Антон Абрамов
Девятая

Пролог. Отвар

В марте тысяча девятьсот тридцать третьего года бухта Нагаева лежала под низким небом, в котором дневной свет держался мутной серебряной прослойкой между сопками и тяжёлыми облаками, а вода у причала казалась чёрной от угольной пыли, мазута и теней, падавших от пароходных бортов. На берегу шёл северный завоз: из трюмов вытягивали ящики с железом, мешки с мукой, соль, керосин, бочки, пилы, марлю, спирт, стеклянные банки, печные колосники, бумагу для отчётов; рядом, за цепью конвоя, стоял этап, и люди в чужих шинелях, армейских обносках, рваных ватниках, валенках с обмотками и шапках разного размера ждали своей очереди на пересчёт с тем оцепенением, которое у дороги к лагерю принимают за покорность.

Портовый грохот с рассвета придавал городку не городской, а хозяйственный вид: здесь ставили склады раньше домов, конторы раньше улиц, бараки раньше площадей, и всякое движение, от крика грузчика до скрипа саней у ворот, подчинялось одному порядку, в котором человек проходил рядом с ящиком, мешком и лошадью, получая собственную строку в ведомости. От моря тянуло солью, дымом, рыбой, угольной гарью и холодным железом; у кухни, где с утра кипела баланда для этапных, воздух становился плотнее, а возле больничного барака к этим портовым запахам примешивались карболка, печная зола, кровь из распухших дёсен и смоляная горечь кедрового стланика.

Больничный барак Санитарного отдела Дальстроя стоял чуть выше складов, боком к ветру, с крыльцом из тёмных досок и двумя узкими окнами, затянутыми белыми узорами инея. Внутри тянулись два ряда коек, хотя людей давно клали сверх счёта: на полу лежали доски, поверх них бросили тюфяки со стружкой, у печи сидели те, кто ещё мог сидеть, а у дальней стены, где дольше держалась стылая тень, лежали больные с серыми лицами, раскрытыми губами и глазами, в которых боль уже уступала место усталому безразличию. У одного человека чернели дёсны, у другого лопалась кожа на ногах, у третьего шатались зубы, четвёртый терял способность проглотить воду, и фельдшер ставил напротив фамилии короткую отметку, от которой зависела пайка, место у печи, попытка лечения или перенос в сарай за перевязочной.

Яков Яковлевич Пуллериц, заведующий Санитарным отделом, вошёл в барак около восьми утра, когда ночной обход уже снял с коек двух умерших и вынес за дверь ведро с кровью, гноем и тёплой водой после обмывания. Он был сухощав, подтянут, с ранней сединой в бороде и усталыми веками, какие появляются у врача, привыкшего спать при лампе и просыпаться от чужого кашля; поверх гимнастёрки на нём был старый белый халат, перетянутый ремнём, на плечи наброшена суконная шинель, а сапоги, тщательно вытертые у порога, всё равно внесли на пол крупинки грязного снега. Он держался прямо, но в движениях виднелась сдержанная раздражённость человека, которому приходилось лечить болезнь, последствия недоедания, начальственные требования, нехватку продуктов и северный климат одной парой рук, понимая, что поражение в любом из этих боёв будет записано в разные графы.

У печи ждал фельдшер Лев Берман, худой, широколобый, в вылинявшей гимнастёрке и застиранном халате с короткими рукавами, из-под которых торчали красные от холода кисти. На носу у него сидели круглые очки с трещиной в правом стекле; он всё время поправлял их костяшкой пальца, оставляя на оправе серые следы карандаша, поскольку чернила в этом бараке густели за час и в тетради приходилось писать мягким графитом. За его спиной санитарка Анисья Голубева, широкая женщина в платке, холщовом переднике и валенках, разливала из котла зелёный настой по жестяным кружкам; лицо у неё было красное от жара, на руках проступали ожоги, но кружки она подавала больным осторожно, с неожиданной для её тяжёлой фигуры нежностью.

— Сколько за ночь? — спросил Пуллериц, снимая рукавицы.

— Двое умерли до рассвета, один без сознания, у семерых жар, у четверых кровотечение из дёсен усилилось, — ответил Берман, раскрывая тетрадь на странице, где между строчками теснились цифры, крестики, фамилии и номера. — Стланик удержали пятнадцать человек; трое вырвали сразу, двое после второй кружки.

Пуллериц прошёл вдоль коек, наклоняясь к каждому с привычной бережливостью жеста, ибо в больничном бараке лишнее движение забирало время у следующего. На третьей койке у двери лежал молодой забойщик, записанный под фамилией «Антонов», хотя ещё вчера другой санитар уверял, что фамилия его Антипов; лицо у него было скошено голодом, скулы выступали острыми углами, губы растрескались, а на груди, поверх бушлата, висела фанерная бирка с номером партии.

— Как зовут? — обратился к нему Пуллериц.

Больной шевельнул губами, попытался поднять руку к горлу и уронил её на тюфяк.

— Антон, — разобрала Анисья, склонившись ближе. — Фамилию он вчера забыл.

