Судебные речи знаменитых русских юристов. Обвинение

Составление и комментарии
доктор юридических наук,
профессор Г. А. ЕСАКОВ

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 82-51

ББК 67.7

С89

Составление и комментарии:

Есаков Г. А., доктор юридических наук, профессор, приглашенный преподаватель Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

В сборнике содержатся обвинительные речи выдающихся русских юристов второй половины XIX – начала XX века. Их биографии и кратко изложенная суть дела позволяют во всей полноте оценить мастерство ораторов. Тексты речей уточнены по оригинальным изданиям XIX века, поскольку переиздания в советское время сопровождались купюрами, устранявшими из выступлений упоминания Бога, дворянства и т. п. Издание дополнено иллюстративным материалом, включающим копии подлинных уголовных дел, фотографические изображения мест событий, участвующих лиц и т. д.

Книга будет полезна как юристам, так и всем интересующимся вопросами преступления и наказания, историей России, ораторским искусством.

УДК 82-51

ББК 67.7

© Есаков Г. А., составление, комментарии, 2025

© ООО «Проспект», 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

Судебная реформа 1864 года и созданный ею суд присяжных задали неимоверно высокую планку ораторского искусства, дотянуться до которой — задача очень трудная для современного судебного юриста. Но попытаться её достичь надо, и потому неудивительно, что сборники судебных речей второй половины XIX — начала XX века достаточно часто встречаются на книжных полках и в личных библиотеках юридического сословия.

При этом по сложившейся традиции в основном публикуются защитительные речи; лишь иногда встречаются выступления присяжных поверенных в качестве представителей гражданских истцов, то есть по существу своему речи обвинительные. И это, безусловно, обедняет кругозор юриста. Во-первых, многие чародеи слова того времени никогда не принадлежали к среде присяжных поверенных — достаточно указать на А. Ф. Кони, Н. В. Муравьёва, — а потому никак не могли произносить речей в защиту. Между тем их обвинительные выступления по своему уровню сопоставимы с речами их процессуальных противников — адвокатов. Во-вторых, ознакомление с ними позволяет лучше понять тактические приёмы обвинения, а сопоставление с защитительными речами по этим же делам контрастно покажет то, как можно противодействовать таким приёмам, по-иному интерпретировать доказательства и убеждать суд в правоте именно другой точки зрения.

Издавая в 1916 году свои «Обвинительные речи», Н. Н. Чебышёв (речи которого также приводятся далее) писал: «Печатаются преимущественно защитительные речи. Таким образом, уголовные процессы, составляющие важный материал для истории нравов, закрепляются неизбежно в освещении под определённым углом зрения, весьма ценным, но не исчерпывающим всех сторон сложного явления, иногда обнажавшего скрытые душевные переживания или отразившего на себе черты времени».

Поэтому настоящий сборник предлагает вниманию читателя именно речи обвинительные и в защиту интересов гражданских истцов. Составитель попытался охватить достаточно большой период, не ограничиваясь лишь второй половиной XIX века, а включив также дела более поздней эпохи, но до 1917 года. На их примере будет видно, как развивались со временем ораторские приёмы. Некоторые речи (например, по делам Мироновича, Бартенева, Прасолова) публикуются впервые после почти столетнего забвения. Настоящая книга выходит вместе с изданием защитительных речей знаменитых русских юристов второй половины XIX — начала XX века, и некоторые дела можно встретить в обеих публикациях. Поэтому в определённом смысле они составляют единое целое.

Открытка, полученная А. Ф. Кони от неизвестного лица после первого процесса в Казанском окружном суде с участием присяжных заседателей. 1870 год. Надпись под изображением: «Ваш новый суд высок и велик и красноречив, но есть суд выше» (на изображении надпись по-латыни из Евангелия от Иоанна (глава 8, стих 7): «...кто из вас без греха, первый брось на неё камень»). На обороте рукой Кони пояснение об обстоятельствах получения карточки

Государственный архив Российской Федерации. Фонд 564. Опись 1. Дело 449. Листы 1–1 об.

Публикуется впервые

Тексты уточнены по оригинальным изданиям XIX века, поскольку переиздания в советское время сопровождались купюрами, устранявшими из выступлений упоминания Бога, дворянства и т. п. Каждая речь сопровождается комментарием судебного процесса, в котором она была произнесена, со списком литературы о нём. В биографиях обвинителей и представителей гражданских истцов приводятся оценки их выступлений, сделанные современниками; в основном используется пять работ: Б. Л. Гершуна («Воспоминания русского адвоката». М., 2023), Е. И. Козлининой («За полвека. 1862–1912 гг.: пятьдесят лет в стенах суда. Воспоминания, очерки и характеристики». М., 1913), А. Ф. Кони («Отцы и дети судебной реформы». М., 1914 и «Из записок судебного деятеля». М., 1914) и А. Г. Тимофеева («Судебное красноречие в России. Критические очерки». СПб., 1900), а также некрологи того времени.

Наконец, издание дополнено иллюстративным материалом, включающим копии подлинных уголовных дел, фотографические изображения мест событий, участвующих лиц и т. д. Многие изображения и документы публикуются впервые.

Михаил Фёдорович
ГРОМНИЦКИЙ
(1833–1916)

Михаил Фёдорович Громницкий окончил Императорский Московский университет и успел послужить ещё в «старых» органах уголовной юстиции судебным следователем, уездным судьёй и губернским уголовных дел стряпчим (даже некоторое время исполнял обязанности губернского прокурора). После судебной реформы он в 1866 году стал товарищем прокурора, а в следующем году уже прокурором Московского окружного суда. Неожиданно назначенный в июне 1870 года членом гражданского департамента Московской судебной палаты, менее чем через год, в январе 1871 года, вышел в отставку. Некоторое время был присяжным поверенным и в этом качестве участвовал как защитник в деле Мясниковых на втором процессе в Московском окружном суде.

На службу его обратно «по крайнему недостатку личного состава» пригласил прокурор Московской судебной палаты Н. В. Муравьёв в марте 1886 года. Громницкий назначается товарищем прокурора Московской судебной палаты, в каковой должности и поддерживал обвинение против Тальма. В 1902 году стал председателем департамента Московской судебной палаты и оставался в службе до 1911 года.

В журнале «Русская мысль» в 1899–1901 годах опубликовал воспоминания («Из прошлого») о периоде, предшествовавшем судебной реформе, и её первых годах.

А. Ф. Кони так вспоминал о речах Громницкого: «Кто слышал в свое время, сорок лет назад, этот ровный металлический голос, кто вдумался в построение его речи и испытал на себе эти неотразимые и в то же время простые, по-видимому, доводы, обнимавшие друг друга, как звенья неразрывной цепи, тот не может его позабыть. Сочетание силы слова с простотою слова, отсутствие всяких ненужных вступлений и какого-либо пафоса, спокойное в своей твердости убеждение и самое подробное изучение и знание всех обстоятельств и особенностей разбираемого преступления — делали из его речи то неотразимое “стальное копьё закона”, о котором говорит король Лир. Почти по всем большим и сложным делам того времени, о котором я говорю, Громницкий выступал обвинителем, являясь не только достойным, но и опасным противником талантливых защитников, которых в изобилии выделяла из своей среды тогдашняя московская адвокатура».

М. Ф. Громницкий

Источник: Кони А. Ф. Отцы и дети судебной реформы: к пятидесятилетию судеб. уставов. 1864 — 20 ноября 1914. М., 1914

Заявление Громницкого на имя прокурора Московской судебной палаты о желании получить прогонные и суточные деньги за две поездки в Пензу на процесс по делу об убийстве генеральши Болдыревой

Центральный государственный архив города Москвы. Фонд 131. Опись 7. Дело 374. Лист 51

Публикуется впервые

ДЕЛО ТАЛЬМА

Одно из самых громких дел об убийстве конца XIX века, точка в котором так и не была поставлена окончательно.

28 марта 1894 года в Пензе в пятом часу утра на Верхне-Пешей улице во флигеле дома, принадлежащего жене будущего обвиняемого по делу, Александра Тальмы, возник пожар. После тушения огня в двух комнатах флигеля были обнаружены тела убитых холодным оружием — вдовы генерал-лейтенанта Паулины Георгиевны Болдыревой и её горничной Александры Савиновой. Причиной пожара стал преднамеренный поджог помещения с целью сокрытия следов убийства.

По тушении огня и осмотре места происшествия выяснилось, что наружные замки всех дверей не повреждены; напротив, комод в спальне Болдыревой был взломан.

Первоначально следствие зашло в тупик, и по городу поползли самые разные слухи о случившемся.

Однако через полтора месяца, 15 мая, уже в квартире Тальмы (главном усадебном доме) был произведён обыск, в ходе которого были обнаружены его брюки со следами крови на них, бумажник, принадлежавший убитой Болдыревой, ключ от одной из её шкатулок и квитанция от банкирской конторы о принятии от генерала Болдырева 11 выигрышных билетов. Тальма пояснил, что брюки он запачкал в крови от случившегося у него носового кровотечения, бумажник и квитанцию дала ему сама погибшая, а происхождение ключа ему неизвестно.

Родственные отношения Тальмы и Болдыревой были следующие. Убитая по первому мужу была известна как Тальма; от этого брака у неё остался сын, Александр Осипович Тальма. Будущий обвиняемый, Александр Леопольдович Тальма, был записан в метриках как ребёнок брата её первого мужа, однако, по слухам, в действительности был внебрачным отпрыском Александра Осиповича от его связи с одною актрисою (то есть приходился своему «двоюродному брату» сыном, а убитой — внуком); по иному слуху, он был внебрачным ребёнком самой Паулины Георгиевны от неизвестного лица (ещё более шокирующая сплетня выдавала за отца самого Александра Осиповича Тальму, т. е. сына Болдыревой). Вторым браком убитая вышла замуж за генерала Болдырева, хотя их семейная жизнь и не сложилась. У генерала была воспитанница, Александра Александровна Молева (в действительности его внебрачная дочь от экономки), которая впоследствии вышла замуж за обвиняемого Александра Тальма и унаследовала всё состояние генерала Болдырева, умершего в 1893 году.

В качестве одного из возможных поводов к убийству обвинение выставило запутанные финансовые отношения Болдыревой и младшего Тальмы. Так, как выяснилось, убитая фактически лишила его приданого жены, пустившись в рискованные финансовые операции без его ведома; кроме того, многие свидетели показывали о напряженных личных отношениях и ссорах между ними. Впоследствии несколько свидетелей также удостоверили, что Тальма интересовался тем, можно ли обменять подгоревшие во время пожара банковские билеты.

В вечер перед убийством Болдырева до глубокой ночи была в квартире Тальмы, поскольку около трёх часов утра ожидался приезд её сына, старшего Тальмы (он действительно приехал в Пензу, но уже после убийства). Около часу ночи, однако, Болдырева ушла спать. В два часа свидетели видели какого-то человека, пробегавшего проулком около дома Тальмы, и слышали лай собак.

Из сопутствовавших расследованию преступления обстоятельств следует также упомянуть обнаружение 24 июля 1894 года на Московской улице в Пензе кинжала, который оказался орудием убийства. Чуть ранее, 12 июля, в Москве в полицейскую часть явился некий Коробов, который заявил, что знает, кто совершил преступление, и «даже сам принимал участие в этом убийстве»; в ту же ночь он скончался от «самоотравления», к которому был вынужден отсутствием средств к жизни. Эти обстоятельства, подозрение в организации которых пало на старшего Тальму, старались увести следствие в сторону от основной версии убийства.

Однако Тальма-младший был всё-таки предан суду по обвинению в убийстве с заранее обдуманным намерением Савиновой и Болдыревой — с целью воспользоваться деньгами и документами Болдыревой — и поджоге.

Дело слушалось в Пензенском окружном суде с участием присяжных заседателей 20–24 сентября 1895 года. Председательствовал товарищ председателя окружного суда В. М. Иванов, обвинял — уникальный пример в истории, когда обвинитель был прислан из другого судебного округа, — по специальному ордеру министра юстиции товарищ прокурора Московской судебной палаты М. Ф. Громницкий (он сам, к слову, происходил из Пензы и владел там имением — возможно, помимо высокого уровня его как обвинителя, это тоже сыграло свою роль при выборе прокурора по делу), защищали присяжный поверенный Г. М. Грушецкий и помощник присяжного поверенного С. Е. Кальманович.

Ордер за подписью министра юстиции Н. В. Муравьева на имя М. Ф. Громницкого с поручением ему поддерживать обвинение по делу об убийстве генеральши Болдыревой

Центральный государственный архив города Москвы. Фонд 131. Опись 7. Дело 374. Лист 50

Публикуется впервые

Портрет А. Л. Тальма

Источник: Судебные драмы. Замечательные процессы: ежемесячное издание / редактор-издатель: Л. Ф. Снегирев. 1900. Книга IX (сентябрь). С. 142

В судебном заседании Тальма не признал себя виновным.

Свидетели в основном подтвердили данные на предварительном следствии показания. Была также допрошена жена обвиняемого, которая категорически отрицала его причастность к убийству, утверждая, что он всю ночь провёл дома с нею.

По ходатайству защиты суд в полном составе, с присяжными заседателями, произвёл тщательный осмотр на месте усадьбы и двора Тальмы, проулка, садов и флигеля.

* * *

Господа присяжные заседатели! Нелегкую задачу предстоит вам разрешить. Это темное и кровавое дело после судебного следствия стало как бы еще темнее, и главным образом оттого, что дело загромождено массой ненужного материала: и полицейская, и следственная власть, в видах обнаружения настоящего виновника, и сам обвиняемый — с целью самозащиты — дружно действовали в этом направлении. Поэтому просьба моя к вам будет состоять прежде всего в следующем: постарайтесь устранить, откинуть весь этот лишний, наносный материал. Трудно это будет вам, конечно, но сделайте это, насколько сможете. Останется, может быть, мало данных, но лучше основываться на малом числе твердых улик, чем на огромной куче мусора. Для присяжных ни количество улик, ни предустановленность известного рода доказательств не имеют значения; нужно, чтобы совокупность этих улик производила такое впечатление, после которого не оставалось бы сомнения в виновности обвиняемого. Я глубоко убежден в виновности господина Тальма, иначе я бы и не обвинял, и я надеюсь, что вы отыщете правду, как бы она далеко ни была запрятана.

Начинаю, к сожалению, с побочного обстоятельства, потому что защита, очевидно, придавала ему большое значение.

Существует старый, избитый, но верный способ защиты — сваливание вины с больной головы на здоровую. Обвиняемый не обвиняет никого: он только порождает сомнения, набрасывает тень, вызывает подозрение относительно других лиц. Внимание, которое отдали бы обвиняемому, вы отдадите этим обстоятельствам, совсем неверным и ненужным, и, сколько бы вами ни было затрачено времени на обсуждение этих обстоятельств, всё будет выгодно для обвиняемого, потому что отвлечет вас от него.

Такими обстоятельствами по настоящему делу представляются, например, все рассказы, связанные с именами Шохиной, Кетькиной, Вейсброт, рассказы, явившиеся на свет Божий тогда, когда Тальма сидел в тюремном замке. Но я рассчитываю, что о них защита больше не будет упоминать, так же точно, как я не буду говорить о двух обстоятельствах, вошедших в обвинительный акт: о печнике, нашедшем что-то мягкое в печи, и о сжигании каких-то вещей в квартире сестры няньки Мельниковой. Обстоятельства эти даже не были предметом судебного следствия, так как я отказался от показания печника, а Мельникову никто не допрашивал. Подальше от этих сплетен!

Но Коробов — другое дело. Тут обвиняемый ни при чем: он только воспользовался представившимся случаем, и всякий бы на его месте сделал то же самое. Что такое Коробов? Фактических данных о нем мало. Известно, что в начале июля 1894 года в Москве в Сретенскую часть явился Коробов, сделал известное заявление, причем просил оставить допрос его до утра, лег, через два-три часа впал в бессознательное состояние и затем, не придя в себя, умер от самоотравления. Больше фактического ничего. Пензенской следственной власти сообщается чрез полицию, и о Коробове производится расследование в Пензе. Что же оказывается? Судя по показанию свидетеля Финогеева, у которого Коробов жил в должности бухгалтера с января по май 1894 года, — он был человек молодой, но ленивый, смирный, болезненный, неспособный к делу, хотя и не глупый, но с большими странностями, которые уже и тогда бросались в глаза Финогееву. Коробов жил в гостинице, в небольшом нумере, имел тесный кружок знакомых, имена которых здесь называли; эти знакомые навещали его, иногда по вечерам играли в карты, сопровождая игру легкою выпивкой и закуской. Сведений об отношении Коробова к Болдыревой, или ея знакомым, или к Тальма, или к кому-либо из живущих на усадьбе Тальма — никаких: следствием установлено, что он никого из них не знал, равно как и они его не знали. В мае месяце Финогеев отказывает Коробову от места, и он, забрав у хозяина рублей 25 вперед, отправился в Москву. Два месяца прожил он в Москве без всяких занятий. Единственный свидетель его жизни в Москве, товарищ его Тимофеев, рассказывает, что Коробов сильно нуждался в это время, казался, как и всегда, очень странным и по обыкновению говорил о себе невероятные истории — что он истратил у Финогеева 150 рублей денег; у нас еще имеется корреспонденция Коробова, из которой ясно видно, что он душевнобольной, она уже вам известна — это письма его, писанные к брату...

И это убийца! Но как же, однако, объяснить его появление в Сретенской части? Всякий благоразумный человек не в уголовном суде, а в частной беседе сказал бы, что это человек больной, решившийся покончить с собой, который, идя в Сретенскую часть, быть может, уже приняв яд, жаждал в эти минуты прежде всего покоя. Своего угла нет... Отправляется в ближайшую полицейскую часть; назваться пьяным он побоялся: с пьяным обращаются грубо, да и не смог бы он разыграть пьяного, ему было не до того; притвориться, сказаться больным — пожалуй, провозили бы и измучили по Москве до какой-нибудь больницы, а назвавшись преступником, он знал, что будет дорогим гостем, его будут беречь. Выбрал преступление — убийство Болдыревой, потому что он был в числе пензенских жителей, разделял панику после этого события, охватившую город и охватившую его более, чем кого-либо, как душевнобольного.

Защита на это скажет, что это мое предположение; ну что же — будем иметь дело с одним заявлением Коробова; защита, конечно, будет жалеть, что Коробов в могилу унес тайну этого дела; я присоединюсь к защите и тоже сожалею об этом; она надеялась от Коробова узнать о виновнике убийства Болдыревой, я также жалею, потому что мог бы получить от Коробова дальнейшие разъяснения участия Тальма в этом деле. Но и эти надежды наши — тоже предположения, и притом противоположные, значит, уничтожающие друг друга, а отсюда и весь эпизод о Коробове сводится к его заявлению, которое само по себе ровно ничего не говорит в пользу господина Тальма.

А Копылов с Анисимовой разве не относятся к этому же эпизоду? Относятся — нужно сказать и о них. Анисимова жила с ним, как жена с мужем, 12 лет; потом Копылов бросил ее, женился на другой, и вот начинаются преследования его Анисимовою, сцены с целью возвратить его, утраченного любовника. Сначала она уезжает из Пензы, возвращается, снова уезжает, следует за ним в Саратов, начинаются сцены ревности, скандалы; она называет его в глаза мошенником, вором и, наконец, громко говорит ему, что он взял с Коробова 100 рублей, что она всё откроет, сама пойдет в Сибирь и его туда упечет. Копылов не выдерживает и просит полицию взять ее за буйство. Что же показывает Анисимова? Что, будучи в Пензе и увидавшись с Копыловым, она узнала от него, что он получил от Коробова сто рублей, — и только. Копылов говорит, что никогда ничего подобного не говорил, а упомянул лишь то, что от имени его жены внесены в сберегательную кассу банка рублей 70, нажитых женою и им (жена его — горничная в гостинице, а он швейцар) в течение нескольких месяцев их совместной службы. Действительно, 77 рублей внесены им в сберегательную кассу. Когда же рассказывал он Анисимовой об этом получении денег? Анисимова отвечает здесь на суде: она пробыла в Пензе от 20 до 24 марта 1894 года, и в это время он ей рассказывал. Этим объяснением всё разрушается, всякое соприкосновение этого эпизода с убийством Болдыревой исчезает, так как последнее случилось позднее. Защита не верит этим числам; по ея ходатайству были потребованы книги постоялого двора, где Анисимова квартировала. Книг не оказалось. Но почему же не верить? Разве это противоречит чему-либо? Суть же дела в том, что Анисимова могла в припадке бешеной ревности бросать Копылову в лицо всякие обвинения — она желала его оскорбить — это несомненно, и имела на то основания, но как скоро дело дошло до суда, она поняла, что человеку, ей теперь и ненавистному, но некогда любимому, может грозить опасность, — не позабыла же она те 12 лет лучшей своей жизни, которые она отдала ему, — и вот выдуманная ею история о получении Копыловым 100 рублей с Коробова сознательно разрушается ею указанием на числа — 20–24 марта 1894 года. Вам, может быть, покажется подозрительным, что швейцар маленькой гостиницы мог нажить столько денег в недолгий срок? Может быть, это и подозрительно, но кто же имеет право требовать в них отчета? Весь эпизод этим и исчерпывается, он указывает только, как громкие события, большие преступления эксплуатируются людьми в интересах своих частных дел.

