегошеньки не знает о Синтии Грамм и Оппельворте, не говоря уж о Каррере-Брауне и Стурдже, но это не помешало мисс Трант мгновенно погрузиться в сон. Все же порой очень приятно быть тетей.

III

Утром мисс Трант ждало единственное письмо, но письмо поистине важное.


Дражайшая Элизабет!

Известно ли тебе, что твой отец задолжал мне 600 фунтов? Он распорядился, чтобы долг выплатили после продажи его имущества, но Труби объяснил мне, кто в таком случае потеряет деньги. Будь это твой брат или сестра – они оба в средствах не нуждаются, по крайней мере раньше не нуждались, – я бы принял деньги без зазрения совести, но забирать их у тебя я не намерен. Словом, я вернул Труби 600 фунтов. Пожалуйста, не упорствуй, я обеспеченный человек и знаю, в каком ты теперь положении. Уверен, здравый смысл не позволит тебе отвергнуть мою помощь. Что думаешь делать? Двадцать или даже десять лет назад я бы пригласил тебя погостить, но теперь Восток уже не тот. Треклятая студенческая политика! Если ты гарантируешь мне хотя бы некое подобие лета, возможно, я приеду в гости сам, но не раньше: последний раз я только и делал, что дрожал и кутался в плед.

Твой любящий дядя, Джордж Чатсворт.


Мисс Трант оторопело прочитала письмо и хотела прочесть заново, когда явился Хилари – весь из себя Статик.

– А, это мой двоюродный дед, хозяин чайной плантации? – спросил он, выслушав новости. – Видел его однажды, когда еще учился в школе. Помню, он здорово смахивал на Марка Твена. Надеюсь, ты возьмешь деньги?

– Может быть… – медленно и неуверенно протянула мисс Трант.

– А почему нет? – Хилари воззрился на нее. – Они, между прочим, и так твои. Ты их полностью заслужила. Да ты и не богата, верно?

– Нет, у меня будет около трехсот фунтов годового дохода, когда я сдам усадьбу. Кстати, завтра ее придут смотреть. И еще больше тысячи осталось после торгов.

– Значит, вместе с неожиданным подарком от дяди у тебя будет около тысячи шестисот фунтов. – Хилари аккуратно почистил яйцо, приподнял брови и взглянул на тетушку. – Ты, конечно, не горишь желанием вложиться в «Статик»?

– Не горю, Хилари, – прямо ответила мисс Трант.

– Так и думал, – уныло проговорил племянник. – Жаль, конечно, тебе бы страшно понравилось – я имею в виду, принимать в этом участие, – да и прибыль не заставит себя ждать. Ничего, что я спросил?

– Ничего. – Мисс Трант улыбнулась и решила не называть ему истинной причины отказа: ей не хотелось помогать племяннику тратить время впустую. – Ты ведь знаешь, семья взбунтуется, если ты бросишь адвокатуру…

– Еще бы, – спокойно согласился Хилари. – Я пока не писал в Индию, но на днях сообщил тете Хильде, и она жутко расстроилась. Впрочем, ничего удивительного. Она не как ты, ее жизнь – сплошная оргия чувств, не находишь?

– Тем более, – продолжала мисс Трант. Мысль о том, как Хильда встретилась лицом к лицу со Статиками, вызвала у нее улыбку. – Я не хочу быть замешана в этом деле, а иначе не выйдет, если я тебе помогу.

– Можешь вложить деньги анонимно.

– Рано или поздно все выяснится. В смысле, мое участие. Ты же знаешь, как оно бывает. – Сама она не очень-то знала, как оно бывает, но ее слова прозвучали убедительно.

– Да уж, – важно кивнул Хилари, который знал и того меньше.

Они понимающе переглянулись и порадовались своей сообразительности.

– У меня в запасе есть сотня, – сказал Хилари, прикурив первую сигарету. – Но для начала нужно двести пятьдесят. Я подумываю продать автомобиль. В городе от него все равно нет проку. Сплошные затраты. Никому из твоих знакомых, случайно, не нужна машина? Это «мерсия» прошлого года выпуска.

– Нет, вряд ли, – медленно проговорила мисс Трант, буравя племянника взглядом.

– Что такое?

Она рассмеялась:

– Ничего, пустяки! Не хочешь прогуляться? – В действительности ее не покидала мысль об автомобиле.

Хилари подбрел к окну.

– Что будем делать?

– Что хочешь. Сады тебя, верно, не интересуют?

– Нисколько, – искренне признался Хилари. – В теплую погоду я не прочь посидеть на воздухе, но копаться в земле, обсуждать садоводческие хитрости и все такое прочее – уволь. Я охотней покатаюсь на машине.