Доктор взял у Бермана карандаш и записал на краю страницы: «Антон. Фамилию уточнить». Эта маленькая приписка имела для него значение, несоразмерное пользе: в здешнем порядке имя в тетради значило меньше номера, но пока оно оставалось рядом с больным, человек сохранял остаток собственного очертания, и Пуллериц цеплялся за такие остатки с упрямством, которое сам считал профессиональной привычкой.

У печи стланиковый отвар темнел в котле; в воде плавали иглы, мелкие ветки, куски коры, зелёная труха, принесённая с сопок эвенками и местными проводниками, получившими за мешки муку, табак и несколько жестяных банок. Смоляной вкус настоя был жёстким, горьким, цеплялся за язык, вызывал тошноту у слабых, но после первых дней раздачи у части больных уменьшалось кровотечение, возвращалась способность сидеть, а у самых крепких появлялась возможность сделать несколько шагов без поддержки. Врач понимал, что нашёл временное, суровое средство, добытое из бедной земли и принесённое в барак вместе с чужим знанием, которое управление готово было принять под видом санитарной инициативы, если результат попадёт в отчёт.

Накануне вечером стланик привёз старый эвенк по имени Мэргэ, низкий, жилистый, с лицом, иссечённым ветром, в оленьей кухлянке, меховых унтах и высокой шапке, которую он снял только у дверей перевязочной. При нём был мальчик лет двенадцати с узкими глазами, запавшими от голода щеками и настороженным взглядом, слишком взрослым для детского лица. Мэргэ вытряхнул из мешка ветви на брезент, долго смотрел, как Анисья перебирает их руками, затем произнёс несколько фраз переводчику, стоявшему у дверей.

— Он говорит, стланик срезали с просьбой, — перевёл тот, пожимая плечами, стесняясь перед врачом за чужие слова. — Землю надо благодарить. И ветки варить до темноты нельзя, если умерший в доме.

Берман усмехнулся в тетрадь, а Пуллериц промолчал; врач давно понял, что на Севере знание приходит в одежде, к которой городской человек относится с презрением, а спасает чаще любого циркуляра. Он распорядился выдать Мэргэ муку и табак, записал в тетрадь способ приготовления со слов переводчика, а когда старик уходил, заметил, как тот, проходя мимо барака, задержал взгляд на окнах и медленно прикоснулся к своей шапке.

Теперь, утром, когда котёл снова закипал, Пуллериц наблюдал за больными и пытался мысленно отделить тех, кого ещё можно вернуть к движению, от тех, кому оставалось облегчить боль и дать умереть в тепле. Слово «вернуть» раздражало его собственной надеждой, поскольку в этом краю возвращение чаще всего означало выход за ворота больничного барака под команду нарядчика. Врач спасал человека от цинги, а начальство сразу спрашивало, сколько рабочих единиц он тем самым отдал участку.

К полудню, когда в окнах стало светлее и над печью повис пар от второго котла, в барак вошёл начальник горных работ Илья Фёдорович Аверин. Он был плотный, широкоплечий, с мясистым лицом и короткой чёрной щетиной, в овчинном полушубке, стянутом ремнём, в галифе, заправленных в тяжёлые сапоги, и в папахе, которую снял у порога, показав прилизанные потемневшие волосы. В руках он держал папку с нарядами, в которую были вложены листы с жирными следами пальцев, и от всей его фигуры исходила хозяйственная торопливость человека, привыкшего мерить день кубометрами породы, метрами штрека, числом вышедших на развод и количеством тех, кого к вечеру придётся заменить.

— Доктор, сколько поднимете к завтрашнему разводу? — спросил Аверин, остановившись у печи, где Анисья прикрыла котёл крышкой и на миг перестала разливать отвар.

Пуллериц посмотрел на его сапоги, на снег, таявший возле подошв, затем на больных, которые при появлении начальства начали двигаться тише, хотя никто не приказал им молчать.

— Эти люди больны.

— Это ясно по месту, где они лежат, — сдержанно откликнулся Аверин. — Мне нужны числа.

— Числа у Бермана в тетради, а люди на койках.

Начальник горных работ поморщился, поскольку всякая фраза, в которой ему напоминали о людях, казалась ему укором, а он считал укор пустой роскошью. Он достал лист с нарядом, разгладил его на краю стола, провёл пальцем по строкам.

— Участок просел на треть, забой стоит, промывка ждёт, управление требует золото, а золото не пойдёт из земли из-за того, что у ваших пациентов дёсны кровят.

Берман поднял голову от тетради, но Пуллериц остановил его взглядом. Врач не любил эту сторону своей работы, где разговор о смерти приходилось вести с людьми, у которых свои основания для страха, своя ответственность и свой начальник над головой; Аверин был груб, но грубость эта росла из той же машины, что и врачебные отчёты, поэтому ссора могла дать лишь бесполезный шум, а такие бараки быстро превращали шум в донос или выговор.

— Завтра к лёгким работам можно вывести шестерых, — произнёс Пуллериц немного погодя. — К складу, кухне, подвозу воды. К забою никого.

— Шестерых из сорока трёх?

— Из сорока одного. Двое умерли.

Аверин опустил глаза в наряд, вычеркнул что-то ногтем, затем кивнул так, как кивают неприятной задержке.

— Через три дня?

— Если отвар удержат и кровотечение снизится, до двадцати.