Теперь я обращусь к обвиняемому. Что за человек господин Тальма?

В уголовных делах прежде всего надо знать, кто обвиняемый. Может быть, это такое кроткое существо, что даже мысль об убийстве при взгляде на него не придет в голову. По этому предмету у вас есть хороший материал. Материала этого немного, но зато он неопровержим.

Прежде всего письма старшего Тальма. Между обоими Тальмами — тесная связь. Вы сами слышали, как полковник Тальма сказал, что ему обвиняемый всего дороже на свете; стало быть, нельзя не верить тому, что он говорит в письмах. Он, несомненно, сильно и нежно его любит; это сквозит в каждой строчке его писем; отношения самые любовные и притом деликатные со стороны старшего Тальма. Если он делает ему выговор, то так мягко и тепло, как только может отец — родному сыну. Вспомните, что пишет полковник обвиняемому во время его жизни у Болдырева, когда господин Тальма приехал к генералу скромным бедным молодым человеком. Полковник пишет: «Ты бьешь посуду... и с кем ты воюешь! С восьмидесятилетним старцем и с женщиной, которая тебя воспитала». Заметьте, что это происходит в то время, когда молодой Тальма делается женихом воспитанницы Болдырева. Этот жених из-за ничтожных грошей производит такой громадный скандал в доме, где его приютили. За этим письмом следует второе письмо полковника, в котором он говорит: «В прошлый раз я писал тебе о разбитой посуде, а теперь я должен говорить о разбитых мордах». Вот как! Дело дошло до разбития морд тем же лицом и при той же обстановке. Нет, это уже не вспыльчивый характер, это называется бешеным характером, для которого нет удержу, раз он пришел в гнев. Такой человек способен на многое; нужно его привести только в гнев. А скандал во флигеле Болдыревой с разбитием стекла! Ведь это было за два месяца до убийства! А нанесение побоев Савиновой до синяков из-за взятого ею без спроса стола! А увечье, нанесенное прислуге, поведшее за собою предание его суду с участием присяжных заседателей! Я полагаю, что и этих данных достаточно для определения характера человека. Но этим дело далеко не исчерпывается. Не на массу прислуг, кухарок и горничных, противоречивших друг другу, я буду ссылаться — бог с ними! Вспомните трех свидетелей с запада, не явившихся сюда, но показания которых прочтены: Каплана, Боржима и Туган-Барановского. Они также характеризуют обвиняемого с этой стороны. Впрочем, я готов опустить Боржима: он не нравится господину Тальма. Он, говорит, совершил подлог и не заслуживает доверия. А Каплан? Он тоже нехорош, как нехорош и Мартынов, позволивший себе отозваться не совсем лестно о господине Тальма. Я полагаю, что Каплан заслуживает полного доверия, равно как и Туган-Барановский, состоящий в отличных отношениях с господином Тальма, — он его корреспондент. Оба они одинаково говорят, что господин Тальма с юных лет отличался буйным характером. Как же выражается это буйство? Господин Тальма стрелял в крестьян, бил их бутылками и прочее. Вот к какому разряду буйных людей нужно причислить господина Тальма. Эти люди могут быть подчас и милы, но зато, когда их приводят в бешенство, им нет удержу, нет пределов. После всего этого не будет странным и свидетельство Мокина, что господин Тальма так ссорился с покойною Болдыревой, что «она налетала на него с револьвером, а он с кинжалом». Когда вы слушали Мокина, вам, наверное, казалось, что он преувеличивает, и мне также казалось, но после всех исчисленных ранее данных показание Мокина представляется в другом свете. Может быть, ни револьвера, ни кинжала не было в действительности, я не утверждаю, но что они могли быть, зная характер и того, и другого лица, — это вне всякого сомнения.

Таков характер обвиняемого. Но это одна сторона. Теперь другая.

Господин Тальма принадлежит к числу тех молодых людей, которых особенно много расплодилось за последние 20, 15 лет. Появление их в таком большом количестве объясняется крупно изменившимися экономическими условиями нашего отечества. Это молодые люди, нигде не доучившиеся, не приученные ни к какому труду и лишенные материального обеспечения. Что обвиняемый Тальма принадлежит именно к этому типу людей, это видно из того письма, полковника, в котором он пишет: «Главное твое несчастие в том, что ты не приучен к труду; в этом виновата матушка и я». Немало было таких людей и прежде, но значительно бóльшая обеспеченность привилегированных сословий не делала их особенно заметными. И прежде были молодые люди, недоучившиеся и не стремившиеся к трудовой жизни, но они благополучно изживали свой век благодаря некоторым достаткам своим, или своих родственников, или чужим соседним, одинаково принадлежащим к одному и тому же сословию. Не было своего достатка — пользовались достатком богатых соседей, у которых всегда для них были гостеприимно открыты двери, где они и изживали свой век приживальщиками. Теперь не то. Нет своего достатка — нужно работать, а к работе не приучен и нет охоты... И тысячи молодых людей попадают на скамью подсудимых, доходят до сумасшествия, кончают самоубийством.

Господин Тальма находился в подобной же обстановке. Когда он был мальчиком, его воспитательница, госпожа Болдырева, имела хорошее состояние. Он вырос в довольстве, может быть, в роскоши. К семнадцатилетнему его возрасту у Болдыревой не осталось ничего. Для них обоих наступило время крайней нужды. Не доучившись, господин Тальма пробует поступить в военную службу, которую оставляет через год. Едет в Ригу, поступает на службу в таможню. Чрез три месяца он оставляет и эту службу. Для всякой службы требуются иныя способности, иныя привычки, чем те, которые развились у господина Тальма. Вспомните его письмо к Болдыревой под номером 10, где он описывает свое голодное существование. У него нет сапог, ему есть нечего. У Болдыревой тоже нет ничего, и полковник на беду без средств. Тальма молит ее прислать ему хоть что-нибудь. Двадцатилетий юноша просит подачки у старухи, его воспитательницы, у которой, он знает, ничего нет! «Но отчего же ты не работаешь?» — сказал бы ему всякий в ответ. Да что же он станет работать? В поденщики итти? Но он не знает и этой работы, и ни к какой другой работе не приучен и неспособен.

О чем мог мечтать такой несчастный юноша в то время, когда писали это письмо? О, конечно, о деньгах, и только о деньгах, которые дали бы ему возможность выйти из этого ужасного состояния, в котором он находился.

И вот судьба над ним смилостивилась. Госпожа Болдырева, устроившись в Пензе, взяв с бою вновь обеспеченное положение для себя, спасает господина Тальма. Она устраивает его женитьбу на воспитаннице генерала Болдырева. Ему как с неба сваливаются 30 тысяч. Это лучшая пора его жизни. Он достигает легко того, о чем непрестанно мечтал. Он считает себя обеспеченным на всю жизнь...

И точно в благодарность за это обеспечение производит два вышеуказанные скандала...

Молодая чета вскоре оставляет Пензу и едет в Кобрин, затем отправляется за границу, а к концу года возвращается назад в Кобрин, но уже с 20 тысячами. Треть легко доставшегося состояния проживается менее чем в год. Это было в конце 1892 года. В начале 1893 года умирает генерал Болдырев. По его завещанию жене Тальма достается дом в Пензе с флигелем, местом настоящего события. Но они продолжают жить в Кобрине, а госпожа Болдырева — в Пензе. Осенью 1893 года госпожа Болдырева шлет господину Тальма письмо, вами слышанное, в котором соблазнительными красками описывает ему возможность поместить его наличный капитал под залог лучшей в Пензенской губернии земли. Предлагают заложить имение в 705 десятин на самых выгодных условиях. Денег требуется 18 тысяч, а через год у господина Тальма будет 22 тысячи. Затем он получит еще несколько сот рублей, если всё это совершится в сентябре. Предлагают взять на себя расход по поездкам Тальма из Кобрина и обратно, пять тысяч рублей неустойки. Тальма тотчас же приезжает в Пензу, и совершается закладная у младшего нотариуса с господином Толбузиным, закладная, разумеется, между Тальма и Толбузиным. Оставалось только вручить деньги, за которыми Тальма поскакал в Кобрин и Варшаву. Деньги высланы на имя Болдыревой. Это всё вполне доказано. С дороги из Пензы господин Тальма шлет своей жене письмо, в котором восхищается совершенною им сделкою, хотя восхищаться было, пожалуй, нечем, так как он в Пензе узнал, что дает свои деньги под вторую уже закладную на имение Толбузина. Но он восхищается и даже прибавляет в письме: «Ты рот разинешь, когда узнаешь все подробности». Следующие два месяца Тальма мирно проживает снова в Кобрине, вполне уверенный, что сделка его с Толбузиным есть факт совершившийся. Покойно и мирно было его настроение за это время, что удостоверяется письмом его к Болдыревой от 28 октября, в котором он говорит о розах и цветах.

Через два месяца он узнает, что Болдырева вместо передачи денег Толбузину совершила закладную с господином Мартыновым и, главное, от своего имени, а не от имени господина Тальма. Сверх того, она раздала деньги под векселя от своего же имени Толбузину, Мартынову и другим лицам. Пораженный таким известием, Тальма быстро сбирается в дорогу и вместе с женой и ребенком, только что родившимся, переселяется из Кобрина в Пензу. Заметьте, что за несколько месяцев до этого он не только совсем не хотел ехать в Пензу, но даже думал отказаться от имени жены от дома и флигеля, несправедливо предполагая, что хлопоты по наследству будут ему стоить дороже самого наследства. В двадцатых числах декабря приезжает он в Пензу и, не застав там Болдыревой, которая была в то время в Петербурге, поселяется в ея квартире, в большом доме, предоставляя ей перейти во флигель. Болдырева возвращается в Пензу в половине января, 1 февраля уезжает в Варшаву и снова возвращается в Пензу в конце февраля. Таким образом, вместе они проживали в Пензе около двух месяцев — по день убийства Болдыревой. В это время, живя в Пензе, Тальма узнает все подробности исчезновения его капитала и перехода его в руки Болдыревой. Легко можно представить себе его ужас, когда он узнал все подробности этого перехода... Всякий на его месте пришел бы в негодование. Можно себе представить всю силу его негодования. Он, мечтавший много лет о деньгах, неожиданно сделавшийся обладателем 30 тысяч рублей, внезапно узнает, что он обобран, одурачен и снова превращен в того бедняка, каким помнил себя несколько лет тому назад. И всё это сделала госпожа Болдырева, его воспитательница, и сделала так просто...

Но Тальма узнает еще большее: не только он лишился своего капитала, потому что все сделки совершены от имени Болдыревой, — он узнает, что самые сделки крайне непрочны в интересах Болдыревой. Вспомните эти условия об озимом и яровом хлебе с Мартыновым и Толбузиным. Госпожа Болдырева в этом отношении была замечательный субъект. Она дважды в своей жизни была богатою женщиной. Всякий раз она стремилась быть еще богаче, считая себя, по уверению полковника Тальма, финансовым гением, постоянно пускалась в разные предприятия с целью наживы, и всякий раз кончалось тем, что она всё проживала и делалась нищею. Тальма знал эти свойства госпожи Болдыревой, знал и то, как и почему она из богатой делалась нищею. Стало быть, страх его за свои капиталы и за все предприятия госпожи Болдыревой был весьма естественен. Если б она даже и думала отдать ему когда-нибудь его деньги, он мог опасаться, что ей и нечем вскоре будет отдать.

А главное, он так одурачен! Вот где первый повод для преступления. Он лишился всего состояния, и он одурачен благодаря одному и тому же лицу. И это при его-то бешеном характере...

Затем господин Тальма, как и все, считал Болдыреву обладательницей известного капитала — большого или малого, этого никто не знал. Это была тайна госпожи Болдыревой, которую она тщательно скрывала ото всех. Несомненно то, что она получила 10 тысяч от генерала Болдырева, да в течение двухлетней жизни с ним сумела увеличить свои капиталы. О подробностях этой жизни я говорить не стану. Вы ее знаете, а щадя чувства сына госпожи Болдыревой, который, вероятно, находится здесь, в зале заседания, я решил не касаться этого. Этот капитал госпожи Болдыревой есть второй повод для преступления, так как его главная цель — овладеть теми средствами, которые у нея были. Он даже, помните, раз спросил у Мартынова: «Как вы думаете, много ли у тетки денег?» Что деньги были — это несомненно.

Вы скажете, что с тех пор, как господин Тальма узнал о своем положении, прошло три месяца, что при его бешеном нраве он должен бы был излить свой гнев раньше; но ведь убийство не драка, не скандал с побитыми стеклами или посудой — его нужно обдумать, выждать удобный момент. Я уже не говорю о том, что за эти три месяца Болдырева два раза отсутствует — в Петербурге и Варшаве. Наконец, и он узнает все подробности своего обобрания не сразу, а постепенно. Раз преступление обдумано, и притом главным образом с корыстною целью, — что могло его остановить? Документы, совершенные Болдыревой на ея имя? Но ведь эти документы после ея смерти перейдут к полковнику Тальма, а он и обвиняемый так близки между собою, что это равносильно переходу в его карман. Таким образом, характер господина Тальма, как я его понимаю, и вполне доказанный повод к преступлению настолько сильно говорят против обвиняемого, что, будь эти два обстоятельства в виду судебного следователя 28 марта 1894 года, то он был бы привлечен к следствию немедленно. И в самом деле, зачем искать виновного на стороне, когда налицо человек, способный из-за всякого пустяка бить и даже стрелять в людей, и когда этот человек имеет все данные считать Болдыреву виновницею своего ужасного положения — превращения из богатого в нищего?

Но они так любили друг друга, госпожа Болдырева и обвиняемый! Не служит ли это противоречием моему утверждению о поводах к убийству?

Здесь много было говорено об этой взаимной любви. Я должен остановиться на этом предмете. Если человек по привычке даже к предметам неодушевленным, к животным чувствует привязанность, иначе любовь, то люди, живущие вместе с малолетства, да еще кровные, тем более склонны к этому. Но какая это любовь, это уже зависит от человека, от его натуры. Есть люди, способные на самую нежную, самоотверженную и сильную любовь, а большинство людей любят в силу привычки. Я не знаю, может быть, покойная Болдырева была способна по своей смелости, энергии, уму на сильную любовь, но это, конечно, во времена ея молодости. Мы же узнаем ее в тот период, когда ей было не до любви, и притом в возрасте за 60 лет. А вот господин Тальма, по моему мнению, не способен на сильную любовь; я это утверждаю на основании всех данных дела и потому, что люди, подобные ему, — это отъявленные эгоисты. Им не до сильной любви; они исключительно думают только о себе, о своем материальном положении, в жертву которого они готовы принести всё самое, по-видимому, близкое им. Конечно, он покойную Болдыреву любил, но какая цена этой любви? Он ее любил до тех пор, пока между ними не было вопроса о рубле, когда они оба бедствовали; он ее любил, когда она устраивала его свадьбу, но это не помешало ему делать скандалы; какие милые письма (читались здесь по просьбе защитника) о розах, о рысаках... и это у них часто бывало: когда они в карты играли, милее трудно было найти бабушку и внука. Но надо помнить, что эти розы-то относятся к 1893 году, когда он считал себя наверху благополучия благодаря сделке, для которой он выслал свои деньги. Но стоит бросить вопрос о деньгах — и любовь улетела. Достаточно было одного слова с той или с другой стороны, чтобы начиналось битье посуды, грубости, нарушение приличий даже. А вспомните как он язвит ее, например в письме об орденах! Как он говорит ей язвительно, что, если б она была действительно женой... А так как она только жена по закону, то она не имеет прав на них. Это бабушку-то свою! И из-за орденов-то! Такая любовь не исключает никаких поступков, самых преступных.

Я дошел до совершения самого преступления. Но тут маленькое отступление. Есть показание Артемовой. Она говорит, что 27 марта в 12 часов ночи, возвращаясь из гостей, встретила недалеко от дома Тальма покойную Савинову в сопровождении двух мужчин и одной женщины. Кто эти двое мужчин и женщина, она не знает, но что то была Савинова — в этом Артемова не сомневается. Она не была с нею знакома, но хорошо знала ее в лицо. Встреча произошла у фонаря, и ошибиться было невозможно.

Это показание стоит одиноко и противоречит всему, что имеется в деле. Вы помните показание Решетниковой, что ее Савинова вызвала от 10 до 11 часов. В 11, говорит также кучер Филипп, он нес белье, видел их, смотрящих в «проулок», и удивлялся их смелости. Все остальные свидетели, спрошенные по этому предмету, удостоверяют, что после 11 часов и до 12 с половиной, когда пришла домой Болдырева, Савинова была в своей девичьей. Но дело в том, что показание Артемовой нисколько не служит в пользу обвиняемого. Ну что же из этого, прошлась или не прошлась Савинова в компании, когда несомненно установлено, что к 12 часам ночи она была дома, носила деньги кухарке и так далее. Я считаю, что Артемова ошибается, самым искренним образом — но ошибается. Она могла ошибиться во времени и в том, что это была Савинова, так как она не была достаточно с нею знакома. Стало быть, показание Артемовой может быть выброшено из дела без вреда для него.

Но есть показание Борисовой, которому нельзя не верить, потому что оно взято прямо из жизни. Борисова рассказывает нам, как собачка волновалась, как они устроили совет, что им делать, и прочее. И она утверждает, что в два часа ночи по проулку, отделяющему дом Возницыной от дома Болдыревой, пробежал мужчина. Имеет ли это обстоятельство связь с убийством Болдыревой?

Кто бы ни был убийца, господин Тальма или другой, он должен был быть в этом «проулке». Как он вошел в проулок — со двора ли, с улицы ли — это безразлично, он должен был убедиться, что во флигеле улеглись, и ему негде было более посмотреть в окна. Со двора не видать было, есть ли огонь во флигеле в обитаемых комнатах, окна которых именно выходят в проулок. Жили, как вам известно, в трех комнатах. Парадные были необитаемы. И нынче мы убедились, что наблюсти, сидит ли горничная, работает ли в девичьей или Болдырева сама тут — возможно только из проулка. Не убедившись, как и что во флигеле, убийца не мог приступить к своему делу.

Но защита старается связать обстоятельство появления тут человека со следами в саду, выломанною доской и с лаем собак в усадьбе Дефриу и, думаю, будет делать вывод, что убийца оторвал доску. Что человек бежал, это верно. Но тут ли замер убийца или бежал дальше и какое дальнейшее направление — во дворы Возницына, Тальма, на улицу или в сады, — остается неизвестным, и это ничем не доказано. Следы должны были остаться от городовых, которые делали розыск 28 марта в садах. Доска оторвана, но кто засвидетельствовал — когда и кем? Может быть, теми же городовыми, а может быть, за несколько недель и месяцев до события. Стало быть, остается только лай собак. Но по Пензе в эту ночь лаяло, вероятно, много собак, и почему это должно быть связано с этим событием, я не знаю. Как видно, защита хочет сказать, что убийца пробежал, совершив преступление, в два часа ночи по проулку, затем перескочил в соседние сады, оторвал там доску и скрылся чрез усадьбу Дефриу. Невероятное предположение: в два часа ночи такое сложное преступление не могло быть окончено; мы знаем, что около часа ночи Савинова еще приходила на кухню господина Тальма. А потом, зачем убийце избирать такой трудный и опасный путь, когда он мог легко скрыться, выйдя на улицу чрез возницынскую усадьбу, где не было собак, или прямо из ворот дома Тальма, которые не запирались на ночь? Ведь за ним не гнались, ему не предстояло заметать свой след в виде погони; наконец, как итти без нужды на злых собак Дефриу? Таким образом, остается доказанным, что в два часа пробежал по «проулку» человек; а зачем — я уже сказал.