– С удовольствием. Ой, подожди, мне ведь сперва надо показать тем людям усадьбу! Я обещала быть дома.

– Прогуляюсь с тобой. Гляну на машину, а там и на людей, если они явятся. Никогда не видел, как смотрят дом.

– Что же тут интересного? – Мисс Трант удивленно приподняла брови.

– Я хочу знать, как люди делают самые разные вещи, – серьезно ответил Хилари. – Отныне это мой долг: наблюдать и записывать. В занятиях людей есть некий ритм, и я хочу его услышать… выделить. Подумай о новых фильмах. – Высказав сие загадочное наблюдение, Статик № 3 торжественно посмотрел на тетушку и, махнув на прощание, вышел вон.

Дойдя до конца сада, мисс Трант увидела, как по улице медленно катит древний и громадный «даймлер» Харли – автомобиль, на котором все хизертонцы ездили на станцию и со станции. Внутри сидела миссис Чиллингфорд: она помахала мисс Трант и скрылась за поворотом, а с ее исчезновением будто бы ужались и потускнели сам Хизертон и ясное осеннее утро. Жена приходского священника направлялась в Паддингтон, навстречу Дороти, враждебно настроенным Аткинсонам и великим подвигам. «Что ты будешь делать, делать, делать?» – ревел мотор набирающего скорость автомобиля. У мисс Трант пока не было ответа на этот вопрос. Она вспомнила про неожиданный подарок – шестьсот фунтов, свалившихся на нее прямо с неба, – и ощутила приятное волнение. Чего только не сделаешь на шестьсот фунтов – можно объехать весь свет! Но мисс Трант не желала отправляться в кругосветное путешествие в одиночку. «Я сама не знаю, чего хочу, вот в чем беда», – сказала она кивающим георгинам. Зато миссис Пертон знала, чего она хочет – по крайней мере на обед и на ужин. Посоветовавшись с ней, мисс Трант отправилась в магазин.

На обратном пути она встретила у ворот усадьбы мистера Пертона.

– Я вас искал, мисс, – сказал он, тронув кепку и тут же сунув руки в карманы. – Приехали! А с ними, похоже, молодчик из конторы Медворта – выглядит точь-в-точь как эти барышники. Видели бы вы его машину – размером с дом!

Мисс Трант не успела ответить, поскольку в эту секунду из-за угла выскочил упомянутый молодчик из конторы Медворта. Он приподнял шляпу и с жаром прошептал:

– Уламываем их на двести фунтов!

Больше он ничего не сказал: на сей раз из-за угла неожиданно вышел необычайно высокий, необычайно бледный господин с длинными обвислыми усами. Окинув всех внимательным взглядом, он снял шляпу, забыл ее надеть и пробормотал:

– Мисс Трант, правильно? Рэтбери. Вот, приехали взглянуть… Извините за беспокойство… Чудесное утро…

К этому времени мисс Трант начало казаться, что у ворот родной усадьбы разворачивается презабавнейшая комедия. Ее так и тянуло рассмеяться, но она взяла себя в руки и выразила надежду, что мистеру Рэтбери понравился ее очаровательный дом.

– Да, мы только что посмотрели, – пробормотал мистер Рэтбери. – Чудесное место, чудесное! Как раз то, что мы искали. Оно самое. Милейший дом.

– Правда, не очень большой, – весело заметила мисс Трант, пытаясь как-нибудь поддержать беседу.

– Совсем не большой, совсем, – согласились длинные усы. – Но это его не портит. Нисколько. По нынешним меркам в самый раз. Наверное.

– А, вот вы где!

Все подпрыгнули. Голос был громкий и строгий, и шел он от квадратной дамы с толстым багровым лицом и серыми глазами навыкате.

– Моя супруга, – сникая, вымолвил мистер Рэтбери.

– Так это хозяйка? – громко вопросила его жена. – Мисс Трант, верно? Приятно познакомиться.

– Хотите, я покажу вам дом? – У мисс Трант было чувство, что она обращается к линкору.

– В этом совершенно нет нужды, совершенно. Мы еще немного посмотрим, если не возражаете. Вряд ли мы надумаем снимать. Дом слишком маленький, правда? Тесноват, не так ли? – Она воззрилась на мужа.

– Да, тесноват, конечно, – проронил мистер Рэтбери, упорно не глядя на собравшихся. – Большой недостаток, я бы сказал.

– И вообще, муж, наверное, уже сообщил вам, что мы подыскиваем дом в другом стиле.

– Да-да. – Он скорбно пощупал длинные усы. – Немного в другом стиле, чуть-чуть в другом, я бы сказал.

– Совсем в другом! – рявкнула миссис Рэтбери и по очереди смерила всех строгим взглядом. – Но мы еще посмотрим. – Она тут же развернулась и ушла, а ее муж и молодой агент поспешили следом.