— Мне бы двадцать завтра.

— Завтра получите шестерых живыми или двадцать на два часа.

Эта фраза вышла у Пуллерица жёстче, чем он рассчитывал. Аверин вскинул взгляд; в бараке несколько больных повернули головы, и на секунду в помещении стало слышно лишь потрескивание поленьев, дыхание у печи и тонкое бульканье котла. Начальник работ медленно сложил листы, спрятал их в папку и сделал шаг к врачу.

— Вы думаете, я хочу их угробить?

— Я думаю, что вы хотите закрыть наряд.

— А вы хотите закрыть отчёт.

Пуллериц почувствовал, как у него напряглись пальцы на корешке тетради, и с усилием разжал ладонь. Аверин попал точно, так как отчёт действительно занимал место между врачом и больными, между работами и планом, между мёртвыми и ведомостью, между всяким человеческим движением и тем языком, в котором оно превращалось в показатель.

— Я хочу, чтобы они пережили ночь, — выговорил он.

— Тогда напишите мне, кто после вашей ночи способен стоять.

Аверин развернулся и вышел, задев плечом дверной косяк. Холод с улицы вошёл в барак вместе с ним, прошёл по полу, поднял у печи несколько клочков золы и затих у дальних коек. Анисья снова взяла черпак, Берман склонился к тетради, больные начали кашлять, стонать, просить воды, и работа руками продолжилась, как всегда продолжалась после разговоров начальства.

Вечером Пуллериц сидел в маленькой комнате за перевязочной, где едва помещались стол, койка, полка с банками, ящик с инструментами и лампа под жестяным отражателем. На стене висела карта участков, испещрённая карандашными пометами; рядом на гвозде держались шинель, полотенце, сумка с ампулами камфары и письмо из Хабаровска, которое врач носил третий день, не раскрывая, ибо всякий раз, когда он брал его в руки, за стеной начинали звать, стонать или умирать. На столе стояли три банки стланикового настоя разной крепости, кусок хлеба, нож, термометр в треснувшем футляре, отчётные бланки и тетрадь Бермана, раскрытая на странице с утренними наблюдениями.

Он писал медленно, выбирая слова с той же осторожностью, с какой хирург выбирает место разреза: «Массовые явления цинги среди контингента объясняются недостатком свежих продуктов, истощением, климатическими условиями и перегрузкой работами. Приняты меры: организация сбора кедрового стланика, приготовление хвойного настоя, выдача больным малыми порциями, наблюдение за удержанием жидкости и восстановлением способности к передвижению».

Перо остановилось над последней строкой. «Способность к передвижению» была правдивой формулировкой врача, но для управления требовался иной итог, счётный, полезный, привязанный к наряду. Пуллериц некоторое время смотрел на написанное, чувствуя то глухое отвращение к собственным пальцам, которое возникает, когда человек сам переводит чужую боль на язык, удобный для начальства; затем зачеркнул два слова и вывел ниже: «восстановлением работоспособности».

За перегородкой Анисья уговаривала кого-то пить, Берман кашлял у печи, санитар ругался вполголоса из-за лопнувшей кружки, а с улицы доносился скрип полозьев. Врач закрыл глаза на несколько секунд, но вместо отдыха увидел утренний ряд коек, лицо Антона, шапку старого Мэргэ у дверей и руку Аверина, проводящую по наряду. Он понимал, что завтра, если шестеро действительно встанут, участок примет это как доказательство правильности лечения, а если упадут к вечеру, виноватым окажется слабый организм, поздний завоз, плохая дисциплина, погода, врач, санитар, сам больной, всякий, кроме той простой потребности, ради которой человека в этом краю держали на ногах.

Ночью умер Антон, фамилию которого так и не уточнили. Санитар нашёл его перед четвёртым обходом: голова съехала на сторону, рот был раскрыт, на подбородке застыла тёмная полоса, а пальцы правой руки сжимали край тюфяка, словно он пытался удержаться за собственное место. Бирку сняли, номер внесли в журнал, койку протёрли горячей водой, и на освободившееся место переложили человека с пола, старика с бельмом на левом глазу, который ещё вечером сумел удержать две кружки настоя и теперь смотрел на печь с недоверчивой благодарностью.

— Пить будешь, дед? — спросила Анисья, подавая ему жестянку.

— Буду, — прошептал он. — Раз дали.

— Имя?

Старик моргнул, собирая ответ.

— Филипп.

Анисья повернулась к тетради.

— Пиши, Лев Моисеевич. Филипп. Без фамилии пока.

Берман записал, а Пуллериц, стоявший в дверях комнаты, почему-то запомнил этот момент сильнее самой смерти Антона: чужой человек занял чужую койку, получил чужое тепло, чужую кружку, строку без фамилии и шанс подняться к утру, который здесь сразу попадал в наряд.

К рассвету мороз усилился, и на стекле проступили плотные белые перья, заслоняя барак от бухты, складов и дороги. Пуллериц сделал обход до развода. Несколько больных сидели на койках, двое стояли у печи, Филипп с бельмом на глазу держался за стойку двери и дышал часто, но держался; у забойщика с пятой койки кровотечение ослабло, у женщины из кухонной команды появился голос, молодой парень с обмороженными пальцами попросил хлеба и впервые за сутки выругался достаточно крепко, чтобы Анисья удовлетворённо перекрестилась за его спиной.