Теперь ставится вопрос: кто же совершил убийство? Из какой среды мог выйти убийца?

Нам намекали в деле о возможности совершения убийства одним из должников Болдыревой, основываясь на том, что она разрушала их благосостояние, срывала торги и была ростовщицей. Но, по моему мнению, Болдырева не была ростовщицей, которая имеет дело с сотней бедняков и выжимает из них последние соки. Она имела дело с людьми побогаче ея. Правда, она брала большие проценты, ей удавалось срывать торги, но, Боже мой, как увеличилась бы статистика убийств, если бы за это убивали! Нынче, напротив, говорят, что это дело коммерческое. Не нынче, так завтра удадутся торги.

Но кто же другой? Во всяком случае, кто-нибудь из близко знавших Болдыреву людей, который давно замыслил совершить преступление и хорошо знал условия ея жизни и ея обстановку. Но прежде всего человек, хорошо знавший обстановку ея, должен был знать и то, что в эту ночь и не позже вечера следующего дня ожидается ея сын, полковник. Что же, он нарочно избирает такую ночь для убийства? По моему мнению, это одно знание должно было отсрочить совершение убийства. Полковник Тальма мог захватить убийцу на месте и, как сын, мог употребить для розыска самые энергичные средства. Думаю, что убийца выбрал самый неудобный для себя момент.

Но, может быть, это случайный убийца, не знавший обстановки покойной?

Я должен заявить вам, господа присяжные заседатели, что для меня странно слышать о случайном убийце среди губернского города, на бойкой оживленной улице, за час до рассвета. Что это, в лесу дремучем или темном овраге, где скрывается убийца и ждет счастливого случайного прохожего или проезжего!

В городе возможен только случайный вор, которому нечего съесть, или страдающий страстью к вину, которому нечего выпить. Он выходит действительно на случайную кражу — где плохо лежит. Но вор имеет дело с предметами неодушевленными, он крадет тайно от людей, а убийца идет именно против людей. Как же он идет в дом, не зная, сколько там людей, какие люди, какое может встретиться сопротивление? И как же он, случайный, нечаянный убийца, может проникнуть в запертую квартиру?

Но возможен и такой случай, как это упомянуто в письме господина Тальма на имя Туган-Барановского. Болдырева сидит вечером у Тальма, играет в карты. Во флигеле одна Савинова, в запертой со всех сторон девичьей. Савинова исчезает на несколько минут из девичьей, не заперев за собою сенную дверь. За время ея отсутствия случайный убийца входит в квартиру и там прячется, а затем уже, пишет господин Тальма, и убивает Болдыреву и Савинову по их возвращении. Разберем этот случай. Не говоря уже о невероятном предположении, что в тот самый момент, когда Савинова выбегает на улицу, случайный убийца караулит этот момент, — с улицы даже не видать той двери и того крыльца, с которого она выбегает. Вы видели устройство этого крыльца и этой двери сегодня. Но допустим, что это возможно: он входит и прячется. Он может спрятаться только в трех местах: в девичьей, за которою уже двери в следующую комнату заперты (это доказано), в сенях и на чердаке, на который лестница ведет из сеней. Если б он спрятался в девичьей, то убийство как Болдыревой, так и Савиновой может произойти только в этой девичьей, если возможно одному человеку убить кинжалом двоих за раз. Мы знаем, что они убиты иначе, Болдырева — в своей спальне. Если б он спрятался в сенях, то он должен бы убить их таким же способом обеих в сенях; иначе, пропустив их в комнаты, он очутился бы в запертой клетке — в сенях, запертых с обеих сторон. Ему предстояло бы либо ломать дверь в комнаты, либо спасаться самому, выломав внешнюю дверь. То же самое должен я сказать, если б он спрятался на чердаке. Но возможен и такой случай: Савинова могла впустить убийцу — по соглашению с ним — на убийство Болдыревой. Действительно, возможно всё, возможно и это. Но ведь, раз согласилась она с убийцей, она должна была позаботиться о себе. Не могла же она остаться здесь живою на месте и спокойно ждать открытия убийства! Она должна была подумать о себе, как бы скрыться, бежать под чужим именем, с чужим паспортом вместе с убийцей. Где же следы этого приготовления к побегу? Ее нашли убитою в одной сорочке и юбке, с босыми ногами. Ни узла с вещами, ни вообще каких-либо приготовлений к исчезновению. Наконец, убийцу-сообщника она должна была впустить тихо, незаметно, а она встретила его, как видно, со свечой в подсвечнике.

Таким образом, я позволяю себе утверждать, что никто посторонний не мог совершить этого преступления при тех обстоятельствах, при каких оно совершено. Всё это в связи с двумя предыдущими обстоятельствами служит, по моему мнению, неопровержимым доказательством, что мог убить Тальма, и он один!

Но для Болдыревой и господин Тальма чужой, и, может быть, она боялась его даже больше, чем кого-либо: ведь она его обобрала, ведь она знала его нрав.

Как же мог он проникнуть к ней, запиравшейся накрепко, у которой осторожность перешла в настоящую боязнь быть убитою?

Боязнь эта есть у многих, а у Болдыревой, хорошо знавшей жизнь, сделавшей много зла людям, она вполне понятна: совесть ея не могла быть покойна. При этой ея осторожности ему нельзя было под видом ну хоть крика о пожаре войти к ней ночью, не скажешь шепотом: «У нас пожар», а закричать — услышат другие. Пожалуй, прежде чем отворить двери, она подойдет к окну увидать зарево. А где шум, суетня, сопровождающие пожар? Мертвая тишина... Нет, Болдыреву не обманешь таким путем.

Сам ли надумал господин Тальма, слетело ли на него вдохновение — это его тайна, но задумал он верно. Брата его ждут, должен приехать полковник, телеграмма есть — вот единственный удобный случай для входа к Болдыревой. Отсюда понятен смысл той его шутки по отношению к Савиновой, что полковник приедет ночью; раз телеграмма подана в Фаустове полковником 27 марта, в три часа пополудни, то он может приехать только вечером 28 марта. Далее из того, что Савинова была полуодета, видно, что она ожидала полковника. Шутка открыла ему доступ в квартиру. В два часа ночи он вышел из своего дома и удостоверился, всё ли там покойно; ему достаточно было постучать тихо в стекло и сказать: «Братец приехал». Так он и сделал.

Только два человека в эти минуты и под этим предлогом могли проникнуть к Болдыревой — господин Тальма и полковник; но полковник был в дороге из Петербурга в Пензу, следовательно, убийца — господин Тальма.

Раз он проник, всё остальное понятно, и я не стану вас пугать страшной картиной. Два человека погибли: ни в чем не повинная Савинова и генеральша Болдырева, которая если и была виновата перед кем-нибудь, то нам уж поздно ее судить. Она так же имела право жить, как и всякий человек.

Теперь поджог. В глухих местах (в одиноких хуторах, лесных сторожках), когда убийца располагает большим временем, тогда для сокрытия преступления он прибегает к поджогу. Вспомните письмо обвиняемого к Болдыревой, где он описывает убийство целой семьи с сожиганием трупов. Зачем писалось это письмо?.. Видно, интересовало его такого рода убийство. Зачем постороннему нужен поджог? Трудно попасть в жилище жертв, трудно нанести смертельныя раны, зачем еще поджигать, когда вся задача убийцы — скорее уйти? Это, следовательно, делает не посторонний — господин Тальма делает, потому что ему недолго, всего несколько шагов сделать до дому. А потом ему надо уничтожить указания следов, как он проник без взлома. Вот для этого он и затеял еще этот зверский поджог. Начнется переполох, пожарная команда приедет, начнется разрушение, и следы проникновения без взлома сами собой исчезнут. И он непременно должен был понимать значение этой улики. Если б еще час, два — он бы и достиг своей цели, но люди стали вставать... Вспомните, надо было открыть трубы, лампы отвинчивать — кто же знает, где что? Как же может знать посторонний все подробности устройства квартиры? А пакля? Разве это не сильно обличает господина Тальма? Идет посторонний убийца с кинжалом в одной руке, а в другой несет паклю. Маловероятно. А мы знаем, что пакля была у господина Тальма в сарае и исчезла. Какие же есть еще положительные доказательства виновности? А бумажник, очутившийся у господина Тальма, от которого он открещивается теперь, — он будто бы принадлежал генералу Болдыреву и к нему попал тогда, когда всякую дрянь носили после пожара из флигеля в дом. Нет, это не так. Вам читали опись вещам, найденным в квартире убитой Болдыревой; там есть и бумажник с надписью Constantinople, там много мелочей. Но этого бумажника там нет. Как же могли перенести к господину Тальма то, чего не было на месте, а такой или очень похожий на него (свидетель Городецкий, помните) у Болдыревой был; в нем у нея всегда была кипа бумаг, и он их едва вмещал в себе, требовалась перевязка, как и у этого, для удержания бумаг. Ни бумаг, ни денег, ни бумажника не осталось в квартире. Он у обвиняемого вместе с деньгами и бумагами — не уничтожен, потому что не был найден по осмотру 28 марта, а к 15 мая господин Тальма успокоился и считал себя вне опасности. Не найдены сначала ведь и кинжал, и брюки с кровью, а между тем 15 мая и это было обнаружено. Далее ключ от кладовой. Вы слышали, как экономно и осторожно выдавался он Савиновой и кухарке Беловой. Ключ всегда был при Болдыревой; он отдавался прислуге на несколько минут и всегда тотчас же возвращался барыне. Ключа не было найдено по осмотру 28 марта в квартире Болдыревой, а когда потребовалось следователю отпереть кладовую, господин Тальма любезно принес этот ключ и отпер им кладовую. Он этого и не отрицает, говоря, что их жизнь с Болдыревой общая, как бы одной семьи. Когда же он получил этот ключ? Нет ответа. Получить его он мог только после убийства.

Я согласен с экспертизой доктора Иванова, что убийца, ввиду обильных и тяжких ран, нанесенных Болдыревой, должен был сильно испачкаться в крови. Если на брюках кровяное пятно незначительно, то из этого следует, что верхняя одежда (пальто, пиджак и тому подобное), на которой должна была сосредоточиться вся масса крови (по мнению эксперта), уничтожена. Ее можно было найти 28 марта, но вы знаете, как плохо искалось в это число и как мало было при этом найдено. Прошло три с половиной месяца после события; волнение в городе начало улегаться, потому что — правильно или неправильно — господин Тальма был арестован, стало быть, убийца в руках правосудия — могло рассуждать общество, — можно спать спокойно. 24 июля 1894 года мальчик Юкин нашел на Московской (главной) улице кинжал. Событие с виду странное. Кинжал этот как раз соответствует по своей длине, ширине, обоюдоострию и отточенности ранам Болдыревой и Савиновой (мнение эксперта). Кто его бросил или потерял и кому нужно было его носить при себе и бросить или терять? Что это, не игра ли неоткрытого убийцы с правосудием? Не открыли меня три с половиной месяца, так вот вам кинжал — теперь, может быть, откроете? Но ведь это было бы признаком нового рода безумия? Убийца счастливо скрылся с места преступления, унесен им и кинжал; его задача — не быть обнаруженным; кинжал он запрячет так, что и сам забудет, куда его спрятал... А тут гуляет по людной улице с этим кинжалом и легкомысленно теряет его или даже нарочно бросает. Нет, господа присяжные заседатели, так в жизни не бывает. Господин Тальма в это время был уже под стражей. Ему этот странный эпизод может понадобиться. Господин Тальма или его союзники этим эпизодом о кинжале как бы говорили — а может быть, и в самом деле говорили: «Предполагаемый вами убийца сидит в остроге, а настоящий убийца свободно гуляет по улицам и даже роняет нечаянно кинжал, орудие преступления!»

Вот и все данные к обвинению господина Тальма — их немного, но они незыблемы. Защитники будут их уничтожать, и пусть: они построены на твердых, непререкаемых основаниях. Если вы их за таковые признаете, то это темное дело будет для вас ясно и на вопрос, кто убил Болдыреву и ни в чем не повинную Александру Савинову, вам будет ответить легко.

* * *

После полуторачасового совещания присяжные заседатели вынесли по делу обвинительный вердикт. Однако старшина коллегии разрыдался, когда попытался его прочитать; по распоряжению суда вопросный лист прочёл другой присяжный заседатель. Незамедлительно защитник подсудимого Кальманович обратился к суду с ходатайством об отмене обвинительного вердикта и передаче дела на рассмотрение нового состава присяжных; для этого требовалось единогласное решение всех трёх коронных судей, однако оно не было достигнуто.

Александр Тальма был приговорён к лишению всех прав состояния и, ввиду наличия смягчающих обстоятельств (к ним были отнесены крайняя зависимость и стеснённое имущественное положение, вызванные действиями Болдыревой, присвоившей и самовольно распоряжавшейся почти всеми имущественными средствами его жены), не к пожизненной каторге, а к ссылке в каторжные работы на 15 лет.

Обращаясь к находившимся в зале, Тальма сказал: «Мне не так тяжело будет перенести каторгу: совесть моя остается чистой, и своим приговором, как убеждаюсь теперь, суд не мог заставить и вас поверить тому, будто я убийца моей матушки...»

13 января 1896 года кассационная жалоба защитников Тальмы на приговор была заслушана в Правительствующем Сенате. Докладывал дело сенатор Н. С. Таганцев, к участию в слушании в Сенате был привлечён С. А. Андреевский. Исключительность заседания состояла в том, что Сенат, обычно рассматривавший несколько десятков дел в день, в этот день слушал только дело Тальма. (Очень странно, что по такому громкому процессу заключение давал товарищ обер-прокурора В. Д. Шидловский, а не обер-прокурор А. Ф. Кони, не раз выступавший в отделениях по громким делам, однако, судя по его письмам за то время, он был чрезвычайно загружен двумя не менее общественно значимыми процессами — только что закончившимся вторым кассационным рассмотрением дела о «мултанском жертвоприношении» и назначенным к слушанию на февраль делом о крушении парохода «Владимир».)

Доводы к отмене приговора сводились к нарушениям, допущенным при производстве предварительного следствия, составлении обвинительного акта и его утверждении судебной палатой, и к нарушениям при слушании дела. К числу последних защитники относили в основном разного рода действия суда, связанные с оглашением письменных документов и допросом свидетелей; их критику также вызвало напутственное слово председательствующего и эпизод с передачей чтения вопросного листа другому присяжному заседателю.

Сенат отклонил кассационную жалобу и счёл необходимым «указать защитникам подсудимого, подписавшим кассационную по настоящему делу жалобу, что она содержит не только неуместные выражения, но и такие лишенные всякого основания суждения и предположения о действиях судебных органов, принимавших участие в предварительном следствии и предании суду по настоящему делу, которые не должны быть допускаемы лицами, носящими звание присяжного поверенного или готовящимися получить таковое, ибо они, как неоднократно разъяснял Сенат, должны всегда памятовать важность и значение возложенной на них Судебными Уставами обязанности: защитою подсудимого служить общей цели правосудия — справедливому применению закона».

Однако и этим не кончилось дело Тальма.

Летом 1899 года в Пензе, по сути, случайно был задержан Александр Карпов, семья которого жила во втором флигеле дома Тальма. Выяснилось, что он передал своей подельнице железнодорожную акцию, принадлежавшую убитой Болдыревой.

Тут же он признался в участке в убийстве Болдыревой и Савиновой, рассказав, что смог влезть в их флигель через форточку, дождался, пока обе придут, и с целью ограбления убил обеих, после чего поджёг помещение. Непосредственным поводом к преступлению стало то, что Болдырева хотела выгнать его отца из помещения за неплатёж квартирных денег. В вечер дня убийства он сознался отцу в содеянном и передал ему похищенные ценности, которые семья тайком сбывала на протяжении всех этих лет. (Тут стоит отметить, что сразу после убийства у Карповых тоже был произведён обыск, в ходе которого были найдены два пустых футляра от драгоценностей Болдыревой, — тогда их происхождение они объяснили находкою и тем, что один был подарен Савиновой.)

Александра Карпова судил всё тот же Пензенский окружной суд с присяжными заседателями по обвинению в убийстве Болдыревой и Савиновой, а его отца и мать — по обвинению в укрывательстве этого преступления. Однако присяжные заседатели 27 апреля 1900 года признали всех троих виновными лишь в укрывательстве убийства, совершённого другим лицом, ещё раз косвенно подтвердив тем самым приговор по делу Тальма.

На этой основе уже Н. П. Карабчевский подал в Правительствующий Сенат ходатайство о возобновлении дела Тальма по случаю вновь открывшихся доказательств его невиновности в убийстве.

Ходатайство слушалось 16 февраля 1901 года при огромном стечении народа (так, что в зале многие стояли). В зале был (хотя не входил в состав отделения Сената) первоприсутствующий Уголовного кассационного департамента Н. С. Таганцев (он был докладчиком при рассмотрении собственно дела Тальма несколькими годами ранее).

Выступая в Сенате, Карабчевский так эффектно закончил свою речь: «Господа сенаторы, из всех ужасов, присущих нашей мысли и нашему воображению, самый большой ужас — быть заживо погребённым. Этот ужас здесь налицо. Правосудие справило тризну в этом деле. Тальма похоронен, но он жив. Он стучится в крышку своего гроба, её надо открыть».

Сенат во многом по формальным основаниям отказал в возобновлении дела.

Широко разошлась красивая легенда, по которой после отказа Сената в пересмотре дела жена Тальмы бросилась на колени перед императорской каретой с поднятым вверх ходатайством о помиловании, на которое царь ответил согласием. Помилование действительно состоялось вскоре после сенатского решения — 28 февраля 1901 года Александр Тальма был освобождён Императором Николаем II от дальнейшего отбывания каторжных работ, но без восстановления в правах состояния. Однако всеподданнейшая записка по делу Тальма была подана всё-таки министром юстиции Н. В. Муравьёвым. Не оспаривая приговор суда, он указывал, что безропотное перенесение Тальмой ссылки на Сахалине в течение нескольких лет и его нервное истощение, долговременное пребывание «в грубой и невежественной среде закоренелых преступников», соединённое с тем, что он «в значительной мере искупил уже свою вину», оправдывает смягчение его участи. 2 марта в восемь часов вечера Тальма вышел из Одесского тюремного замка, куда он был переведён с Сахалина ввиду слушания дела Карповых.

Александр Тальма впоследствии вернулся в Пензу и скончался в 1918 году; его брат (или отец) пережил его лишь на год.

Дело Тальма и процесс Карповых достаточно широко освещались в печати:

Убийство вдовы генерала-лейтенанта Паулины Георгиевны Болдыревой и горничной её Александры Савиновой: Заседание Пенз. окр. суда с участием гг. присяж. заседателей 20–24 сент. 1895 г. М.: тип. М. Г. Волчанинова, 1895.

Первая страница ходатайства министра юстиции Н. В. Муравьёва о помиловании Тальмы (28 февраля 1901). Вверху документа собственноручная надпись императора Николая II: «Вполне согласен с вашим заключением»

Российский государственный исторический архив. Фонд 1405. Опись 521. Дело 152. Лист 324

Публикуется впервые

Процесс Александра Леопольдовича Тальма по делу об убийстве вдовы генерал-лейтенанта Паулины Георгиевны Болдыревой и горничной её Александры Савиновой. М.: Первая женская тип. Е. Гербек, 1899.

Убийство в городе Пензе вдовы генерал-лейтенанта Паулины Георгиевны Болдыревой и её горничной Савиновой: Процесс Карповых в Пенз. окр. суде по обвинению Александра Карпова в убийстве Болдыревой и Савиновой, а Ивана и Христины Карповых — в укрывательстве и пользовании плодами преступления. Самара: паровая типо-лит. А. И. Хорош, 1900.