Мисс Трант с Пертоном глубоко вздохнули и переглянулись.

– Вам небось надо отнести покупки в коттедж, – протянул Пертон. – Пойду отнесу.

Мисс Трант вернулась домой, поговорила с миссис Пертон, протерла пыль в гостиной и медленно, очень медленно пошла обратно к Олд-Холлу. Бредя по подъездной дорожке, она вроде бы заметила Хилари, который скрылся в саду за домом. В следующий миг на улицу вышла чета Рэтбери.

– Что ж, мы согласны. Но только за двести – ни пенни больше! – орала миссис Рэтбери. Тут она увидела мисс Трант. – Я как раз говорю, что мы снимем ваш дом за двести фунтов. У вас очаровательная усадьба, очаровательная, но за ней нужен особый уход. Конечно, придется тут кое-что переделать. – Она уставилась на мисс Трант, а потом сквозь нее словно бы на все поколение Трантов, преступно запустивших дом. – К счастью, мы тут повстречали хорошего молодого архитектора. У него уже есть дельные предложения.

Усы мистера Рэтбери издали неясный звук, выражавший его полное и безоговорочное согласие с женой.

Пришел черед мисс Трант удивляться. Она посмотрела на помощника мистера Медворта – вид у него был одновременно победный и озадаченный, – а затем вновь уставилась на миссис Рэтбери. Как ни странно, та улыбалась. Правда, ее глаза не принимали участия в улыбке, но лицо покрылось благодушными складками.

– А вы и не говорили, что ваш дом – такая достопримечательность! – дружелюбно прокричала миссис Рэтбери. – Я, конечно, сразу это почувствовала. Если за домом хорошенько ухаживать, от туристов отбоя не будет! Это нам молодой архитектор рассказал. Он проехал сто миль, чтобы взглянуть на вашу усадьбу, представляете?

– Ничего не понимаю, – выдавила мисс Трант. – Какой архитектор?

– Как бишь его звали? – Миссис Рэтбери осмотрела ее с ног до головы, как будто ответ был написан на ней. – Ах да, мистер Статик!

Тут уж мисс Трант не выдержала и звонко расхохоталась.

– Ой, извините! – прыснула она. – Просто имя чудное.

– В самом деле, в самом деле, – пробормотал мистер Рэтбери, решивший, что обращаются к нему.

– И правда! – Миссис Рэтбери неодобрительно посмотрела на обоих. – Насколько я понимаю, это имя кое-что да значит – в архитектурных кругах. Как там говорил мистер Статик, в какой области он авторитетный специалист?

– Деревянные панели семнадцатого века, – ответил молодой агент немного странным, как показалось мисс Трант, тоном.

– Точно! Удивительно, как я сразу не вспомнила, его фамилия у меня на слуху. Деревянные панели семнадцатого века. Прекрасный образец, сказал мистер Статик. Конечно, за ними нужен правильный уход. Такой дом – большая ответственность, мисс Трант. Впрочем, смею судить, вас подобное не интересует. Скажи Джонсону, что мы скоро выезжаем.

Мисс Трант сразу захотелось отказать ей в аренде дома. Если в усадьбе поселится эта страшная женщина, жизнь в Хизертоне станет невыносимой, пусть у миссис Чиллингфорд и появится новый повод для войны.

# Сноски

1

Западный Райдинг – историческая область Англии, входившая в состав графства Йоркшир. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Браддерсфорд – вымышленный город, фигурирующий и в других произведениях Дж. Б. Пристли. Прототипом Браддерсфорда автору послужил родной Брадфорд, который в XIX веке стал международным центром текстильной промышленности и, в частности, производства шерсти.

3

«Том Боулинг» – известная песня Чарльза Дибдина о трагической гибели моряка, впервые исполненная в вест-эндском театре «Лицей» в 1789 году.

4

«Девица из Ричмонд-Хилла» – популярная песня Джеймса Хука на слова Леонарда Макнелли, написанная приблизительно в 1790 году.

5

Библия. Ветхий Завет. Первая книга Паралипоменон. 23:20. В библейских цитатах сохранена пунктуация источника.

6

Мэйфэр – один из самых фешенебельных районов Лондона.

7

Джордж Браммел (1778–1840) – английский щеголь, законодатель мод в эпоху регентства, наиболее яркая из фигур денди (именно он ввел в моду современный черный мужской костюм, который стал деловой и официальной одеждой).

8

«…мешают вам стать второй Селфридж или Вулворт». – Гарри Гордон Селфридж был основателем сети крупных фешенебельных универмагов «Селфриджес». Фрэнк Вулворт, американец по происхождению, открыл в Ливерпуле первый магазин огромной сети «Вулвортс».