Берман ставил в тетради отметки: «удержал», «сел», «встал с поддержкой», «температура ниже», «может идти». Каждая такая запись радовала врача и одновременно приносила тяжесть, так как за дверью уже ждал нарядчик, низенький щербатый мужчина в армейском полушубке, ватных брюках и шапке с порванным ухом, прижимавший к груди лист так, как бедняк прижимает хлеб. Он заглянул в барак, снял рукавицы, потёр ладони, увидел стоящих у печи и сразу оживился.

— Этих брать? — обратился он к Пуллерицу.

— К складу и кухне. Без забоя. Без пилы. Под наблюдением.

— Бумагу дадите?

Пуллериц взял карандаш, написал на листе: «Временно ограничить тяжёлые работы. Санотдел», поставил подпись, дату и прижал бумагу ладонью, пока графит не перестал осыпаться. Нарядчик перечитал, шевельнул губами, остался недоволен ограничением, но спорить при врачебной подписи не решился.

— Выходите, кто может, — распорядился он, повернувшись к больным.

Филипп шагнул первым, хотя его качнуло уже у порога. Анисья успела подать ему рукавицы, поправила ворот полушубка, задержала руку у его плеча дольше положенного, затем убрала, так как конвойный у двери смотрел внимательно. За Филиппом вышли ещё пятеро: двое держались друг за друга, один шёл с плохо слушавшимися коленями, другой закрывал рот ладонью, скрывая кровь на десне, последний нёс кружку с остатком настоя и пил на ходу маленькими глотками.

На дворе светало. Над сопками поднималась бледная полоса, у кухни уже стояла очередь с котелками, конвойные проверяли шеренгу, сани у склада принимали мешки, а у ворот больничного барака шесть человек, спасённых от цинги на одну ночь, встали в общий порядок лагерного утра. Пуллериц наблюдал за ними из окна перевязочной, не прикасаясь к занавеске, и лицо его казалось Берману очень старым в этом синем рассветном свете.

— Записать? — спросил фельдшер, стоя рядом с тетрадью.

— Запишите, — ответил врач.

— Как?

Пуллериц посмотрел на котёл, на зелёную плёнку по краю кружек, на дверь, через которую вынесли Антона и вывели Филиппа, затем произнёс фразу, уже пригодную для отчёта, наряда и памяти, хотя сам врач внутренне отвергал её сильнее бумаги:

— После отвара держатся на ногах.

Берман вывел эти слова в графе наблюдений, и в тот день кедровый стланик впервые вошёл в санитарную отчётность как средство против цинги, а люди, удержавшие его в желудке, — в наряд как пригодные к труду.

Глава 1. Завоз

Ведомость северного завоза № 41/С

Мука ржаная — 18 т.

Крупа овсяная — 6 т.

Соль — 2 т.

Керосин — 40 бочек.

Ватники — 300 шт.

Рукавицы брезентовые — 480 пар.

Бинт марлевый — 72 рулона.

Спирт медицинский — 8 бут.

Ампулы без маркировки — 3 ящика.

Бланки актов формы С-12 — 400 экз.

Мешки для вещественных доказательств — 12 шт.

Контингент этапный — 212 чел.

Примечание: груз сверх описи к приёмке не допускать.

В сентябрьском Магадане зима угадывалась заранее: в жёстком свете над бухтой Нагаева, в каменной синеве воды, в пепельных сопках за причалами, в том, как люди на улице держали плечи и берегли ладони, хотя календарь ещё позволял начальству писать в бумагах слово «осень». У порта разгружали пароход, и весь береговой склон, от складских ворот до конторы управления, был наполнен движением, которое на Колыме заменяло обычную городскую жизнь: кран тянул из трюма ящики, грузчики в ватниках шли по настилу под крик бригадира, конвой у пересыльного двора пересчитывал этап, у кухни дымила труба, у ворот стояла очередь саней и грузовиков с промёрзшими бортами, а над всем этим, над угольной пылью, солёным воздухом и печным дымом, висел резкий скрип троса, когда лебёдка брала очередной груз.

Капитан МГБ Александр Матвеевич Корешов стоял у окна второго этажа и смотрел вниз с тем выражением сосредоточенной усталости, которое за годы войны и службы стало у него частью лица. Ему шёл тридцать восьмой год; в висках уже держалась ранняя седина, левая скула после контузии сидела тяжелее правой, из-за чего лицо на миг казалось перекошенным, когда он молчал дольше обычного. На нём была тёмная суконная шинель с петлицами органов, подпоясанная ремнём, под шинелью — гимнастёрка с туго застёгнутым воротом, на сапогах оставалась серая соль дорожной грязи, а фуражку он держал под локтем, бережно, привычно, как держат вещь, к которой давно перестали относиться как к украшению. Корешов умел выглядеть спокойным; за этим стояло не равнодушие, а выученная на фронте экономия движений, так как человек, который вздрагивает при каждом окрике, долго не живёт в окопе и плохо служит в ведомстве.