Дело Тальмы // Судебные драмы. Замечательные процессы: ежемесячное издание / редактор-издатель: Л. Ф. Снегирёв. 1900. Книга IX (сентябрь). С. 143–172; Книга X (октябрь). С. 173–204; Книга XI (ноябрь). С. 205–260; 1901. Книга III (март). С. 275–315.

В «Журнале Министерства юстиции», 1896 год, № 2, опубликовано также кассационное решение Сената по этому делу (в этом же номере опубликована статья обвинителя по делу Тальма, Громницкого, «Роль прокурора на суде по делам уголовным», в которой он в том числе приводит в качестве примера процесс по делу Тальма). С. А. Андреевский включил речь по делу Тальма в Сенате в сборник своих «Защитительных речей».

Пересмотр дела Тальма в Сенате в 1901 году освещён в книге Н. П. Карабчевского «Речи (1882–1901)» и в «Журнале Министерства юстиции», 1901 год, № 3.

Сохранилось также второе кассационное производство по делу в Сенате:

Российский государственный исторический архив. Фонд 1363. Опись 2. Дело 810.

Пётр Наркизович
ОБНИНСКИЙ
(1837–1904)

Пётр Наркизович Обнинский происходил из обрусевшей польской семьи. Окончив Императорский Московский университет в 1859 году, он после объявления крестьянской реформы был мировым посредником на калужской земле.

Начиная с 1869 года служил по прокурорскому ведомству. Вначале был товарищем прокурора Калужского окружного суда и впоследствии достиг должности прокурора Московского окружного суда, с каковой и ушёл в отставку по болезни в 1890 году.

Его имя сохранилось в названии города Обнинск в Калужской области, в районе которого находились принадлежавшие ему земли.

Оставил также много трудов юридического характера; посвящённые судебной реформе работы были после смерти Обнинского изданы в 1914 году в сборнике, предисловие к которому написал А. Ф. Кони.

По словам последнего, «он проводил в своей прокурорской деятельности те начала и приёмы, в которых должен был проявиться тип обвинителя, соответствующий намерению и ожиданию творцов судебной реформы. ...Все его речи... были всегда проникнуты спокойствием тона, человечностью и убедительностью доводов без преувеличенного толкования улик и доказательств».

П. Н. Обнинский

Источник: Обнинский П. Н. К юбилею судеб. реформы: 1864–1914 / со вступ. ст. акад. А. Ф. Кони. М., 1914

ДЕЛО ПРАСКОВЬИ КАЧКИ

15 марта 1879 года, вечером, в меблированных комнатах в доме Квирина, в квартире студента Гортынского, собралась компания молодых людей, среди которых были Прасковья Качка и Бронислав Байрашевский. Вначале они все вместе пели хором, затем Качка спела, очевидно волнуясь, несколько песен и романсов. При пении одного из романсов Качка вынула из кармана револьвер и, выстрелив в правый висок Байрашевского, убила его на месте.

По прибытии полиции Качка заявила, что причины, побудившие её совершить преступление, она объяснять не желает, добавив при этом, что собиралась убить Байрашевского уже давно. Такое же показание, чуть более подробное, она дала при первом допросе у судебного следователя.

На следствии выяснилось, что начиная с августа 1878 года Качка и Байрашевский, проживая вместе в Петербурге, близко сошлись и вступили в любовную связь. Байрашевский даже обещал жениться на ней, однако затем стал уклоняться от исполнения своего обещания. Причиной тому стало его желание вступить в брак с подругой Качки, Ольгой Пресецкой.

В феврале 1879 года Байрашевский уехал в Москву, а после приезда к нему Пресецкой планировал отправиться вместе с последней к своим родным. За ним из Петербурга приехала и Качка. Находясь в Москве, она послала в жандармское управление письмо следующего содержания: «Спешите арестовать очень опасную молоденькую пропагандистку, которая намеревается в это лето много навредить вам. Ея фамилия — Прасковья Качка» (позднее она объясняла отправку этого письма тем, что хотела бы, чтобы какая-то внешняя сила удержала её от убийства).

15 марта в Москву утром прибыла Пресецкая. Байрашевский провёл день с нею; вечером отправился на квартиру Гортынского, где сообщил Качке о приезде Пресецкой, после чего и совершилось преступление.

Позднее Качка дополнила свои показания, объяснив убийство страдающим самолюбием от бесчестного поступка Байрашевского и возникшим чувством ненависти к нему после измены.

На предварительном следствии был также поставлен вопрос о психическом состоянии Качки во время совершения ею преступления; однако доктора сочли её умственно здоровой и не лишённой сознательной воли.

Дело слушалось в Московском окружном суде с участием присяжных заседателей 22 и 23 марта 1880 года. Председательствовал товарищ председателя окружного суда Д. Е. Рынкевич, обвинял прокурор окружного суда П. Н. Обнинский, защищал присяжный поверенный Ф. Н. Плевако.

В судебном заседании Качка признала себя виновной в убийстве и подробно рассказала о своём знакомстве с Ольгой Пресецкой (с которой вместе проживала в Москве в первой половине 1878 года в меблированных комнатах) и Байрашевским.

Несколько свидетелей в судебном заседании утверждали, что Качка во время совершения преступления показалась им не совсем нормальной.

Мать подсудимой показала, что она была «странный ребёнок», что у неё бывали припадки жестокости. То же сказала и сестра подсудимой: Прасковья «была странная и капризная».

На суд по уважительной причине не явились ни Ольга Пресецкая (она находилась на тот момент под особым надзором полиции на Украине), ни её сестра Мария, так что были лишь зачитаны их показания.

В судебном заседании было исследовано несколько заключений об умственном состоянии обвиняемой, авторы которых разошлись в итоговых выводах. Также на суде по требованию одного из экспертов было проведено отдельное освидетельствование сердца подсудимой в особой комнате (это было необходимо, как сказал эксперт, для того чтобы дать «заключение об умственных способностях подсудимой»; прокурор же возражал против этого). Допрошенные эксперты вновь разошлись в итоговых выводах.

При закрытых дверях судебного заседания подсудимая была освидетельствована на предмет потери ею девственности. Необходимость этого была мотивирована судом тем, что на следствии этот вопрос не исследовался, некоторые свидетели (в том числе Пресецкая) факт любовной связи Качки с Байрашевским отрицали, тогда как установление того, отдалась ли ранее Качка Байрашевскому, имеет важное значение для выявления действительного повода к убийству (так как если между ними не было половой связи, то и предложенный повод к убийству в виде ревности окажется несуществующим). Вопрос этот вызвал ожесточённый спор в судебном заседании — сделано это было по инициативе одного из членов суда, хотя и обвинитель, и защитник против этого возражали. Это произвело весьма тяжёлое впечатление на присяжных заседателей, и, казалось, всякая почва для обвинения была утрачена, но Обнинский сумел всё-таки произнести одну из лучших своих речей.

* * *

Господа присяжные заседатели! 15 марта прошлого года, вечером, в меблированных комнатах Квирина на Басманной был убит выстрелом из револьвера бывший студент Медико-хирургической академии дворянин Бронислав Байрашевский. Убийство совершено в номере студента Гортынского в то время, когда у него собрались товарищи и знакомые; между ними находилась и девица Прасковья Качка, тут же сознавшаяся в этом убийстве, но объяснившая, что открыть причину убийства она не желает.

Предварительным следствием было между прочим обнаружено, что Качка и Байрашевский познакомились в Москве еще в 1878 году. Почти одинаковый возраст, общая цель — подготовить себя к предстоящей деятельности научным образованием, наконец, совместное жительство на общей квартире — всё это не могло не способствовать к сближению молодых людей. Научные занятия шли без всякого руководства, без достаточной к тому подготовки и потому вместо желаемой цели привели к совершенно иному результату: молодые люди полюбили друг друга.

Зародившись в дружбе, любовь эта скоро — в Качке, по крайней мере, — перешла в страсть: обещание Байрашевского жениться на Качке давало полный простор такому чувству. По отзывам свидетелей, Качка перестала заниматься; появились перемены в характере, привычках, и она, видимо, находилась под гнетом какого-то страстного беспокойного влечения, с резкими переходами от беспредельной веселости к мрачному настроению, как это часто случается у влюбленных. Байрашевский, напротив того, начал заметно охладевать к Качке, избегал даже встречаться с ней, откладывал свадьбу и тому подобное — и это уже после того, когда взаимные отношения их достигли того предела, за которым подозревалась возможность сделаться матерью.

В этом периоде их взаимных отношений, когда страстное чувство Качки достигло своего высшего напряжения, Байрашевский изменяет ей и становится женихом другой девушки, ея же подруги — Ольги Пресецкой, которая также одновременно жила и занималась с ними на общей квартире.

Сначала только подозревая измену, но вскоре затем убедившись в этом, Качка начинает жестоко страдать, ищет выхода в мысли о самоубийстве, решается покончить и с Байрашевским, покупает револьвер, но еще колеблется в своем решении. Через неделю, именно 15 марта, узнав о приезде из Петербурга Ольги Пресецкой, с тем чтобы ехать с Байрашевским к родителям его и обвенчаться там, Качка вечером того же дня убивает Байрашевского в то время, когда все окружающие наслаждались ея пением.

Вот и вся история несчастной любви Качки и того трагического исхода, который привел ее сегодня на скамью подсудимых. Уже из моего короткого рассказа, основанного на бесспорных фактах судебного следствия, вы, господа присяжные заседатели, могли убедиться, что дело идет об одном из обыкновеннейших убийств с обыкновеннейшим мотивом — ревностью, то есть о деянии хотя и несомненно преступном, но вызванном и обусловленном логическим ходом событий, последовательным развитием страстей, присущих каждому и умственно здоровому человеку, а стало быть — о деянии, психически нормальном.

Не столь ясным и простым представлялось дело прежде, в начале предварительного следствия: в высшей степени самолюбивая, всё еще любящая убитого ею жениха, Качка долгое время не хотела раскрыть причину убийства, ей тяжело было обнаружить поведение покойного, бросить на него тень, сделать ему упрек... Еще тяжелее было ей признать, что она, отдавшаяся своему жениху, забыта ради другой, забыта и поругана; ей было больно даже и подумать об этом; понятно, что на первых порах она должна была молчать о причине. Это сообщило загадочность делу; подозревался болезненный аффект, появились слухи о политической цели убийства... Следствию удалось, однако, доказать как полнейшую несостоятельность этих обоих предположений, так и раскрыть истинную причину убийства. На это, между прочим, потребовалось много времени, и вот почему мы только сегодня приступаем к судебному разрешению события, совершившегося ровно год тому назад, — события, столь несложного по своим внешним очертаниям и, кроме того, засвидетельствованного собственным сознанием обвиняемой. Зато факт, сначала загадочный, низведен был в область понятных для каждого, того искренно желающего, и самых обыкновенных явлений. Доказать это последнее положение составляет в нашем деле главнейшую преобладающую задачу обвинения, так как сама подсудимая и ея защита, как это видно по оконченному судебному следствию, стараются, совершенно для меня неожиданно, вернуть дело снова в ту туманную сферу, из которой оно первоначально возникло.

Для уразумения того, является ли известное деяние свободным продуктом злой воли или совершено оно под гнетом душевной болезни, весьма важно знать повод, вследствие которого возникло первое сомнение относительно умственной состоятельности и свободной воли обвиняемого. Важно это потому, что если повод такой обусловлен каким-нибудь субъективным явлением, обнаруженным в поведении самого обвиняемого, то, естественно, к предположению о его нормальном состоянии мы должны отнестись более или менее доверчиво; если же, наоборот, повод этот стоит вне сферы личных явлений из жизни и натуры обвиняемого и возник по чьему-либо стороннему указанию или по излишней, хотя и весьма почтенной в этом случае мнительности следователей, то такое обстоятельство может иметь значение только тогда, когда возбужденною по такому поводу врачебной экспертизой подозрения эти в чем-либо подтвердятся. Применяя эти общие положения к рассматриваемому случаю, мы видим, что повод, благодаря которому возникло сомнение в умственном здоровье девицы Качки, должен быть отнесен не к первой, а ко второй категории; он пришел к нам, так сказать, снаружи. Первое сомнение было возбуждено братом подсудимой, заявившим следователю о беременности сестры и о развившемся вследствие этого ея душевном расстройстве; сомнение подкреплялось долгим и упорным молчанием подсудимой об истинной причине убийства. Но когда стараниями следователя была обнаружена эта причина, когда произведена была врачебная экспертиза, то стало несомненным: 1) что заявление о беременности было внушено исключительно чувством братской любви и не имело под собой никакой фактической основы; и 2) что мотивом убийства была не душевная болезнь, а просто ревность. И так повод к сомнению, зародившись извне, не получил при обследовании никакого подтверждения.

Результатом освидетельствования явилось заключение врачей о полном умственном здоровье и, следовательно, полной способности ко вменению. Единственным диссонансом в таком гармоническом соглашении представляется мнение врача Державина. Мнение это, основанное не только на кратком, а, можно сказать, на мимолетном наблюдении, положительно опровергается как заключением врача Булыгинского, наблюдавшего ее более месяца и, стало быть, изучившего ея природу несравненно основательнее, так и конечным заключением целой коллегии врачей-экспертов, господ Кетчера, Доброва и Гилярова, свидетельствовавших Качку в судебном заседании. Оба эти акта были прочитаны на суде, и вы могли убедиться в основательности, всесторонности и внимательности, с которыми отнеслись эксперты эти к своей трудной и сложной задаче. Далеко не таково заключение Державина. Державин в своем заключении совершенно игнорирует фактические обстоятельства и говорит лишь о субъективных свойствах обвиняемой, дознанных им из ея же слов; действительно, если закрыть глаза на отношения Качки к Байрашевскому и Пресецкой, на поведение Байрашевского, на его измену, на силу любви Качки и так далее, тогда, пожалуй, можно приписать убийство душевной болезни, но уж никак не той raptus melancholicus, которую нашел Державин. Основные признаки этой болезни, как определяют их Маудсли и Крафт-Эбинг, таковы: «Наступлению помешательства с наклонностью к убийству или самоубийству предшествует обыкновенно мрачное состояние духа с бредом или без бреда, убийство совершается под влиянием угнетения, вызванного ложными убеждениями, вдруг, при каком-нибудь незначительном поводе; больной впадает в бешенство, совершенно не знает, что делает в это время, и приходит в ужас, когда впоследствии узнает об этом» (Маудсли, доктор и профессор, «Ответственность при душевных болезнях», стр. 241).

«Аффект появляется столь внезапно и с такой напряженностью, что во время припадка утрачивается не только сознание и рассудительность, но даже и память. Образ действий при raptus melancholicus имеет особый механизм, с которым необходимо познакомиться, чтобы не смешивать его с другими состояниями: больной никогда не стремится к достижению какой-либо объективной цели, а лишь к внешнему выражению того, что тяготит его сознание; в образе действий такого больного никогда не бывает плана, целесообразности, а напротив того — больной действует как слепой, как бы конвульсивно; он не довольствуется, например, убийством своей жертвы, а калечит ее самым жестоким, отвратительным способом; иногда больной предостерегает окружающих; если же приступ быстр, то за ним следует слепое, бессознательное неистовство» (доктор Крафт-Эбинг, «Начала уголовной психологии», стр. 63–64).

Ничего подобного никто — ни врачи, ни свидетели убийства — в Качке не наблюдали; поступок ея, как это мы видели, далеко не бесцельный; убийство совершено без всяких жестокостей, память и самосознание полнейшие, неистовства по совершении убийства никакого и так далее.

Насколько Качка обладала сознанием в момент убийства и чутко относилась даже к мелочным событиям, видно из двух доказанных следствием явлений, из которых одно предшествовало убийству, а другое за ним следовало: за два часа до выстрела Качка вручает свидетелю Малышеву прочитанную на суде записку свою о брате и домашних своих распоряжениях, а тотчас после убийства по поводу чьего-то смеха иронически замечает, что она доставила своим поступком кому-то удовольствие.

Мысль об убийстве зрела и развивалась в долгом, хотя и мучительном процессе нравственного страдания обвиняемой; она зародилась в измене Байрашевского, а не в каких-нибудь «ложных убеждениях», и разрешилась 15 марта, когда приехала его новая невеста Пресецкая и когда Качка в последний раз перед разлукой навеки видела своего жениха; в этих последних обстоятельствах, пожалуй, можно допустить внешний толчок, ускоривший развязку, но разве это может лишить факт его осмысленной причины, сознательного стимула, логически подготовленного рядом событий мира действительного, помимо всякой деятельности воображения, миража «ложных убеждений», аффекта и тому подобное. Где же тут raptus melancholicus?

Что касается указаний Державина на пьянство отца Качки, о чем говорит и ея мать в своем показании, то и отсюда невозможно вывести какого-либо заключения о нравственной болезни дочери их, Прасковьи Качки, так как у тех родителей, кроме нея, были дети: Александр, Владимир, Анна и Елизавета; все они умственно совершенно здоровы; отчего же пьянство отца отразилось бы только на одной Прасковье Качке?

На предложенный мною по этому поводу вопрос эксперт Державин мог возразить только то, что в семействе Качки запой отца отразился, кроме Прасковьи Качки, и на сестре ея Анне физическим уродством; но вы помните, господа присяжные заседатели, что об этом уродстве показывала мать ея, госпожа Битмид, и причину его объяснила случайным обстоятельством — падением или ушибом.

Врач Левенштейн вовсе не наблюдал Качку, и поэтому его заключение — уже чисто теоретического свойства. Чтобы доказать вам всю его несостоятельность в этом отношении, а также чтобы помочь вам в уяснении психической стороны дела и того значения, какое может иметь для суда врачебная экспертиза вообще, мне необходимо привести, хотя в выдержках, мнения нескольких научных авторитетов в занимающем нас вопросе.

«Ни в одном из случаев, требующих вмешательства судебного врача, — говорит Шайнштейн (стр. 663–664, “Руководство к изучению судебной медицины”, перевод Чацкина), — для него не бывает так близка возможность переступить за черту своей компетентности, как при исследовании умственного состояния с целью определить, находится ли данное лицо в здравом уме или нет; ибо, высказывая свое мнение, он тем самым высказывает и свое личное суждение о том, можно ли этому лицу вменить данное действие его как свободное и сознательное. А между тем решение этого последнего вопроса — как по здравой логике, так и по точному смыслу большей части законодательств — принадлежит не врачу, а судье. Ни в одном отделе судебной медицины не было поэтому более бесплодных теоретических рассуждений и ни к чему не ведущей полемики, как в судебной психиатрии. Задача врача душевных болезней ограничена представлением судье возможно полной картины физического и нравственного состояния обвиняемого и объяснением, какое влияние то или другое могло иметь на его образ действий вообще. Дальнейшую же оценку этих фактов врач предоставляет судье; притом к сфере компетентности врача относится только часть тех душевных состояний, которыми исключается вменяемость, — именно одни душевные болезни; все же другие условия, как то: недостаточное воспитание, заблуждение, страсти и нравственные потрясения, — в качестве общепонятных психологических моментов подлежат оценке судьи».

«Решение вопроса о вменяемости, — говорит Миттермайер, — принадлежит исключительно судье или присяжным, а врачи должны доставить им только сведения, дающие возможность решить этот вопрос или облегчающие это решение».

«Не всякое видоизменение умственной деятельности, происшедшее вследствие болезненного состояния, возможно бывает признать душевной болезнью; болезненное расстройство умственной деятельности в конкретном случае еще не безусловно влечет за собою признание того, что действия больного находились под влиянием такого расстройства, исключающего свободное определение воли, и несомненно, что не все действия душевнобольных носят отпечаток душевных их страданий» (доктор Скржечка, профессор, «Душевные болезни по отношению к учению о вменении»).