Приёмная подполковника Вершинина была тесной, заставленной стульями с отполированными от шинелей спинками, картонными коробками, папками в серой обёрточной бумаге и ящиком с машинописными лентами. За столом сидела секретарь, высокая темноволосая женщина в тёмной шерстяной юбке, гимнастёрке без погон и грубой вязаной кофте с вытянутыми локтями; у неё были сухие пальцы человека, который целыми днями снимает копии, сортирует распоряжения, принимает пакеты под расписку и знает цену каждой лишней фразе, сказанной в коридоре управления. Она печатала быстро, с лёгкой злостью к клавишам, затем сняла лист, провела ногтем по строке, нашла опечатку и, даже не подняв головы, произнесла:

— К подполковнику пройдёте, капитан.

У двери возник адъютант, узкоплечий старший сержант в выгоревшей гимнастёрке, с широким ремнём, висевшим на нём чрезмерно тяжело; он пах махоркой и морозом, принесённым с лестницы, и смотрел на Корешова с той служебной осторожностью, которая появляется у молодых при кабинетах, где любой взгляд может оказаться замеченным.

— Вас ждут, — отозвался он, придерживая дверь ладонью в кожаной перчатке без подкладки.

Кабинет Вершинина был больше приёмной, но уют в нём отсутствовал настолько последовательно, что это уже походило на характер хозяина: большой стол, закрытый папками и телефонными аппаратами, железная печь с приоткрытой дверцей, карта северо-восточных лагерей на стене, доска с мелом, портреты, тяжёлый сейф в углу и две лампы под зелёными абажурами, дававшие свет, от которого человеческие лица становились старше. Сам Вершинин сидел в тёмном френче с погонами подполковника, широким ремнём и портупеей, сапоги у него были вычищены до тусклого блеска, а короткие пальцы лежали на столе так, словно могли придавить бумагу, собеседника и саму возможность возражения. Лицо у Вершинина было крупное, с тяжёлым подбородком и умными, утомлёнными глазами; в таких глазах Корешов давно научился читать главное — начальник видел больше, чем произносил, и считал это преимуществом.

— Развилку знаете? — начал Вершинин, когда Корешов сел на край стула, оставив фуражку на коленях.

— Лагпункт Берлага, Тенкинское направление, — ответил капитан.

— По документам — лагпункт, по сути — тяжёлый прииск с особым контингентом; политические, каторжные, уголовная примесь для хозяйственных нужд, санчасть, своя оперработка, повышенная смертность, а сейчас ещё и передача по новой структуре, из-за которой все бумаги ходят быстрее людей.

Он говорил размеренно, без нажима, но Корешов слышал за этим темпом кабинетную привычку заранее выбирать нужный коридор для чужого вывода. Подполковник взял с края стола тонкую папку, обложка которой была затёрта на сгибе, подвинул её к капитану и задержал ладонь сверху.

— Ночью на Развилке обнаружены девять отделённых голов заключённых. Периметр внутренней зоны. Лицами к баракам.

Корешов посмотрел на папку, на красную помету «срочно», на гладкую рамку штампа, втиснутую в верхний угол обложки, и ощутил то внутреннее сжатие, которое появлялось у него перед всяким делом, где мёртвые уже успели стать служебными единицами, а живые — возможными помехами.

— Тела? — уточнил он.

— На месте разберётесь.

— Побег?

— Нет оснований.

— Бунт?

Вершинин слегка скривил губы, поскольку слово было громким и требовало других телеграмм.

— Предварительная линия имеется: уголовная расправа на почве сучьей войны; воры старой линии против ссученных, демонстративное устрашение, внутренний конфликт, для Развилки версия удобная, а для управления достаточная.

Капитан открыл папку. Верхним лежал машинописный лист с широкими полями, и внизу, под текстом, оставалось пустое место, рассчитанное под подпись исполнителя. Он прочёл первые строки, где всё уже произошло без него: «По факту обнаружения отделённых голов з/к на Развилкинском лагпункте установить наличие внутренней расправы уголовного элемента...»

От этой заготовленной аккуратности ему стало неприятно. Следователь в таких бумагах требовался не как человек с глазами, памятью, опытом и правом сомневаться, а как рука, которую привезут к столу, подведут к нужной строке и заставят завершить начатое.

— Погибшие установлены? — поинтересовался он.

— Списки получите у старшего лейтенанта Гречина, местного опера; он держит участок жёстко, знает бараки, знает уголовников, знает, кто с кем ел, дрался и делил передачу.

— Почему дело закрывает не он?

Вершинин снял очки, протёр стекло краем платка и вернул на переносицу с медлительностью человека, которому не нравится точность вопроса.

— Девять голов у периметра требуют подписи извне, капитан; внутренняя подпись будет выглядеть хозяйственным самооправданием.

За окном кран опустил ящик на настил, доски отозвались глухим ударом, внизу крикнули, затем загрохотала тележка, и на несколько секунд разговор в кабинете оказался соединён с портом, с завозом, с тем огромным движением материи и людей, ради которого на Севере терпели всё.

— Срок? — спросил Корешов.

— Быстро. По линии Дальстроя идёт перестройка управления, отдельные участки сворачиваются, часть дел передают, часть контингента распределяют, и если Развилку законсервируют к концу месяца, показания станут географией.

— Свидетелей развезут.

— Свидетели дают показания, пока стоят в одном бараке, а после отправки они дают норму там, куда их поставили, — сухим служебным голосом отозвался Вершинин, не стараясь смягчить смысл.

Корешов заметил, что подполковник нарочно произнёс эту фразу без цинизма; здесь грубость мешала бы, а спокойствие делало любую вещь законной.

— Санчасть смотреть? — спросил капитан.

Вершинин поднял глаза.

— При чём здесь санчасть?

— Отделённые головы требуют инструмента и навыка.

— Уголовники на Колыме режут людей всем, что попадёт под руку, от ножа до пилы.

— Пила оставляет свой след.

Подполковник сдвинул папку ближе к Корешову.

— Вас направляют из-за аккуратности, а не из-за любви к побочным версиям; оформите уголовную линию, проверьте минимум, поговорите с Гречиным, с блатными, с начальником лагпункта, соберите то, что подтвердит вывод, и возвращайтесь с актом, который можно положить в дело без лишних вопросов.

В этом кабинете было тепло, но у Корешова на затылке выступило холодное ощущение, знакомое с передовой, где командир уже выбрал решение, карта уже получила стрелку, а человек с биноклем ещё видел в леске пулемёт, мешавший всей красивой схеме. Он опустил взгляд на машинописный лист, на пустое место под своей фамилией, и понял, что это место оставлено не внизу документа, а заранее внутри него самого.

— Фотографии? — уточнил он.

— У Гречина. Часть снимков отправили через посёлок, пакет передадут на складе завоза; связь рвётся, радиограммы идут кусками, а водитель с грузом надёжнее провода.

Вершинин подписал командировочное предписание, приложил печать, подождал, пока чернила подсохнут, затем протянул лист капитану.

— И последнее: особый лагерь требует осторожности, поэтому с заключёнными без оперчасти не углубляйтесь, Гречина слушайте, в санчасть по надобности загляните, а в отчёте берегите формулировки.

Корешов поднялся, забрал фуражку, спрятал предписание в полевую сумку и на миг задержался у стола, чувствуя, что обязан произнести что-нибудь нейтральное, служебное, годное для этого кабинета.

— Разрешите идти.

— Работайте, — коротко распорядился Вершинин и уже потянулся к другой папке, где, вероятно, лежали чужие фамилии, чужие участки, чужой холод.

В коридоре Корешов надел фуражку и прошёл мимо лавки, где двое конвойных в кирзовых сапогах сторожили опечатанный ящик; один ел хлеб мелкими укусами, щадя воспалённую десну, другой держал винтовку между колен и смотрел перед собой с таким выражением, какое бывает у людей, проведших ночь у двери, куда всё время стучат. Секретарь за машинкой уже печатала новый лист, и быстрый сухой стук клавиш проводил капитана до лестницы.

Во дворе управления стоял ЗИС с брезентовым верхом и перебинтованной проволокой фарой. Водитель ждал у капота, курил, согнувшись от ветра, и грел руки над мотором, от которого шёл тяжёлый бензиновый дух. Это был Семён Сапрыкин, жилистый мужчина лет сорока в вытертой телогрейке, ватных брюках, кирзовых сапогах и старой ушанке с разными завязками; лицо у него было тёмное, обветренное, с мелкими морщинами у глаз, а рот имел угрюмую складку человека, который давно привык разговаривать с дорогой чаще, чем с людьми.

— До склада завоза, товарищ капитан? — спросил он, бросив папиросу в снег и затоптав её каблуком.

— До склада, затем к аэродрому.

— Значит, с грузом пойдём, если борт дадут, а если погода встанет, двинем машиной до посёлка.

Он открыл дверцу, смахнул с сиденья гаечный ключ, моток проволоки и рукавицы, после чего Корешов сел в кабину, где пахло железом, бензином, табаком и старым брезентом. Машина тронулась, спустилась от управления к портовой улице и вошла в поток завоза, где груз, люди и приказы двигались рядом, разными скоростями, к одной и той же северной работе.

Магадан за окнами шёл деревянными фасадами, тёмными заборами, складскими воротами, столовыми с очередью у крыльца, конторами с вывесками и бараками, возле которых женщины в ватных кофтах вытряхивали половики. Город строился так, как здесь строили всё: с торопливой основательностью, когда доска ещё пахнет смолой, а на пороге уже стоит очередь за справками, хлебом, углём, пропуском, отправкой или ответом по делу. Возле столба связи мальчишка в огромной ушанке держал за верёвку козу; мимо прошёл солдат с мешком почты; у хлебной лавки женщина прижала к груди две буханки, словно несла не еду, а право дожить до вечерней печи.

Сапрыкин вёл молча, только изредка шевелил губами, когда мотор начинал захлёбываться на подъёме. Корешов смотрел на город и думал о том, что Магадан всегда производил на него странное впечатление: он был слишком молод для усталости, которой уже успел пропитаться каждый его двор. Здесь у зданий ведомства стены выглядели прочнее жилья, и это тоже казалось частью порядка.