«Нет ни одного симптома расстройства умственной деятельности, который бы исключительно был свойством душевной болезни и не встречался бы в нормальном состоянии. Отдельные лица в умственном отношении бесконечно разнообразны, и нет типа, который мог бы служить нормою умственно-душевного здоровья. Судебная антропология вращается исключительно на почве врачебного опыта и наблюдения и не должна ни разрешать вопроса о способности ко вменению как понятии чисто юридическом, ни теряться в метафизически-спекулятивном исследовании абстрактной свободы воли. Абсолютной свободы воли в смысле философов, вероятно, не было и не будет; требования же, предъявляемые государством к индивидуальной воле, всегда ограничиваются относительной ея свободой; государство требует от частного лица лишь способности производить сравнительную оценку представлений и до известной, установленной обществом нормы поступаться чувственными эгоистическими побуждениями в пользу разумных представлений, соответствующих требованиям нравственности и государственным законам. Относительно вопроса о том, насколько для судьи обязательно заключение врача, можно положительно сказать, что судье принадлежит право оценки заключения и он может отвергнуть его. Ввиду столь многих плохих заключений, предъявляемых по настоящее время в судах, было бы весьма неудобно не признавать этого права за судом, но оно должно распространяться лишь на формальную правильность, точность и тщательность его, а никак не на научную компетентность выводов, сделанных врачом» (Крафт-Эбинг, доктор, «Начала уголовной психологии»).

Все только что приведенные мною отзывы известнейших представителей науки сводятся к такому общему выводу, имеющему прямое отношение к рассматриваемому сегодня делу: судебная психиатрия изобилует бесплодными теоретическими рассуждениями; неосновательные заключения врачей очень часто предъявляются в судах; врачебная экспертиза поэтому служит для суда только пособием, пользоваться которым можно лишь с величайшей осторожностью; решение вопроса о вменении и оценка фактов, послуживших поводом к экспертизе, всецело принадлежат суду, ибо это вопросы исключительно юридического свойства. Условия воспитания, страсти и нравственные потрясения (то есть единственные двигатели в убийстве Байрашевского) отнюдь нельзя смешивать с душевными болезнями. Бывают случаи, когда и одержимые такими болезнями могут обладать свободной волею, и потому тогда и они даже подлежат вменению за совершенные ими деяния. Вообще для вменения достаточно и относительной свободы воли, так как безусловной не существует. Применяя эти общие выводы к нашему делу, мы получаем конечный и до очевидности простой итог: там, где мнения врачей расходятся, надо отдать предпочтение тому, которое более согласуется с выводами из фактов.

Правда, некоторые психиатры допускают возможность болезни и в человеке, действующем, по-видимому, целесообразно и разумно, то есть с мотивом, предумышлением, даже скрытностью и тому подобное, но для этого необходимо, чтобы на такую болезнь имелись какие-нибудь указания в жизни и поведении субъекта вне совершенного им преступного деяния сомнительной вменяемости; таких указаний в биографии Качки, очень подробно и именно с этой целью обследованной, мы не находим. С другой стороны, в этом отношении следует иметь в виду, что все иностранные кодексы, на которые обыкновенно такие врачи ссылаются, допускают «неполную вменяемость», а некоторые врачи и юристы просто указывают на сомнительные психические страдания как на обстоятельства, смягчающие вину, и в таком случае роль подобных внутренних влияний делается совершенно тождественною с тем значением, какое имеют иногда внешние обстоятельства, например, повод к раздражению, вовлечение другим, несовершеннолетие, вынужденность и тому подобные обстоятельства, при наличности которых смягчается наказание.

Наконец, существуют мнения, доводящие подобный взгляд до крайних пределов: по мнению некоторых врачей, сумасшедший человек может действовать совершенно так же, как и умственно здоровый; существует так называемая «больная логика», «судорожное сознание»; границ нет — по крайней мере, для современной психиатрии они неуловимы. Что же это значит? Это значит, что и экспериментальное знание имеет свои границы, за которыми вся сумма его сводится к нулю. Но, господа присяжные заседатели, человек обладает свойством более высшего источника, свойством, ему прирожденным, — разумом, здравым смыслом. Область его начинается как раз там, где экспериментальный вывод дает в результате такой ноль.

Итак, обратимся к этой нашей способности и последуем ея указаниям, тем более что такое право в данном случае признают за нами, юристами, и приведенные мною медицинские авторитеты. Мы видели, что преступление было сознательное, больше — оно совершено лицом, способным, как оказалось по показаниям и переписке его, к тонкому и глубокому анализу личных ощущений и к чуткой восприимчивости явлений внешнего мира; мотив, бесспорно доказанный — ревность; цель — узкая, себялюбивая, выраженная формулою: «если не мне, так никому!»; раскаяние, угрызения совести, ясные следы которых мы видели в последующем поведении подсудимой: она мучается, просит себе кары, покушается отравиться; наконец, колебания (записка в жандармское управление) и тому подобное — вот те несомненные очертания, в каких предстает нашему умственному взору страшная, как и всегда, картина убийства, совершенного Качкой; очертания эти стройны и гармоничны, они останутся теми же, откуда бы ни вздумалось освещать их, и только близорукому наблюдателю может в них мерещиться нечто иное, чем то, что они изображают в действительности. Преступление в данном случае не представляется явлением, стоящим особняком, явлением, как бы выхваченным из окружающей его сферы предшествовавших и следующих за ним событий, чем-то совершенно им чуждым, как это бывает у сумасшедших. Напротив того, убийство здесь тесно, органически связано со всем тем, что ему предшествовало и что за ним следовало. Оно — необходимое звено в этой прочно составленной цепи; разорвать такую живую цепь не в силах никакая экспертиза; прежде чем уверовать в противное, надо отречься от своего собственного разума или умышленно закрыть глаза перед очевидными каждому, победоносно убедительными фактами.

Таким образом, по вопросу о вменении, главнейшему в рассматриваемом процессе, судебное и предварительное следствия дают нам такие общие итоги: с одной стороны, предположение о душевной болезни обвиняемой, возникшее по ошибочному заявлению брата Качки и затем поддержанное врачом Державиным с не менее очевидными для каждого ошибками, разрушается теоретически коллективным заключением врачей-экспертов; с другой стороны, фактические обстоятельства, доказанные следствием, — обманутая любовь, ревность, разрыв и тому подобное — складываются в таком бессомненном для вывода сочетании, что совокупностью своей образуют вполне естественный, для каждого понятный мотив преступления. Оба эти различными, совершенно самостоятельными путями достигнутые итога ведут к третьему убеждению в полном умственном здравии подсудимой, а следовательно, и в полной способности ея ко вменению. Так высказалось большинство экспертов, так говорят все до единого обстоятельства дела, наконец, так говорит и сама подсудимая; так, следовательно, должны сказать и вы, господа присяжные, в своих ответах по этому вопросу.

Покончив с психической стороной процесса, перехожу к рассмотрению другого, особо от этой стороны стоящего взгляда, который я рискую встретить в возражениях защиты или в некоторых впечатлениях, вынесенных лицами, призванными участвовать в разрешении дела; взгляд этот, возводимый иногда в теорию, уже не раз проявлялся в известных судебных процессах, и потому мне нельзя оставить его без внимания.

Качка вызывает к себе сострадание: это далеко не заурядная подсудимая, для многих она окружена ореолом романтического трагизма; убийство совершено под гнетом тяжелым, осложняющимся страстною натурою обвиняемой, едва не обезумевшей от любви и ревности. Байрашевский вырвал из ея рук счастье, которое она, доверчивая и влюбленная, купила дорогою ценою — ценою своей девственности! Она получила право на месть!

Всё это с известной точки зрения так, всё это еще подробнее скажет вам защита... Но вдали от всего этого, в грозном безмолвии смерти одиноко стоит перед вами образ убитого юноши... Родственники Качки пришли сюда, чтобы вместе с моим талантливым противником своими речами и показаниями облегчить участь подсудимой; за Байрашевского никто не явился: его нечего спасать, его никто не подымет из гроба! Мы не видим здесь безутешного горя его родителей, на старости лет потерявших единственного сына; мы не слышим здесь отчаянного плача его невесты, у которой убили жениха чуть не накануне свадьбы!.. Я один здесь, который говорю от его имени, на мне одном лежит обязанность защищать перед вами его святое право на осуждение убийцы... Он умер с детски беззаботной улыбкой на устах, застывший отблеск которой сохранился на предъявленной вам фотографии с трупа. Вряд ли у человека с черным прошедшим можно подметить в момент смерти такую улыбку?

Не спорю, Байрашевский виноват перед Качкой. Я первый принял это во внимание при определении степени уголовной ответственности в своем обвинительном акте; но разве за такие вины казнят смертью? Если государство в таких случаях не считает себя вправе на такую казнь, то может ли защищаться таким правом частное лицо? За что в самом деле погиб Байрашевский? Он изменил своей возлюбленной — в этом виновато его молодое сердце; корыстного мотива измены, мотива, который сделал бы ее отвратительной, здесь не было; было просто сердечное увлечение, с которым двадцатилетний юноша, быть может, был не в силах и бороться. И вот за это смертная казнь, казнь беспощадная, исполненная публично, как бы в назидание окружающим! Вот что сказал бы нам убитый Байрашевский, если бы мог находиться здесь.

К этому я должен прибавить еще следующее: уголовное правосудие преследует двойственную задачу. Кроме наказания преступнику, всякий приговор — по каждому делу вообще, а по такому, как сегодняшнее, в особенности — имеет воспитательное значение: есть люди, которые прислушиваются к решениям гласного суда, сообразуют с ними поведение свое в тех или иных случаях, и если суд представителей общественной совести торжественно и всенародно объявляет, что частное лицо может безнаказанно мстить за обиду даже лишением жизни, то вслед за оправданным преступником всегда готова двинуться целая вереница последователей, рассчитывающих на безнаказанность, — и тогда где и в чем найдется гарантия личной свободы и безопасности? Чем оградится естественное право каждого живущего на продолжение своей жизни? Всё это — вопросы высшего порядка, вопросы, перед которыми должна в вашем приговоре склониться и личность подсудимой, сколько бы ни вызывала она к себе превратной симпатии и малодушного в этом случае сострадания.

Полагая поэтому, что Качка не будет оправдана ни ради ошибочно подозреваемого в ней душевного расстройства, ни ради только что рассмотренных мною столь же ошибочных и еще более опасных социологических соображений, я могу заняться теперь определением тех границ, в которых считаю справедливым предъявить вам свое обвинение. В этом отношении я обязан особенною осмотрительностью ввиду тех последних слов, которые записала Качка в протоколе предъявленного ей следственного производства: «Преступно мое прошлое, бесполезно настоящее — судите беспощадно!» Я ищу только справедливости и только с этой целью ставлю себе вопрос.

К какому именно из предусматриваемых нашим уложением видов убийства следует отнести совершенное Качкой преступление? С первого взгляда, казалось бы, что оно является плодом «заранее обдуманного намерения», то есть при обстоятельстве, особенно отягчающем вину. Действительно, мысль об убийстве рождается и зреет в голове подсудимой. Задолго до его совершения она покупает револьвер, заряжает его, держит его при себе в вечер убийства. Но при внимательном сопоставлении и тщательной оценке всех фактов, рисующих нам внутренний мир подсудимой незадолго до убийства и в самый момент его совершения, нельзя сказать с полной уверенностью, чтобы тут действовало заранее обдуманное намерение в том смысле, как это понимает наш уголовный закон. Револьвер Качка покупает, чтобы застрелить себя. Это объяснение ея не опровергается по следствию, и потому мы не имеем основания заподозрить его искренность. Затем, Качка в момент преступления настолько еще, по собственному ея показанию, любила и вместе с тем ненавидела своего бывшего жениха, настолько еще страдала недавнею изменою, что намерение убить его могло скорее явиться внезапно под влиянием особо угнетающих или особо раздражающих нервную восприимчивость условий. Такими условиями в данном случае были: во-первых, известие, полученное за два часа до убийства, о приезде из Петербурга невесты Байрашевского и о предстоящем отъезде ея со своим женихом. Качка поэтому знала, что видит Байрашевского свободным уже в последний раз; он уезжает, чтобы соединиться с другою навсегда; теперь, в этот ужасный вечер, рушится ея последняя надежда, и затем — разлука навеки! Во-вторых, пение. Песни Качки, по словам собеседников, отличались на этот раз особенно мрачным и вместе с тем особенно чарующим характером; они были так близки по содержанию к ея собственному тогдашнему душевному настроению, были так обаятельны даже для посторонних слушателей. Очевидно, сама Качка, любящая музыку и глубоко ее чувствующая, не могла не проникнуться такими песнями: «Голос ея дрожал и обрывался, в нем слышались рыдания», — говорят свидетели; явилось нервное возбуждение... револьвер был в руках; Байрашевский сидел почти рядом, мечтая о своей новой невесте; Качка пела про несчастную любовь и в то же время на лице его мучительно наблюдала ту улыбку чужого нарождающегося счастья, какую он унес с собой и в могилу... И Качка не устояла: раздался выстрел и разбил это ненавистное счастие!..

Не приезжай в этот день Пресецкая, не будь этого раздражающего пения — может быть, решимость Качки, с которой она боролась (это доказано письмом ея в жандармское управление), не достигла бы своего ужасного осуществления. Да и самая эта решимость, как выразилась Качка в одном из своих показаний, «как-то не оформливалась»; мысли — то об убийстве Байрашевского, то о самоубийстве, то об исполнении того и другого зараз — очевидно, возникали в уме и проносились мимо. Так по ясному когда-то небу проносятся перед грозою облака, но кто угадает, из которого впервые сверкнет молния и загремит гром?.. То было представление, искушение, идея, отчаяние — всё что хотите, но только не «намерение», и притом «заранее обдуманное».

Вот почему, господа присяжные заседатели, я не решаюсь возвышать свое обвинение, настаивая на этом признаке, хотя в некоторых, взятых в отдельности фактах и можно было бы подыскать для того известное основание.

Я предпочитаю приурочить деяние Качки к 1455-й статье уложения, то есть той, которая выставлена в утвержденном судебною палатою обвинительном акте и которая говорит об убийстве без заранее обдуманного намерения, в запальчивости или раздражении, но не случайном, а умышленном, то есть сознательном. Если не было «запальчивости», то могло быть «раздражение», вызванное, с одной стороны, суммою всех тех психических, но совершенно нормальных явлений, о которых так много было говорено вчера, и с другой — тою обстановкой самого преступления, о которой я только что упомянул.

В конце концов, от вас, господа присяжные заседатели, будет зависеть, признать в деянии Качки наличность «раздражения» или отвергнуть этот признак; всё, сказанное мною в этом отношении, внушено лишь целью представить вам свои соображения и тем облегчить разрешение этого частного, второстепенного в обвинении вопроса. Что же касается остальных признаков преследуемого приведенной 1455-й статьей преступления — неслучайности и сознания, — то в том, что эти признаки были налицо, ни в ком не может возникнуть и сомнения: стреляя из ею же самою заряженного револьвера в лоб, чуть не в упор, Качка не могла не сознавать, что посягает на жизнь другого, и потому действовала умышленно, а поступая так, не могла, конечно, застрелить Байрашевского «случайно».

Приговор ваш в тех скромных пределах обвинения, какие я установил в своей речи, будет справедлив. Вы можете признать смягчающие обстоятельства, но не оставите подсудимую без наказания, которого одинаково требуют как ея собственная возмущенная совесть, так и совесть общественная, представителями которой являетесь вы на суде.

* * *

На разрешение присяжных заседателей было поставлено четыре вопроса. Первый касался доказанности самого по себе события преступления и его совершения Качкой. Второй вопрос требовал от присяжных решить, совершила ли она это деяние в припадке умоисступления и совершенного беспамятства. Третий и четвёртый вопросы — при отрицательном ответе на второй вопрос — были обусловлены необходимостью уточнить юридическую оценку действий Качки: было ли убийство совершено без обдуманного заранее намерения или же «в запальчивости или раздражении» (как настаивал Обнинский в своей речи, смягчая обвинение). Постановка третьего и четвёртого вопросов вызвала спор в составе суда: один из членов коллегии, А. А. Нейдгарт, высказывался против постановки четвёртого вопроса по требованию прокурора, поскольку, по его мнению, деяние Качки, выявленное судебным следствием, по итогам которого и должны единственно ставиться вопросы, ближе всего подходило к убийству без обдуманного заранее намерения, но никак не «в запальчивости или раздражении».

Присяжные заседатели положительно ответили на первые два вопроса; третий и четвёртый были оставлены без ответа.

Окружной суд на основании вердикта определил отдать Качку для лечения и присмотра в больницу, где и оставить до полного выздоровления.

На приговор суда в Сенат был принесён кассационный протест прокурором Обнинским. В качестве поводов к отмене приговора выдвигались нарушения порядка освидетельствования в суде и закрытия дверей судебного заседания. 18 июля 1880 года Сенат оставил протест без последствий: согласившись с тем, что нарушения имели место, он отказался кассировать приговор ввиду того, что прокурор в процессе не возражал против действий суда, которые впоследствии опротестовывал.

Осенью 1880 года в окружной суд поступило ходатайство кандидата прав Александра Николаевича Молчанова об освобождении Качки из Преображенской больницы для душевнобольных и отдаче её на его попечение; мать и сестра Качки против этого не возражали, что и было разрешено судом.

В. Г. Короленко в «Истории моего современника» так вспоминал о процессе:

«Дело было обставлено очень эффектно. Качка на суд явилась в глубоком трауре и произнесла длинную сентиментальную речь, которая одним очень понравилась, на других произвела отвратительное впечатление. Она так любила его. Он клялся и изменил клятвам. Она не могла простить этого, не могла отдать его другой. Ее преследовало постоянное видение: белая могила под снегом и над нею в глубоком трауре грустная женская фигура... В могиле он, а над могилой вся в слезах — она. И т. д. Для меня эта зловеще-сентиментальная речь слилась с впечатлением лица Качки, сквозь молодые черты которого проступали очертания черепа, и ее тусклого, но странно дразнящего голоса. Во время самого убийства в числе присутствующих были мои хорошие знакомые, и они рассказывали, что вся эта история была сплошная выдумка: Байрашевский не был совсем женихом Качки и, кажется, даже совсем не знал о ее чувствах. Качка в этот вечер была, как всегда, молчалива и, как всегда, пела: “Нас венчали не в церкви”. Потом подошла и неожиданно выстрелила молодому человеку в висок».

Дело подробно освещалось в печати, например:

Дворянка Прасковья Петровна Качка: заседание Моск. окр. суда 22 и 23 марта 1880 г. / сост. стенограф А. Липскеров. М.: типо-лит. Н. С. Скворцова, 1880.

Прасковья Качка // Судебные драмы. Замечательные процессы: ежемесячное издание / редактор-издатель: Л. Ф. Снегирев. 1902. Книга II (февраль). С. 236–333.

Интересные воспоминания о деле, в том числе о скандале с освидетельствованием обвиняемой, оставила Е. И. Козлинина:

Козлинина Е. И. За полвека. 1862–1912 гг.: пятьдесят лет в стенах суда. Воспоминания, очерки и характеристики. М.: тип. торг. д. Н. Бердоносов, Ф. Пригорин и К°, 1913.

Дело Качки сохранилось в части судебного производства:

Центральный государственный архив города Москвы. Фонд 142. Опись 7. Дело 52.

Владимир Иванович
ЖУКОВСКИЙ
(1838–1899)

Владимир Иванович Жуковский окончил юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета в 1861 году и начал свою служебную карьеру в органах ещё дореформенной юстиции.

В 1870 году он был назначен товарищем прокурора Санкт-Петербургского окружного суда, в каковой должности и проработал до 1878 года. Со временем стал известен как первоклассный судебный оратор и в особенности проявил себя в деле Овсянникова. Был вынужден выйти в отставку после того, как отказался выступать обвинителем по делу Веры Засулич.

После отставки перешёл в адвокатуру — по словам В. Н. Герарда, сказанным при погребении Жуковского, «убежище, двери которого всегда открыты для тех неудачников службы, которые служение принципам ставят выше служения людям». Как присяжный поверенный, предпочитал выступать в роли представителя гражданского истца, т. е. по сути по-прежнему обвинять.

Н. П. Карабчевский так вспоминал о Жуковском: «Худощавый, небольшого роста, с слабым, несколько хриповатым голосом, с острыми линиями профиля, наводившими на мысль о профиле “Мефистофеля” в статуе Антокольского, этот с виду тщедушный и слабый человек проявлял необычайную мощь, как только ему удавалось попасть в свою сферу — сферу судебного обвинителя, язвящего людские грехи и пороки».

Современники отмечали, что речи Жуковского произносились с выразительными мимикой, жестикуляцией, интонациями, которые, конечно же, неуловимы при чтении стенограмм его выступлений; об остроумии его ходили целые легенды — по словам князя А. И. Урусова, «он сыпал стрелами, но это были золотые, отшлифованные стрелы».

Личный состав прокуратуры Санкт-Петербургского окружного суда в начале 1870-х годов во главе с прокурором суда А. Ф. Кони. На фотографии изображён в том числе В. И. Жуковский (стоит четвёртый слева)

Источник: Кони А. Ф. Отцы и дети судебной реформы: к пятидесятилетию судеб. уставов. 1864 — 20 ноября 1914. М., 1914

ДЕЛО ОВСЯННИКОВА

Рано утром 2 февраля 1875 года в Санкт-Петербурге, на углу Обводного канала и Измайловского проспекта, выгорела почти дотла (остались только наружные стены и несколько второстепенных помещений) паровая мельница, считавшаяся тогда почти что чудом техники. Пожар начался около пяти часов утра и быстро распространился по всему зданию.

Мельница была построена коммерсантом Фейгиным в 1867 году с тем, чтобы изготовлять для нужд военного министерства и под его надзором муку. В 1872 году дела Фейгина расстроились, и мельница с подрядом была передана в аренду коммерсантам Овсянникову и Кокореву, одним из богатейших людей того времени. По договоренности между Овсянниковым и Кокоревым первый частично погасил долги Фейгина и принял на себя все обязательства по подрядным поставкам провианта в войска, на обеспечение которых работала мельница; она же оставалась в залоге у Кокорева за 700 тысяч рублей, уплаченных им за долги Фейгина.

Состояние Овсянников сколотил на поставках по военному ведомству, начав заниматься ими ещё в 1847 году (на момент пожара ему было 70 лет). Однако в первой половине 1860-х годов у него начались проблемы с военным министерством, которые привели к его отстранению от поставок. Запрет этот был снят только непосредственно перед получением им прав на паровую мельницу и связанного с нею подряда. Стремясь вернуться в подрядную сферу, Овсянников вложил значительные суммы и в мельницу, и в подряд Фейгина. Однако работа мельницы всё равно стоила значительно бóльших денег, нежели чем перемол муки в иных местах (так называемых «низовых губерниях»). Кроме того, военным интендантством были вскрыты факты продажи Овсянниковым казённой муки «на сторону», замены хорошей муки на собственную муку похуже, медлительности при устранении недостатков и т. п. Как следствие, в 1874 году последовал ряд отказов Овсянникову в новых подрядах.

В августе 1874 года мельница была продана с торгов Овсянникову, однако по иску Кокорева торги были уничтожены, а мельница присуждена Кокореву в сумме закладной. 20 декабря 1874 года Кокорев вступил во владение ею и приступил к поверке имущества, прерванной пожаром.

Кони так вспоминал о первых днях после пожара: «“Не знаете ли вы чего-нибудь о причинах пожара этой огромной паровой мельницы на Измайловском проспекте против станции Варшавской дороги?” — спросил меня министр юстиции граф Пален, прибавив, что, проезжая накануне вечером мимо, он был поражён грандиозностью картины этого пожара. “Вероятно, я получу в своё время полицейское извещение, если есть признаки поджога”, — отвечал я и, приехав в прокурорскую камеру... действительно нашёл коротенькое сообщение полиции о том, что признаков поджога, вызвавшего пожар мельницы коммерции советника Овсянникова, не оказывается. Меня смутила краткость этого заявления, его ненужность по закону и его поспешная категоричность в связи с рассказом графа Палена. Я поручил моему покойному товарищу, энергичному А. А. Маркову, поехать на место и произвести личное дознание».

Вначале пожар действительно приписывали неосторожности рабочих, однако по мере исследования обстоятельств полицейское дознание стало склоняться к версии поджога. В частности, на последний указывало то, что пожар начался в нескольких местах сразу, вода из противопожарного бака была выпущена, приближался срок уплаты страховой премии по мельнице, все рабочие были предусмотрительно удалены с мельницы и т. п.

Подозрение, павшее на Овсянникова, укрепилось после производства обыска в его доме, где были найдены многие уличающие документы, в том числе списки сотрудников военного министерства, которым он ежемесячно платил мзду. Овсянников был заключён под стражу, хотя, как вспоминает Кони, был поражён этим: «Да вы шутить, что ли, изволите? Меня под стражу?! Степана Тарасовича Овсянникова? Первостатейного именитого купца под стражу? Нет, господа, руки коротки! Овсянникова! Двенадцать миллионов капиталу! Под стражу! Нет, братцы, этого вам не видать!»

По обвинению в умышленном поджоге мельницы были преданы суду санкт-петербургский первой гильдии купец Степан Тарасович Овсянников, ржевский второй гильдии купец Андрей Петрович Левтеев и ржевский же мещанин Дмитрий Артемьевич Рудометов.

Рудометов, ночной сторож, обвинялся, по существу, в непосредственном поджоге мельницы, на что указывало его бездействие при принятии мер по потушению огня и в поднятии тревоги. Левтеев же, на протяжении долгих лет бывший доверенным лицом Овсянникова, обвинялся в приготовительных к поджогу распоряжениях, т. е. в том, что прекратил работы по помолу, распустил рабочих, приказал перестать топить мельницу и слить воду из баков, в том числе противопожарного, мотивируя это тем, что за прекращением работ отапливать здание дорого.

Прошение С. Т. Овсянникова (10 апреля 1875) на имя прокурора окружного суда А. Ф. Кони («обратите внимание на слёзы старца») с просьбой изменить ему меру пресечения на поручительство или хотя бы разрешить свидание с семьёй в пасхальные дни. Он жалуется на то, что следователь ни разу не допросил его в течение тридцати дней, так что ему не представилось возможности разъяснить свою невиновность, что семейство его, состоящее из шестидесяти человек, «плачет», потеряв отца, а сам он утратил аппетит. Резолюция на прошении: меру пресечения не изменять, разрешить два свидания

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга. Фонд 487. Опись 1. Дело 2969. Листы 63–64

Публикуется впервые

Выгода для Овсянникова в поджоге очевидно состояла в том, что он, лишившись прав на мельницу по решению суда (хотя ещё была подана кассация по гражданскому делу в Сенат), мстил Кокореву за это и одновременно устранял его как конкурента на подрядах. В частности, сразу после пожара он уверял военное интендантство в своей готовности продолжить исполнение контракта по поставкам.

Дело слушалось в Санкт-Петербургском окружном суде с участием присяжных заседателей 25 ноября — 5 декабря 1875 года. Председательствовал председатель окружного суда князь А. А. Лопухин, обвинял товарищ прокурора окружного суда В. И. Жуковский (А. Ф. Кони хотел сам выступать за обвинение, но к тому моменту был уже назначен в Министерство юстиции), гражданский иск поддерживали присяжный поверенный В. Д. Спасович и гражданский истец В. А. Кокорев лично, защищали присяжные поверенные П. А. Потехин, В. Н. Языков, Н. М. Соколовский.

Обвиняемые себя виновными не признали.

На суде были заслушаны показания нескольких десятков свидетелей (из вызванных 118 не явилось только 16), а также экспертов механиков, химиков (среди них был академик А. М. Бутлеров), водопроводчиков, купцов и бухгалтеров.

Гражданский истец Кокорев подробно рассказал предысторию своего коммерческого интереса в мельнице и запутанных финансовых отношений с Фейгиным и Овсянниковым.

На представленном в зале судебного заседания макете мельницы присяжным заседателям было подробно объяснено её устройство и противопожарной системы; свидетели-пожарные на этой же модели объясняли, где возник пожар и как он тушился. Показания большинства свидетелей почти не оспаривались обвиняемыми в части приводимых фактов. Однако спор возник при допросе свидетеля Кильпио, машиниста мельницы, который, плохо говоря по-русски, очень неясно показал, приказывал ли ему Левтеев выпустить всю воду с мельницы, в том числе с противопожарного бака; от него все стороны долго пытались добиться определённого ответа, и в конце концов он сказал, что действительно такое указание было.

Эксперты-химики в основном показали, что мука и мучная пыль загораются трудно, плохо тлеют, т. е., по существу, исключили версию случайного возгорания муки.

Кони так вспоминал о выступлении обвинителя: «Речь Жуковского по делу Овсянникова была великолепна по житейской наблюдательности и по изображению убежденного в своей безнаказанности миллионера, одинаково презиравшего и находившуюся во власти его капитала “мелкоту”, и всякого рода начальство, к слабым сторонам которого он хорошо изучил доступ».

* * *

Господа присяжные заседатели! Продовольствие армии всегда представлялось вопросом государственной важности и прежде. С введением всеобщей воинской повинности состав армий постоянно меняется; отслужившие короткий срок рабочие силы возвращаются в народ, и войско снова пополняется из среды же народа. Войсковое продовольствие становится вопросом о продовольствии народном, ибо народ отбывает в войске свои лучшие, полные свежих сил молодые годы, а потому надо беречь эти свежие силы, надо возвращать их еще более окрепшими в народ, потому что, бог знает, над кем более тяготеет бремя трудовой жизни, над воинской или над мирной рабочей народной силой? Необходимо при этом иметь в виду общий всей органической природе закон о началах жизни, который свидетельствует, что условия питания человеческого организма, как наиболее совершенного в природе, весьма щекотливы. Неудовлетворительность в питании, не проявляя никаких осязательных, видимых признаков истощения или разрушения, дает в результате преждевременную смерть организма. А потому плохое, неудовлетворительное содержание армии при всеобщей воинской повинности неминуемо отзывалось бы преждевременною убылью в массе рабочих сил всего народонаселения. Весьма понятны стремления правительства установить наиболее прочный порядок воинского продовольствия; весьма естественно и сочувствие общества к лучшим мероприятиям в этом направлении.

Но наряду со стремлениями правительства, наряду со стремлениями общества в практическое разрешение вопроса привходит еще третий элемент, элемент промышленно-торговый в лице поставщика-подрядчика. Без участия этого третьего элемента, как бы ни были прекрасны стремления правительства, они неосуществимы на деле, потому что правительство не может принимать на себя сложную торговую операцию по заготовке хлеба для армии. Хотя торговля, как это всем нам известно из учебников политической экономии, содействует общему благу в такой же степени, как наука, как народное образование, как производительный рабочий труд и все лучшие в общественном смысле стремления граждан, но история воинского продовольствия, по крайней мере, у нас представляет весьма резкий пример совершенно противоположного. Путем долгого опыта правительство убедилось в том, что стремления поставщика-подрядчика в основаниях своих весьма редко сообразовались с точкой зрения общественного интереса. Правительство всегда смотрело на существовавшую прежде систему поставки с подряда как на неизбежное зло, как на такое зло, которое поражало порчею самый механизм правительственного контроля в низших его органах. Ни внезапные ревизии, ни начеты, ни уголовные преследования, ни публикуемые в министерских приказах запреты не в силах были воздерживать заподозренного поставщика-подрядчика от тяготения к казенному хлебному делу. С караванами затхлой муки он прокладывал себе путь к казенным подрядам с такою стойкостью, какою далеко не отличался народ, шествовавший во время оно в землю обетованную. Если народ тот на пути своем нередко колебался, впадал в малодушие по неведению тех благ, которых он мог ожидать от земли обетованной, то блага от казенного подряда представлялись слишком реальными поставщику-подрядчику, чтобы он мог колебаться; обетованная земля представлялась в виде миллиона всевозможных облигаций, а дарами этой земли ему нередко удавалось смущать и смотрителя провиантских магазинов.

Путем таких нескончаемых, ни к чему не приводивших препираний с прежде существовавшей системой поставки с подряда в правительственной сфере, было выработано предположение об устройстве в наиболее важном пункте образцовой паровой мельницы для изготовления войскам хлеба под непосредственным наблюдением интендантства. Прочность в обеспечении войскового продовольствия обусловливалась долгосрочным контрактом. Поставщик-подрядчик становился представителем вновь возникавшего учреждения коммерческого военного агентства. В звании военного агента он принимал на себя попечение о пополнении хлебных магазинов по требованию интендантства. Хищнический способ протереть в казну куль плохой муки, опираясь на снисходительность приемщика, становился уже неудобным, потому что, хотя бы дурной хлеб и сдан был в войска по неосмотрительности приемщика, военный агент не освобождался от обязанности заменить этот дурной хлеб лучшим. Хищнический способ становился уже и недостойным звания коммерческого военного агента, который призывался в течение девяти лет солидарно с правительством заботиться о снабжении войска лучшим провиантом. Предположение правительства об устройстве паровой мельницы впервые осуществлено было Фейгиным. Почему осуществлено это было Фейгиным, человеком, стоявшим накануне своего разорения, — объяснить не умею положительно, однако ж известно то, что мельница была устроена со всевозможными усовершенствованиями на европейский образец, с возможной роскошью в техническом отношении. Тогда еще в фундамент этой, на европейский образец устроенной, мельницы вложил свой собственный, весьма солидный камень известный хлебный торговец Овсянников. Он внес за Фейгина 500 тысяч рублей залога и поддерживал Фейгина кредитом в хлебном товаре на весьма значительную сумму. Овсянникову тогда прегражден был доступ к подрядам по распоряжению министерства. Он попал в тот список лиц, который, как вы слышали из свидетельских показаний окружного интендантства, был весьма обширен. Только в 1867 году был снят с Овсянникова этот тяжкий запрет, и в 1867 году положено уже было основание делу по устройству паровой мельницы; в июне месяце был заключен контракт Фейгина с казною. В 1871 году мельница была окончательно устроена. Осуществив блестящим образом ожидания правительства, Фейгин не мог, однако, осуществить своих собственных. Уже в 1869 году мельница была заложена в 300 тысяч рублей; в 1872 году она была перезаложена Кокореву в сумме 700 тысяч рублей. Кокорев входил в дело, по-видимому, для того, чтобы передать его с рук на руки Овсянникову. В мае месяце, в весьма короткий промежуток времени, последовал целый ряд условий между Фейгиным и Овсянниковым. В марте 1872 года, как я сказал, мельница была заложена в 700 тысяч рублей; 11 мая состоялось условие между Кокоревым и Овсянниковым, который внес за Фейгина в Волжско-Камский банк 750 тысяч рублей по векселям; 17 мая Фейгин передал мельницу в аренду Кокореву и Овсянникову; 19 мая Кокорев выдал полную доверенность Овсянникову на распоряжение по подряду; 20 мая Кокорев передал Овсянникову всё свое участие в деле; 20 мая Овсянников обязался в случае продажи мельницы с торгов за сумму, меньшую той, в которой она была заложена, доплатить Кокореву разницу, с тем, однако ж, чтобы разница эта была не свыше 400 тысяч рублей. Никто тогда не сомневался в том, что Фейгин долга по закладной не заплатит; и всего менее сомневался в том сам Фейгин, который, удалившись с мельницы, обратился к начертанию устава Измайловского общества. Так назвал Фейгин упущенный им из рук ключ к казенному подряду, не отчаиваясь, по-видимому, хотя в далеком будущем, возвратиться к обладанию подрядом. В мае 1873 года состоялись торги на продажу мельницы. В торгах этих принимало участие всего семь лиц. Из планет торгового мира был один только Овсянников, и, как подобает планете, явился на торги со своим неизменным спутником Левтеевым, принимавшим в торгах этих участие, конечно, не для самого же себя. Мельница осталась за Овсянниковым в 108 тысяч рублей. Таким образом, Овсянников получил полное право на мельницу. Но затем последовал неожиданный оборот дела. Овсянников не пожелал уплатить Кокореву 400 тысяч рублей разницы, как засвидетельствовал это здесь господин Кокорев, причем мы не слышали со стороны Овсянникова опровержений. Кокорев не пожелал последовать скромному примеру Фейгина, заявил суду о своих правах залогодержателя, и мельница по решению судебной палаты присуждена Кокореву. В декабре месяце 1874 года Кокорев прислал на мельницу поверенного своего Мамонтова, а Мамонтов приставил к мельнице приказчика Кузнецова. Смутные надежды Фейгина, казалось, были гораздо ближе к осуществлению, чем точные расчеты Овсянникова. К тому же времени Овсянников получил отказ в подряде Малкиеля, к тому же времени он получил отказ от морского министерства по ходатайству о предоставлении ему долгосрочного контракта на подряд в морское ведомство. Овсянников, казалось, был выбит с позиции, но 2 февраля 1875 года и самая мельница сгорела.

Вот внешняя история коммерческого военного агентства. Наподобие многих древних историй, она носит на себе отпечаток захвата. История весьма краткая, весьма запутанная, в ней много периодов, а главное — с нею очень много было хлопот для интендантства.

С истреблением мельницы усовершенствованная система продовольствия войска сведена на старый лад; перед интендантством снова восставал призрак караванов с низовою мукою; оно, очевидно, заинтересовано было в возобновлении мельницы. Кокорев, однако ж, не давал никаких утешительных в этом смысле известий; он не подавал голоса, как будто дело это вовсе его не касалось, как будто с делом не было сопряжено общественных и казенных интересов, как будто дело состояло в его лишь частных расчетах с Овсянниковым. Зато Овсянников говорил за себя и за Кокорева. Недели две спустя после пожара Овсянников подал в интендантство заявление. Указав в заявлении, что в близком времени нельзя ожидать расчетов Кокорева со страховым обществом, он объяснил, что если бы Кокорев оставил мельничное дело как несовместное с его специальностью, то он, Овсянников, готов приобрести покупкою все остатки от сгоревшей мельницы и вновь ее построить со всевозможными усовершенствованиями; но так как постройка мельницы требовала затраты капитала, то вопрос о ея постройке становится в зависимость от предрешения военного министерства относительно будущей деятельности мельницы. Далее Овсянников заявляет, что все меры к доставлению низовой муки самого лучшего качества им уже приняты, но считает при этом как бы своим долгом предупредить, что низовая мука во вкусе, свежести и припеке не может сравниться с тою мукою, которая изготовлялась на паровой мельнице, и что разница, без сомнения, войсками будет замечена. Он указывает далее на то, что хлеб, изготовленный на мельнице, сохраняет гораздо более свежести, чем хлеб из низовой муки, припек от хлеба с паровой мельницы дает до 45 фунтов на куль, а это, по его мнению, составляет весьма важный пункт в солдатском приварке.

Вот эта поистине отеческая заботливость о солдатском приварке и побуждает, по мнению моему, главным образом вникнуть поближе в вопрос: почему же эта прекрасная мельница сгорела? Почему сгорела эта образцовая мельница, снабженная всеми средствами предупреждения от подобных последствий пожара, мельница, находившаяся в распоряжении человека, который так тонко и умно ценит ея общеполезность, который, по совместной ему специальности, по свойственному ему благоразумию, конечно, умел принимать все меры к предупреждению гибельных последствий от пожара, так близко угрожающего вообще мельницам при небрежном хозяйстве? В былое время, когда не существовало страхований от огня, поджог имущества от руки самого же хозяина представлялся возможным разве в случае его умопомешательства. Если поджигали, то поджигали имущество чужое из побуждений мести и грабежа. В наше время поджогов чужого имущества почти вовсе не встречается, случаи же поджога имущества собственного не представляются редкостью. Произошло некоторое видоизменение: состав преступления тот же, но обстановка совершенно иная и совершенно иные приемы исследования. Существенная разница в обстановке преступления заключается в том, что поджигатель истребляет имущество, находящееся в его же полном распоряжении. Отсюда весьма благоприятное условие для осуществления преступного намерения. Поджигатель вполне располагает как выбором времени, так выбором и приложением средств поджога к делу; он может даже принять меры к тому, чтобы сокрушительная сила огня истребила и самый след поджога ранее, чем, в силу постороннего вмешательства, пожар будет потушен. Если при поджоге чужого имущества хозяин истребляемого имущества оказывает возможное содействие к исследованию полезными указаниями относительно условий местности и тех обстоятельств, при которых пожар возник или мог возникнуть, высказывает свое подозрение на то или другое лицо, если факт поджога констатируется до очевидности и никогда почти не представляется спорным на суде, то в поджоге имущества от руки самого же хозяина исследование весьма естественно не может рассчитывать на его содействие. Исследование с большим трудом собирает данные относительно условий местности и тех обстоятельств, при которых возник пожар, с величайшим усилием раскрывает нити, указывающие на виновность самого хозяина. А хозяин смотрит сложа руки на исследование и способен видеть в нем одно лишь пристрастие. Он не остановит исследования от фактической ошибки; он воспользуется ею на суде в подтверждение того, что исследование относилось к нему пристрастно. Факт поджога оспаривается до последней возможности, потому что по самой обстановке пожара виновный хорошо понимает: установление поджога для него было бы крайне опасно. Вот почему в делах о поджоге собственного имущества факт поджога всегда представляется спорным. Ввиду, однако ж, той несомненной истины, без посредства которой мы мыслить не можем, ввиду того, что нет действия без причины, ввиду того, что причина пожара отодвигается подсудимым в область смутных предположений, ничем реальным не обусловленных, суд, решив отрицательным путем вопрос о причинах пожара, обращается к исследованию вопроса о том, в какой связи стоит факт истребления имущества с его интересами. Вот какой путь исследования, господа присяжные заседатели, по свойству самой обстановки преступления представляется единственно возможным по настоящему делу.