У складов завоза стоял грохот, от которого разговоры превращались в отдельные выкрики. Бочки катили по доскам, ящики с медикаментами переносили в крытый кузов, мешки с крупой укладывали штабелем, лошадей держали за уздцы у саней, а за высоким забором пересыльного двора этапных выстроили в две линии. Заключённые стояли в ватниках, бушлатах, армейских обносках, стёганых штанах, валенках с обмотками, в шапках разного вида, выданных без оглядки на размер и сезон; на лицах у многих держалось выражение осторожного отсутствия, когда человек бережёт силы даже для того, чтобы смотреть.

К Корешову подошёл старший лейтенант Лебедев из оперативного отдела управления, мужчина с узкими губами, прямой спиной и тёмными глазами, которые быстро останавливались на чужих руках. На нём была тёплая бекеша с каракулевым воротником, офицерская гимнастёрка под ней сидела туго, сапоги из хромовой кожи были заправлены в плотные галифе, а на ремне висела планшетка с потёртым клапаном. Он вынул из-за борта бекеши плотный конверт, обвязанный суровой ниткой, и подал капитану так, чтобы никто из грузчиков не увидел печати.

— Пакет с Развилки. Ночным бортом до посёлка, оттуда машиной до города. Распишитесь.

Корешов поставил подпись в журнале, где страницы шли одна за другой, как вереница чужих поручений, и конверт лёг ему в руку с тяжестью снимков, которые он ещё не видел.

— Открывать здесь? — уточнил он.

— В пути спокойнее, — ответил Лебедев, взглянув на этап. — Гречин просит начать с уголовников и держать линию сучьей войны, так как участок на взводе, а всякая лишняя версия там даст шум.

— Гречин просит?

У Лебедева в уголке рта появилась сухая складка.

— На Развилке его просьба обычно звучит как приказ.

У ворот пересыльного двора в это время один из заключённых качнулся и сел на землю, опустив голову на грудь так медленно, что сперва его движение приняли за попытку поправить обмотку. Конвоир с винтовкой шагнул к нему, крикнул, но человек лишь поднял лицо, из которого ушла всякая краска, и попробовал ухватиться за воздух. Лейтенант конвоя, молодой, с красными скулами, в шинели с туго перетянутым ремнём, подошёл, раздражённо раскрыл список и ткнул карандашом в строку.

— Номер?

— Сто семнадцать, — отозвался часовой.

— На санпункт?

Часовой посмотрел в сторону склада, где уже грузили бортовые ящики, и промолчал с такой выразительностью, что ответ стал понятен.

— В хвост партии, — решил лейтенант, проведя карандашом по ведомости. — До посёлка довезёте.

Двое заключённых подняли упавшего под руки, поставили его у задней линии, где держали слабых, и тот стоял с закрытыми глазами, пока вокруг него продолжалась работа завоза: считали мешки, перекликали фамилии, сдвигали ящики, проставляли отметки. Корешов смотрел не столько на самого больного, сколько на карандаш в руке лейтенанта, так как один короткий знак в ведомости менял человеку дорогу, пайку, место в кузове, шанс попасть к фельдшеру, а при плохом исходе — строку в акте.

— Люди с материка приходят плохие, — негромко заметил Лебедев, перехватив его взгляд. — Север добирает своё уже на сходе.

Корешов спрятал конверт во внутренний карман шинели; печать упёрлась в грудь твёрдым кружком, и это прикосновение раздражало его до самой посадки в машину.

К аэродрому выехали после полудня, когда свет над бухтой стал плоским, а сопки потемнели у основания. В кузове вместе с грузом разместились двое связных, фельдшер с лекарственным ящиком, четыре конвоира и несколько мешков с крупой, которые переложили поверх ампул, ибо кладовщик уверял, что иначе ящики разобьёт на ухабах. Сапрыкин слушал мотор, менял передачу раньше подъёмов, держал руль ладонями в старых брезентовых рукавицах и разговаривал с машиной под нос, как с упрямой лошадью.

За городом дорога пошла между сопками, в сторону аэродромной площадки и дальней трассы. Земля была прихвачена ночным холодом, низкий кустарник темнел у кюветов, лиственницы стояли редкими полосами, а на поворотах попадались кресты без табличек, старые банки, обломки полозьев, ржавый котелок, присыпанный сухой крупой снега. Здесь всякая вещь, брошенная у дороги, имела вид короткого свидетельства: кто-то шёл, вёз, падал, чинил, мёрз, ждал, а затем исчез из кадра, оставив металлу и дереву право лежать дольше человека.

— На Развилку ездили? — спросил Корешов, когда Магадан скрылся за складкой сопок.

— Два раза, — ответил Сапрыкин. — Летом возил муку и стекло, перед этим — железо, соль, двоих в санчасть.

— Дорога?

— До посёлка терпимая, дальше река, мост, старый подъём, и каждый поворот со своим характером.

— Люди там какие?

Сапрыкин глянул на него сбоку, оценил вопрос, затем вернул взгляд к дороге.

— Тихие. В обычной зоне с утра шум стоит: ругань, кашель, пилорама, конвой орёт, кто-то с кем-то делит пайку. На Развилке говорят мало, даже когда надо. Опер у них крепкий, Гречин, а врач... фамилию забыл, в очках, худой, руки белые, как у аптекаря.

— Двинятин.