Я считаю долгом оговориться, что подсудимые Овсянников, Левтеев и Рудометов обвиняются в поджоге чужого имущества. Мельница принадлежала Кокореву, но несомненно, что во время поджога она была в полном распоряжении подсудимого, так что указанные мною условия обстановки к настоящему делу вполне применимы. Отопление паром и освещение газом прекращено было на мельнице за двое суток до пожара. За двое суток прекращена была на мельнице работа по размолу зерна. Допустить предположение, что пожар на мельнице произошел от трения осей в мельничных барабанах, невозможно. Работы были прекращены за двое суток до пожара; накануне пожара на мельнице были только рабочие, которые очищали помещение от мучной пыли. В четыре часа рабочие ушли с мельницы, в шесть или семь часов мельница была осмотрена приказчиками, а пожар начался в пятом часу утра. Причину этого пожара объяснили неосторожным обращением с огнем, но это объяснение не представляется серьезным. На мельнице, судя по показанию Кузнецова, действительно нарушалось запрещение курить табак. Необходимо при этом принять в соображение, что в самом здании мельницы, во дворе и вокруг ея было постоянное движение с девяти часов вечера до начала пожара. В девятом часу вечера возвратились приказчики; в десятом часу возвратилась жена мельника Зоммера; в десятом часу дня или около того проходил Валдаев и встретил во дворе сторожа Рудометова. В четыре часа ночи дворник с улицы возвращался в дворницкую, проходя через двор мельницы, а другой дворник проходил двором, уходя в церковь. Наконец, на улице стоял городовой, который и поднял тревогу. При этом общем движении трудно допустить, чтобы от зароненной искры в каком-либо из помещений мельницы могло быть не замечено тление; трудно предположить, чтобы никто не заметил дыма или запаха гари, тем более что мучная пыль, смешанная с воздухом, как показали эксперты, вспыхивает от прикосновения пламени. Затем, мы невольно должны остановиться перед одним фактом, перед тем фактом, что пожар в то время, когда пожарная команда прибыла на мельницу, обнаружился в трех различных местах здания. В общежитии так понимается, что пожар, начавшийся с двух мест, указывает на поджог. Однако по особенным условиям устройства здания мельницы приходится обратиться прежде всего к экспертизе. Исследование в этом отношении раскалывается на два направления: явились свидетели, видевшие дым из дымогарной трубы накануне пожара, затем следуют свидетели — нижние чины пожарной команды. Свидетель приказчик Валдаев, войдя в залу заседания, объявил, что, возвращаясь в четвертом часу накануне пожара домой, он увидел дым из дымогарной трубы и очень этому обрадовался, так как в здании мельницы было холодно. Из прочитанной вчера записки Валдаева к жене, записки, прочитанной по просьбе защиты, видно, что Валдаев накануне пожара целый день был в отсутствии. За Валдаевым следует свидетель Фролов, который видел дым из дымогарной трубы уже не в четыре часа, а в час пополудни, причем Фролов объяснил, что не припомнит, при каких обстоятельствах это было, но помнит только, что видел дым вместе со свидетелем Шишлаковым. Свидетель Шишлаков подтвердил это показание, добавив, что он видел дым, сидя на крыше. Этот оригинальный пункт нахождения был почему-то забыт свидетелем Фроловым. Затем один из приказчиков, прогуливаясь по Обводному каналу, также видел дым. Наконец, свидетель Херодинов, которого я также имею основание причислять к администрации коммерческого военного агентства, так как хотя он и смотритель провиантского магазина, но занимался, собственно, извозом у Овсянникова, — свидетель Херодинов тоже видел дым из трубы. Администрация коммерческого агентства, судя по свидетельству Валдаева, была сильно обеспокоена признаками дыма. Валдаев вечером за чаем говорил своим товарищам, что виден дым из трубы. Затем на мой вопрос, ходил ли кто-нибудь справиться, в каком состоянии находится труба, Валдаев ответил, что никто не ходил; а за показанием Валдаева приказчик Морозов удостоверил, что никакого разговора о дыме из трубы у них не было. Свидетели машинист Кильпио и мельник Зоммер показали, что им тоже ничего о дыме из трубы не было известно. Таким образом, низшие органы коммерческого военного агентства спокойно засыпают на этой огнедышащей мельнице. Затем как сон в руку является экспертиза преподавателя химии Лисенко, который сделал такое умозаключение, что мельница сгорела от огня в подземном канале, от огненного вихря трухи. Вот одно направление исследования. Отчасти сюда же следовало бы присоединить свидетеля Пудова, но он не заметил, откуда, собственно, шел дым. Если вы примете, господа присяжные заседатели, это направление исследования, то вы предадите дело воле Божьей, и мы все со спокойною совестью уйдем из суда. Необходимо, однако ж, исследовать истину разностороннее, так как дело представляет весьма серьезный интерес. Если обойти здание мельницы, то окажется с первого взгляда, что огонь действительно вышел как бы из земли целой массой и пожрал всю внутренность мельницы, не встретя никаких препятствий; а огромное число оконных и дверных пролетов как бы свидетельствует, что огонь и не мог встречать никаких препятствий, что экспертиза господина Лисенко вполне научна. Тем не менее: если присмотреться поближе к следам разрушения в здании мельницы, то оказывается, что местами уцелело дерево, местами обгорел чугун. Наличность уцелевшего дерева свидетельствует непреложно о том, что там, где оно уцелело, огня не было. Обгоревший же чугун свидетельствует нам, что там, где он горел, огонь был весьма силен. Попытка отыскать, где именно, в какой точке начался огонь, установить до некоторой степени направление огня, попытка весьма естественная, потому что человек весьма мало расположен верить чудесному, — представляется осуществимою. Если вы затем обратите внимание на те следы разрушения, которые носят на себе кирпичные стены, то убедитесь, что в некоторых местах кирпич остекловился, в некоторых же местах он носит на себе только следы копоти. Эти следы разрушения приводят к тому заключению, что там, где следы сильнее, был и огонь продолжительнее. Там, следовательно, надо искать и начало пожара. По модели, которая стоит перед вами, оказывается, что следы остекловившегося кирпича наиболее заметны на стене зерносушильни в начале подземного канала и в веялочном отделении. Затем, с другой стороны находится обгоревшая лестница, которая не может не обратить на себя внимания, потому что другая лестница, находящаяся между двумя помещениями, совершенно сгоревшими, уцелела и не имеет почти следа повреждений. Откуда бы ни начался пожар, из дымогарной трубы или веялочного отделения, не представляется никакой возможности соединить два совершенно противоположных пункта, в которых огонь первоначально появился, — зерносушильню и подвалы магазинного отделения. Капитальная стена, разделявшая магазинное отделение от зерносушильни, не имеет в подвальном этаже никаких пролетов; огонь мог пройти из зерносушильни в магазинное отделение разве только под лестницею. Но под лестницей находятся деревянные двери, и эти двери уцелели. По следам копоти, которые отмечены на модели, видно, что огонь тянуло в зерносушильню. Близ этой лестницы в зерносушильне сохранились деревянные балки, из чего следует заключить, что огонь не мог сообщиться из сушильни в подвальное отделение из-под лестницы. Профессор Бутлеров показал, что мука ни тлеть, ни гореть не может, что пыль от мучной трухи способна вспыхивать, когда она равномерно смешивается с воздухом; затем, профессор Бутлеров сказал после экспертизы Лисенко, что безусловно отвергает, чтобы при бездействии мельницы пыль от трухи могла находиться в таком равномерном смешении с воздухом, чтобы передавать огонь; далее профессор Бутлеров сказал, что пыль от трухи, смешанная с воздухом, при вспыхивании не передает огня тому материалу, к которому она прикасается, хотя бы материал был деревянной конструкции, пыль, вспыхивая, следа копоти на нем не оставляет. Таким образом, допустить соединение огня под лестницею между сушильней и подвалом посредством вспыхивания мучной пыли представляется невозможным. Остается еще одно сообщение, которое связывает, однако же, непосредственно зерносушильню с магазинным отделением, — это подвал магазинного отделения под подмостом в веялочной трубе. Там видно, что, отвлекаясь от основания трубы, огонь шел подвалом и истребил первую дверь; вторая уцелела и носит на себе только следы копоти. Далее: в средине подвала какой-то железный провод конструкции, нелегко воспринимающий огонь, и нет никакого основания предполагать, чтобы огонь отдушиной прошел в подвал магазинного отделения, тем более нет основания, что огонь в подвале к отдушине был второстепенный, был отвлечением от огня в веялочной трубе. Огонь в подвальном отделении магазина найден пожарною командою совершенно в противоположном конце от этой отдушины, и невозможно допустить, чтобы он прошел сюда каким-то зигзагом. Быть может, огонь мог распространяться с того подмоста от веялочной трубы в первом этаже? В том отношении я обращу ваше внимание на тот протокол следователя, в котором указано, что вырытые из горевшей муки в магазинном отделении — мука в магазинном отделении горела еще недели две спустя после пожара — что вырытые из этой муки балки, обгоревшие снизу и сверху, остались совершенно целы на протяжении, соответствующем первому этажу. Это обстоятельство свидетельствует, что в первом этаже огня не было; оно же, кстати, совершенно осязательно подтверждает заключение профессора Бутлерова относительно того, что мука ни тлеть, ни гореть не может, потому что балки, лежавшие две недели в обгоревшей муке, сохранились неприкосновенными.

Затем, мы имеем свидетелей, которые представляются несколько достовернее свидетелей из администрации коммерческого военного агентства: все эти свидетели видели дым из дымогарной трубы во время прогулки. Свидетели же, на которых я намерен ссылаться, прибыли не для прогулки, а с целью охранять общественную безопасность. Они свидетельствуют о направлении в наличности двух огней — верхнего и нижнего. В веялочном отделении вверху обгорели чугунные стойки, между тем как в материальной кладовой сохранилось внизу дерево. У дверей кладовой стал пожарный, отстаивая эту дверь от огня. Очевидно, что там, где он стоял, огня не было, не было также огня и над ним. Таким образом, из показаний пожарных ясно обнаруживаются два совершенно противоположных конца, в которых начался огонь. Далее, мы имеем ряд свидетельских показаний тех пожарных, которые отстаивали веялочную трубу; эти свидетели удостоверяют, что в зерносушильне было в то время темно. Из показаний брандмейстера Рождественской части, который приехал уже по четвертому сигналу и, следовательно, несколько позже других, видно, что, приехав во двор, он вошел в помещение зерносушильни и пытался подняться по лестнице — значит, лестница была цела; затем, он видел дым, но не говорит, чтобы видел огонь. Я полагаю, что огонь сообщился из веялочной трубы в зерносушильню. И предположение это не противоречит экспертизе инженер-механиков, которые не нашли основания допустить, чтобы тяга была обратная. Вот, господа присяжные заседатели, что я вам имею сообщить относительно того, каким образом начался пожар. Мне кажется, что если принять во внимание все свидетельские показания пожарной команды, то следует прийти к заключению, что пожар начался в двух совершенно противоположных концах здания, не имеющих между собою никакого сообщения, — что пожар произошел от поджога.

Господа присяжные заседатели! Я передал вам вкратце мои соображения относительно того, каким образом произошел пожар. Я убежден, что факт поджога налицо, и не считаю возможным входить в подробный разбор экспертизы по химии и вентиляции, ибо не специалист, чтобы мог читать вам лекции по этим предметам. Вы выслушали подробно экспертов, в течение нескольких дней с особенным вниманием рассматривали планы и модель мельницы и, вероятно, вполне усвоили себе значение свидетельских показаний пожарной команды. Составилось ли у вас убеждение относительно того, что факт поджога налицо, — я не знаю, но полагаю, признаете, что ввиду приведенных мною соображений относительно факта поджога нельзя на основании одних свидетельских показаний администрации коммерческого агентства, предав дело воле Божьей, выйти из суда со спокойной совестью: факт поджога налицо, следовательно, предстоит разрешить вопрос, мог ли пожар быть совершен лицом посторонним? Мне кажется, что вопрос этот и решать нечего. Здесь очень много говорилось относительно того, что пыль от трухи беспочвенно может передать огонь из одного конца здания в другой, не истребляя того материала, к которому он соприкасается, но не возникало, однако же, сомнения в том, что человек без почвы под ногами жить не может. Мельница была замкнута со всех сторон, лицу постороннему проникнуть туда с умыслом поджога было бы весьма трудно, тем более что и тем, которые прибыли на мельницу с весьма благонамеренною целью тушения пожара, пришлось ломать ворота. Поэтому я полагаю, что бесполезно было бы разрешать вопрос о том, мог ли поджог быть совершен посторонним лицом, тем более что и попытки постороннего поджигателя были бы бесполезны, если вы припомните обстоятельства пожара в 1873 году. Тогда при таких же точно условиях показался огонь в веялочном отделении; в баке была вода, и пожар был потушен служащими. Это обстоятельство, между прочим, подтверждает осязательным образом заключение профессора Бутлерова, который положительно отвергает, чтобы при бездействии мельницы в продолжение двух суток могло существовать в воздухе такое смешение пыли от трухи, при посредстве которого огонь мог бы сообщиться из одного помещения в другое. В 1873 году пожар в веялочном отделении распространился в весьма незначительной степени. Отчего же в 1875 году мельница вся сгорела? В объявлении, поданном от Овсянникова страховому обществу, на вопрос о том, какие существуют на мельнице средства к потушению пожара, отвечено, что на чердаке находится бак в восемь с половиной кубических саженей воды. Далее, на вопрос о том, каким образом мельница охраняется, отвечено: швейцаром, двумя дворниками и сторожем под контролем одного из приказчиков. Если вы эти же самые вопросы поставите судебному следствию, то оно вам ответит, таким образом, совершенно справедливо, что в объявлении страховому обществу обозначено, что на мельнице есть бак в восемь с половиной кубических саженей воды, но в действительности он был без воды, а что устроен он для воды, того не отвергают даже сами подсудимые. На вопрос от защиты подсудимого Овсянникова, воспользовалась ли пожарная команда водою из Обводного канала, пожарные отвечали, что из канала проведена труба, что, кроме того, были паровые машины, но я полагаю, что это мало обеспечивало тушение пожара, что было бы в таком случае, конечно, гораздо лучше, если бы Обводный канал проходил под самой мельницей. Затем на вопрос, можно ли было рассчитывать на скорую помощь, судебное следствие отвечает, что мельницу сторожил Рудометов, «расплошный», как выразился свидетель Еремеев, что над Рудометовым никакого контроля не было, что, напротив, он имел контроль над дворником, которого, впрочем, в минуту пожара налицо не было. На вопрос о том, можно ли было рассчитывать на скорую помощь людей, судебное следствие отвечает, что пожарная команда вынуждена была разломать ворота, и тогда только служащие на мельнице спустились с пятого этажа во двор. Вот эти-то обстоятельства, при которых возник пожар, в связи с теми указаниями на факт поджога, которые мною сделаны, представляют весьма достаточно основания для постановки обвинения в отношении подсудимого Овсянникова. Обвинение может быть обращено только к подсудимому Овсянникову, ибо разрешать вопрос о том, мог ли быть совершен поджог мельницы кем-либо из служащих в своих собственных интересах, было бы совершенно бесполезно.

Изображение пожара на паровой мельнице (2 февраля 1875 года)

Источник: Всемирная иллюстрация. 1875. 22 февраля. № 321

Скамья подсудимых, их защитников и гражданских истцов

Источник: Овсянниковское дело. Двенадцать дней в суде. Отчёт, сост. в зале суда Ю. О. Шрейером: с прил. рис., изображающего подсудимых, их защитников и гражд. истцов. СПб., 1875

Несмотря, однако, на очевидное основание к обвинению, оно как бы в самой постановке встречает непроходимые препятствия. Оно встречается, во-первых, с вопросом относительно общественного положения подсудимого, во-вторых, с вопросом о его материальном обеспечении. За этими двумя общими вопросами еще два частных. Возможно ли обвинение, имеющее установить уговор между Овсянниковым-миллионером и сторожем Рудометовым, снискивающим себе средства к пропитанию поденным трудом? Возможно ли обвинение в поджоге чужой мельницы ввиду того, что до сих пор тяжба между Овсянниковым и Кокоревым не разрешена Сенатом? В этом отношении обвинение особенно шатко — оно не может даже положительно определить, чья подожжена мельница.

Что касается до общественного положения, то тут надо условиться относительно того, что такое общественное положение. Если под общественным положением следует понимать то же положение человека, которое отмечено в общественном мнении ввиду постоянного стремления человека к общему благу, то такого общественного положения у Овсянникова никогда не было и нет. Достаточным доказательством того служит тот формулярный список, который представлен защитой к делу. Этот список разделен на две половины: с одной стороны, вычислены все пожертвования Овсянникова на общее благо, другая сторона представляет собою скорбный лист судимости, завершающийся подозрением в поджоге. Не буду далее касаться этого вопроса, так как исследование настоящего дела достаточно выяснило вам, каким общественным положением Овсянников может гордиться.

Второй вопрос — материальное обеспечение. Я не имею вовсе в виду обвинять Овсянникова в поджоге мельницы исключительно из побуждения корысти; я имею в виду обвинять его в поджоге не только из побуждений корыстных, но из побуждения честолюбия и тщеславия, из стремления оставить за собою право на предстоящий долгосрочный контракт с казною. Материальное обеспечение, вообще говоря, может быть настолько же причиною преступления, насколько и последствием его. В наклонности человека к обогащению экономисты видят основу цивилизации, но по свойственной человеку слабости наклонность эта переходит иногда в ненавистную алчность. Не много людей могут похвалиться равнодушием к обогащению. Хотя человек создан по образу и подобию Божию, но очень немногим выпадает на долю носить на себе образ Христа. Этот вопрос, мне кажется, тоже надо оставить в стороне.