— Может, Двинятин. У него санитары бегают без лишних вопросов, начальство к нему заходит аккуратно, зэки на медосмотр идут, как на доклад.

— Почему?

Водитель медленно вывернул руль, чтобы обойти выбоину, и лишь на прямом участке продолжил:

— Не знаю. Там у каждого свой страх, товарищ капитан. Один боится блатного, другой оперчасти, третий врача, четвёртый — что утром встанет, а ноги не послушают. На Развилке последний страх главный.

Корешов открыл папку Вершинина и стал читать справку, придерживая лист большим пальцем, чтобы бумага не билась от тряски. Развилка была описана языком, который умел прятать человеческое содержание за хозяйственными словами: численность, состав контингента, режим, добыча, смертность, наличие санчасти, барак ослабленных, случаи нарушения дисциплины, влияние уголовного элемента. Внизу синим карандашом была подчёркнута строка: «обострение отношений между ворами старой линии и ссученным элементом».

Формулировка была достаточно широкой для любого удобного вывода. В ней можно было утопить драку, убийство, исчезновение, донос, месть и девять голов у периметра, если у человека не хватало желания смотреть на снег.

На развилке дорог у старого карьера Сапрыкин остановил машину, вышел проверить крепление груза, и ветер сразу ворвался в кабину через приоткрытую дверцу. В кузове зашевелились конвоиры, кто-то выругался, фельдшер прикрыл лекарственный ящик брезентом. Корешов остался на сиденье, вынул конверт Лебедева, сломал сургуч ногтем и аккуратно размотал нитку.

Внутри лежали шесть фотографий, краткая справка Гречина и записка на половине листа. Почерк у местного опера был крупный, самоуверенный, с сильным нажимом, от которого перо местами рвало бумажное волокно:

«Капитану Корешову. Материал по происшествию направляю. Картина указывает на уголовную расправу. По прибытии прошу начать с барака ссученных и держать линию без расширения. Медчасть в деле не участвует. Ст. л-т Гречин».

Последняя строка была подчёркнута дважды.

Корешов отложил записку и взял первый снимок.

Фотограф снимал утром, при косом свете, когда тени от столбов ложатся длинно, а снег даёт глазу больше белого, чем нужно для понимания. В кадр вошла часть внутреннего периметра: столбы, проволока, вышка, край барака в глубине, пустой проход между санчастью и кухней, где к вечеру должны были строить людей. На переднем плане, через одинаковые промежутки, стояли девять тёмных предметов, которые разум в первую секунду отказывался называть головами, так как рядом отсутствовали тела, кровь, следы борьбы и всякий человеческий беспорядок, обычно сопровождающий смерть.

Он поднёс снимок ближе к стеклу.

Головы были обращены к зоне.

Лица различались плохо: мороз стянул кожу, волосы прихватило к вискам, глазницы лежали в тени, у одной головы рот был раскрыт, у другой подбородок ушёл в снег, третья стояла выше остальных, как если бы под неё подложили комок льда. Расстановка казалась слишком продуманной для ярости и слишком молчаливой для обычного устрашения; в ней была не вспышка насилия, а порядок, придуманный человеком, которому требовалось, чтобы утром это увидели все.

На обороте значилось: «Развилка. Объекты 1–9. Общий вид».

Второй снимок был крупнее. На нём виднелись шеи, края разорванных тканей, застывшие складки воротников, тёмная полоса у основания. Гречин подписал: «Характер повреждений типичен для рубящего орудия». Корешов нахмурился, провёл взглядом по линии отделения у трёх голов и почувствовал уже не служебную досаду, а ту профессиональную настороженность, которая приходит раньше мысли: рубящее орудие оставляет грубую правду удара, а здесь в нескольких местах угадывался навык, последовательность, повторение движения, связанного с телом как с материалом, а не с врагом.

Третий снимок был сделан с вышки. С высоты девять лиц выглядели чёрными отметками на белом поле, расставленными по дуге перед бараками. Внизу угадывались утоптанные дорожки зоны, крыльцо санчасти, поленница у кухни, караульная тропа у проволоки. Снимок должен был помогать следствию, но производил обратное действие: чем больше пространства входило в кадр, тем сильнее становилось ощущение, что самая важная часть картины осталась за пределами видимого.

Сапрыкин вернулся, захлопнул дверцу и стряхнул снег с рукавицы.

— Держится груз. Едем?

Корешов не сразу поднял голову; он смотрел на нижний край фотографии, где у дуги голов белело пространство, свободное от цепочек ног, волочения, полозьев и случайных срывов наста.

— Едем, — ответил он, вкладывая снимки в конверт, но первый оставляя на коленях.

Машина дёрнулась, вышла с развилки на левую дорогу и стала подниматься к аэродромной площадке. За задним стеклом карьер, складки сопок и дорожный столб растворились в сухой снежной крупе, а в кабине загремели ключи, подпрыгнул лекарственный ящик за стенкой кузова, и капитан Корешов ещё до встречи с Развилкой понимал, что готовая версия Вершинина рушится от первого взгляда на снимок.

На фотографии отсутствовали следы; оставались лица, обращённые внутрь, к баракам, к окнам и к тем людям, которым утром предстояло пройти мимо них по команде.

Глава 2. Чистый снег