Третий вопрос — огромное расстояние между миллионером и поденщиком. Я признаю, что это сильное затруднение для прочной постановки обвинения, потому что действительно расстояние между людьми имеет несомненное значение в обществе. Примеры истории указывают нам, что в те даже эпохи, когда люди вырабатывали принципы всеобщего равенства, они ставили расстояние друг между другом. Я могу вам привести пример из истории Франции. Когда Робеспьер во главе конвента шел на торжество — на поклонение Всевышнему — он оглядывался назад, на членов конвента, для того чтобы убедиться, что между ним и членами конвента есть расстояние. Таким образом, человек, который ратовал за равенство прав, в то же время искал расстояние между собою и равными себе. Но этот мировой закон изменяется совершенно в обратную сторону в применении к уголовным делам. На суде мы встречаем множество примеров того, до какой степени поразительно сокращается расстояние между людьми. Я имею перед собою трех представителей защиты и приведу вам, господа присяжные заседатели, три примера из их же собственной практики, три примера таких процессов, в разрешении которых представители защиты принимали участие. Нам случилось здесь видеть на скамье подсудимых кассира банкирской конторы, растратившего миллион, человека, который ездил в каретах, и человек этот при внезапной ревизии кассы унижался до того, что просил простого артельщика скрыть то обстоятельство, как он, кассир, миллионер, передергивал фонды из обревизованного портфеля в необревизованный. Нам случилось видеть на скамье подсудимых уличных мальчиков, которые укоряли людей с общественным служебным положением в самой противоестественной склонности, в такой слабости, которая открывала этим мальчикам свободный доступ к их кошельку. Нам случилось видеть на скамье подсудимых офицера, который в заговоре со служанкой выманивал деньги у фешенебельной барыни, угрожая ей доносом о подложном духовном завещании, которое она составила в сообществе с нотариусом. Мировой закон представляет совершенно обратное явление в сфере уголовной, и это понятно: дорожка преступления чрезвычайно узка и скользка — и люди, встречающиеся на этой дорожке, идут, опираясь друг на друга. Я вам представлю примеры того, до какой степени расстояние между Овсянниковым и его служащим, кажущееся громадным, сокращается на деле. Возьмите свидетеля Морозова, который вел ложную бухгалтерию и в суде прямо сознался, что вел ее по приказанию Левтеева: он вел эту бухгалтерию, очевидно, в интересах Овсянникова. Я спрашиваю: какое же расстояние между Овсянниковым и приказчиком Морозовым? Если Морозов со временем усовершенствуется в ложной бухгалтерии, если со временем он заправится капиталом, то, быть может, и он будет указывать на расстояние, которое будет отделять его, Морозова, от поденщика, снискивающего себе на улице пропитание. Я приведу еще один пример: припомните то обстоятельство, как Рудометов был захвачен на судне с закрашенным клеймом. Кто давал объяснение по вопросу о том, зачем клеймо было закрашено? Давал это объяснение Овсянников. Я нахожу это объяснение неудовлетворительным. Здесь проводилась та мысль, что Овсянников имел право привозить частный хлеб вместе с судами, нагруженными казенным хлебом. Но раз частный хлеб попал на судно с казенным клеймом, закрашивать клеймо без разрешения чиновника интендантства было непозволительно. Если вы примете в соображение этот пример, то не думаю, чтобы вы признали, что обстановка обвинения в отношении сговора между Овсянниковым и Рудометовым была бы непрочна.

Затем — тяжба, которая ведется и поныне Овсянниковым в Сенате. Здесь были призваны три юриста, которые удостоверили перед вами, что Овсянников действительно верил в благоприятный исход этой тяжбы. Один из этих юристов пользуется почтенным авторитетом. Но в данном случае я был бы более расположен ему верить, если б он не проиграл этого дела в высшей апелляционной инстанции. Другой юрист заслуживал бы более доверия, если бы брал с Овсянникова деньги за статьи, которые писал бы сам, а не за те, которые заказывал другим в интересах всей Российской империи, как это делал он. Здесь высказался третий юрист... Третий вынужден был в своем свидетельском показании доказывать, что он не переходил с одной стороны на другую. Не знаю, в какой степени можно верить всем этим юридическим авторитетам, не буду входить в разбор тех оснований, которые ими указаны. У нас есть достаточно доказательств, что подсудимый Овсянников в благоприятный исход тяжбы не верил и никакого особенного значения ей не придавал. Припомните то заявление Овсянникова, которое он подавал в интендантство недели две после пожара, предполагая устроить новую мельницу и говоря, что он готов был бы купить остатки сгоревшей мельницы у Кокорева. Я не цивилист, но не встречал до сих пор человека, который, ведя тяжбу, веря в свои права и возлагая свои надежды на почтенных авторитетных юристов, изъявил бы готовность купить до разрешения тяжбы ту самую вещь, которую считает своею собственностью. Это обстоятельство тем более странно, что Овсянников в кассационной жалобе отвергает именно право Кокорева на мельницу, а до жалобы изъявляет намерение покупкою удостоверить, что признает то самое право за Кокоревым. Во всяком случае, господа присяжные заседатели, я полагаю, что если у Овсянникова и было доверие в благоприятный исход тяжбы, то в весьма слабой степени.

По мнению моему, центр тяжести лежал совсем не в этой тяжбе, а в интересах коммерческих спорных вопросов, разрешенных в пользу империи. Центр тяжести лежал в том, что Овсянников весьма мало интересовался целостью и сохранностью мельницы, и лучшим доказательством того служат распоряжения подсудимого Левтеева относительно выпуска воды из бака. Я не могу понять этих распоряжений иначе, как в смысле приготовления к поджогу. Бак по цели своего устройства должен быть наполнен водою. Здесь рассуждалось много о том, не мог ли бак от замерзания воды лопнуть, но рассуждать об этом было совершенно бесполезно, так как в предупреждение замерзания стоило только топить. Рассуждалось также много о том, не было ли в баке течи, но если бы была течь, то надо бы было немедленно бак исправить и опять-таки наполнить водою — этого требовала ответственность по тому обязательству, которое принято было на себя Овсянниковым перед страховым обществом. Таким образом, вопрос, предложенный экспертам относительно того, в каком помещении устроен был бак, в холодном или теплом, представляется совершенно излишним. Я вовсе не имею в виду доказывать, чтобы Левтеев был технически подготовлен к машинному делу, но, как человек коммерческий, он не мог не понимать того, что ценную застрахованную мельницу всегда надо ограждать от пожара, что если хозяин принял на себя обязательства перед страховым обществом, то не для того, конечно, чтобы нарушить эти обязательства. Следовательно, поставив себе вопрос, могла ли замерзнуть вода в баке, он должен был себе ответить: надо немедленно бак исправить. На судебном следствии возникал вопрос о том, по распоряжению ли Левтеева выпущена вода из бака? На предварительном следствии машинист Кильпио три раза подтвердил, что вода была выпущена из бака по распоряжению Левтеева, а здесь на перекрестные вопросы отвечал, что по распоряжению Левтеева была выпущена вся вода из здания. Но если б свидетель Кильпио трижды отрекся бы здесь на суде от показания, данного на следствии, то и тогда я ему не поверил бы по следующим основаниям: во-первых, Кильпио очень хорошо понимал, что в трубах, которые шли от бака, замкнуты краны; следовательно, замерзание воды в баке никак не могло иметь влияние на повреждение труб. Во-вторых, Кильпио очень хорошо понимал, что для того, чтобы поддерживать умеренное тепло в воде бака, не надо употреблять сильной топки, достаточно одного парового котла, достаточно охапки щепок и дров до половины печи. Здесь возник вопрос относительно того, как дорого стоит отопление бака. Указывали на то, что на это нужно употребить до 10 сажень в день. Однако же вопрос о дороговизне отопления бака сводится к весьма ничтожному расходу. В-третьих, Кильпио не мог по своей собственной инициативе выпустить воду, потому что в прошедшем году он воды не выпускал; в прошлом году паровой котел отапливался. В-четвертых, Кильпио из чувства самосохранения не мог выпустить воды из бака, потому что жилые помещения отапливались паровыми трубами, а работы на мельнице были прекращены очень рано в морозное время. Кильпио сам жил в здании мельницы, у него есть ребенок; если б он не позаботился о себе, то позаботился бы о ребенке, а он показывает, что освобождавшиеся от парового котла пары могли проходить по трубам жилого помещения и, следовательно, могли воспособлять отоплению. Кильпио не мог, наконец, выпустить сам воды из бака, потому что это распоряжение не сочувственно встречено было всеми служащими. Вы помните показание жены Зоммера о том, как она возвратилась домой из церкви и, не найдя воды, жаловалась на то Морозову. Свидетель Клюков и, кажется, швейцар показали, что люди, жившие на мельнице, запасли себе воду в посудинах. Защита приводила в расспросах указание на то, что вода черпалась из дарового колодца, что, по мнению защиты, служит к оправданию подсудимых, ибо отопление прекращено за дороговизною. Затем, господа присяжные заседатели, если вы припомните ряд показаний лиц, проживавших на мельнице, то не можете не обратить внимания на уклончивые ответы по вопросам относительно участия Левтеева в администрации. Когда я спросил Морозова, после того как защитою Рудометова заперты были все входы и выходы от одного помещения мельницы в другое, — когда я спросил, была ли отмычка у Левтеева, Морозов отвечал: «Кажется, была». Мало того, когда мельник Зоммер рассказывал, как он по пояс увязал в трухе, накопившейся в подземном канале, и я спросил его, каким образом он это допускал и почему не обратился с просьбою к распорядителю, он объяснил, что обращался к Морозову и между прочим упомянул о каком-то антагонизме между ним и Морозовым. Когда я спросил затем, обращался ли он к Левтееву, то он ответил: «Кажется».

Ответы очень деликатные и уклончивые, и вот на этих-то деликатных и уклончивых ответах я основываю свое убеждение, что вода из бака была выпущена по распоряжению управляющего Левтеева. Я отношу это распоряжение именно к управляющему Левтееву главным образом потому, что выпуск воды из бака стоит в непрерывной цепи причин, последствием которых возник пожар. Зачем вообще прекращено было отопление? На мельнице жили рабочие, они рассчитаны не были, и их оставили без воды с запертыми ватерклозетами, а в здании было холодно.

Между тем у этих рабочих были дети. Надо было пожалеть по крайней мере детей. Вот, между прочим, образчик материального обеспечения! На фабрики эти идут рабочие с жаровнями для собственного согревания, с запасами воды в посудинках, с припасами дезинфекции для того, чтобы оберегать детей от заражающего воздуха. Я не могу себе представить, не могу допустить, чтобы эта низкая, грязная эксплуатация рабочего могла быть отнесена к расчетным соображениям Овсянникова или Левтеева... Я объясняю себе это совершенно другим образом: я думаю, что источник этой эксплуатации надо искать в цепи других причин, и потому прежде всего обращаюсь к вопросу о том, почему было прекращено отопление? Отопление прекращено потому, что прекращены были на мельнице работы. Почему прекращены были на мельнице работы? На этот вопрос, как мне кажется, представляются четыре ответа. Первый ответ заключается в том, что паровые котлы были неисправны — так доносил и чиновник интендантства Квадри, но когда я спросил его, видел ли он сам эти неисправности, то он ответил отрицательно и на вопрос, откуда о неисправности котлов ему было известно, заявил, что знал о том со слов Левтеева или кого-то другого. Вообще в администрации коммерческого военного агентства никак не доберешься, где начало, где конец, кто распоряжался, кто исполнял приказания. Эксперт Пель удостоверил, что котлы требовали некоторых исправлений, но таких, которые производятся на фабриках в праздничные дни без всякой остановки работ. Машинист Кильпио показал, что котлы были вообще неисправны, что был разговор о поправке котлов, но что предполагалось сделать эту поправку летом, так что эта причина совершенно устраняется. Второй ответ: всё потребное количество ржи было уже перемолото. Из показаний окружного интенданта Скворцова видно, что оставалось с лишком 50 тысяч кулей неперемолотой ржи, что Овсянников как контрагент не имел никакого права рассуждать о том, достаточно ли перемолото ржи, потому что он не имел оснований для каких-либо заключений по этому вопросу; он не мог знать тех запросов, с которыми обратится к нему интендантство. Окружной интендант засвидетельствовал, что предстояло еще снабжение финляндского и новгородского округов. Затем, припомните отзыв приказчика Фаленкова, который отказал в поставке шести тысяч кулей в мае месяце после пожара. Из предъявленного самою защитою документа видно, что окружной интендант обращался к Овсянникову с требованием об одной тысяче кулей муки после пожара, но Овсянников в исполнении требования отказал. Таким образом, вопрос о том, мог ли Овсянников прекратить работу за достаточным перемолом ржи, совершенно устраняется. Представляется еще третий ответ: Кокорев вступал во владение мельницей. Поверенный его, Мамонтов, требовал, чтобы имущество было приведено в известность по инвентарю, и сдача имущества была отложена до прекращения работ на мельнице, так как Левтеев во время работ был сильно занят. Но эта причина представляется еще менее основательною, потому что Мамонтов не получил даже извещения о прекращении работ. Затем, Овсянников никоим образом не мог из своих личных расчетов, личных к кому-либо отношений прекращать перемол без разрешения интендантства. Представляется, наконец, как бы возможным просто такой ответ, что Овсянников прекратил работы по каким-либо коммерческим соображениям. В этом отношении я считаю долгом указать на то, что с мельницы в январе месяце продавалась в достаточном количестве оплаченная казною мука в частные руки. Мельница представлялась торговою лавкою, и никакой купец не закроет лавки, когда торговля идет хорошо.

Итак, господа присяжные заседатели, мы не можем объяснить себе, почему именно прекращены работы, мы не можем себе представить причины этого прекращения. Если бы мы стали искать в отдаленном времени последствия этой причины, то не могли бы вовсе найти ея; она представлялась бы бессмысленною, не имела бы никакой цели, потому что интендантство должно было узнать о прекращении работ и настояло бы на их возобновлении. Быть может, защита укажет на то, что объявление о прекращении работ на мельнице было выставлено гласно в швейцарской за две недели до пожара. Я согласен с тем, что объявление было выставлено, но не могу признать это объявление гласным. Тут есть до некоторой степени гласность, но гласность домашняя. Когда я спрашивал свидетеля Квадри, видел ли он это объявление, то он отвечал, что объявления не видел. Поверить свидетелю Квадри очень трудно, так как он проходил через швейцарскую и объявления, следовательно, не видеть не мог. Господин Квадри вообще не злоупотреблял своим зрением: когда я спросил его, поверял ли он количество муки на мельнице, он упорно настаивал на том, что наблюдал только насчет качества; когда я спросил его, не мог ли он по навыку смотрителя, который в течение нескольких лет усваивает себе способность определять на глазомер, хотя приблизительно определить, как велико количество муки, сложенной в штабелях, оказалось, что он на мельнице отвык даже от глазомера, выработанного практикой. Затем, примите в соображение, что о причинах прекращения работ он донес со слов какого-то конторщика, не удостоверившись в действительности этих причин, что донесение его поступило в интендантство, к сожалению, уже после пожара. Таким образом, хотя объявление было вывешано гласно, но эта гласность как бы замкнута в футляре — гласность домашняя. Объявление это вывешано было, конечно, не без цели. Если бы масса рабочих сошлась на пожар за своим поденным заработком, между рабочими возникло бы некоторое недовольство, затем любопытство, толки о том, отчего произошел пожар; толки эти могли легко перейти в подозрение и породить стоустную молву. Удалить эти неудобства было действительно полезно. Вот как я объясняю себе объявление, вывешенное на мельнице за две недели до пожара.

Прямой вывод из всего этого тот, что причин явных к прекращению работ мы не находим, что между тем обстоятельства, при которых работы были прекращены, сопряжены с эксплуатацией рабочих, следовательно, настоятельность причины очевидна. Причин этих искать в отдаленных последствиях нельзя, последствия должны следовать близко за прекращением работ. Если вы припомните обстоятельства дела, то найдете эти близкие последствия. За прекращением работ возникает пожар. День пожара имел существенное значение как в интересах Кокорева, так и в интересах подсудимого Овсянникова. 4 февраля следовало возобновить страхование мельницы, следовало заявить о том, что собственником мельницы стал Кокорев. С прекращением работ, если б было о том заявлено Мамонтову, он явился бы к распоряжениям, от него было уже сделано распоряжение до пожара об очистке крыши от снега. Если бы Мамонтов явился на мельницу, то такого распоряжения, как выпуск воды из бака, не могло бы быть допущено.

Интересы Кокорева, связанные с мельницею, и интересы Овсянникова, связанные с тою же мельницею, совершенно противоположны. Кокорев смотрел на мельницу как на здание, имеющее ценность, как на здание, которое обеспечивало его участие в долговых обязательствах Фейгина. Здесь на суде свидетель Савич объяснил, что Кокорев обеспечивал Волжско-Камскому банку свое участие в долгах Фейгину закладною на мельницу. Истребление мельницы представлялось для Кокорева крайне невыгодным, если б даже он мог рассчитывать на страховую сумму. Кокорев откровенно объяснил здесь на суде, что с передачею подряда в руки Овсянникова паровая мельница в интересах его, Кокорева, представлялась совершенно непроизводительным капиталом. На стороне Овсянникова лежали все выгоды, на стороне Кокорева никаких выгод не было. Если бы даже Кокорев и получил страховую сумму в 700 тысяч рублей, то и тогда на эту сумму он не мог бы возобновить мельницы. Сумма эта обеспечивала банк, а банк, конечно, не имел в виду строить мельницы, ибо это значило бы, что банк принял бы на себя участие в подряде. Операции частных банков весьма часто уклоняются от устава, но никогда еще никому не приходило в голову, чтобы банк мог вступать в подряды по поставке провианта войскам. Кроме того, нужно принять в соображение, что самое право Кокорева на страховую сумму было далеко не обеспечено. Вам, вероятно, небезызвестно, что страхование допускается не только для собственника, но и для лица постороннего, заинтересованного в сохранности имущества. С общественной точки зрения закон требует, однако, чтобы не было допускаемо к страхованию такое лицо, которое в сохранности имущества, по отсутствию каких-либо к имуществу правоотношений, интереса в сохранности его не имеет, потому что иначе страхование сводилось бы к биржевой игре. С другой стороны, страхование как договор должно обеспечивать обоюдно интересы договаривающихся.

В интересах общества необходимо следует узнать, какого рода правоотношение имеет лицо, застраховывающее имущество. Иногда при переходе права собственности от одного лица к другому возникает коллизия прав и интересов. Представьте себе, что где-нибудь в провинции застраховывается имущество, имущество переходит сначала в заклад, затем в собственность другого лица, возникают некоторые недоразумения, вот хоть, например, наподобие тех, какие встречаем мы в настоящем деле. Во владение имуществом входит притом такое лицо, с которым, быть может, страховое общество не желало бы вступать в договор. Вы слышали из свидетельских показаний агентов «Северного общества», что Овсянникову в дальнейшем страховании мельницы было отказано. По каким основаниям, по каким побуждениям — я разбирать не буду, но общество имело право это сделать. С одной стороны, общественная точка зрения требует, чтобы правоотношения страхователя были в точности определены, с другой стороны, требуют того же и интересы страховых обществ, а потому, по страховым уставам, страхователь обязывается о каждом изменении в правоотношениях заявлять обществу. В настоящем случае страховым обществам не было сделано никакого заявления о переходе мельницы в собственность Кокорева. В заявлении от 8 февраля, дней шесть спустя после пожара, Овсянников пишет в страховое общество таким образом: «Произошел пожар на мельнице, принадлежавшей во время страхования Фейгину и находившейся в залоге у Кокорева, о чем мною объявлено при страховании, а ныне утвержденной за залогодателем Кокоревым». Вы видите из этого заявления, что Овсянников знал о том решении судебной палаты, в силу которого Кокорев признан собственником мельницы. Следовательно, слово «ныне» относится ко времени до пожара. В силу такого нарушения страхового устава страховое общество бесспорно может отказать Кокореву в страховой сумме. Положим, что надо было ожидать такого изменения в правоотношениях, положим, что такого рода отказ был бы некоторого рода придиркой со стороны общества, допустим, что страховое общество, дорожа своим кредитом, не поставило бы никаких препятствий к удовлетворению страхователя, но это зависело бы во всяком случае от соображения страхового общества, сам же по себе вопрос о праве Кокорева на страховую сумму с истреблением мельницы представляется весьма и весьма спорным. Из вопросов защиты я мог заключить, что Кокорев как бы имеет полное право обратиться к Овсянникову с требованием об уплате той страховой суммы, в которой отказало бы ему общество. Перед вами прочитаны были два договора между Фейгиным, Кокоревым и Овсянниковым. В первом договоре сказано, что Овсянников и Кокорев берут на себя обязательство страховать мельницу. Во втором договоре, передавая Овсянникову свое участие в подряде, Кокорев ничего о страховании не говорит. Таким образом, обязательство страховать осталось как на Овсянникове, так и на Кокореве, а потому ошибка и недосмотр падают как на того, так и на другого.

Таким образом, господа присяжные заседатели, если бы Кокорев мог рассчитывать на вознаграждение того ущерба, который понесен им вследствие истребления мельницы, то ему оставалось бы рассчитывать только на совесть Овсянникова. При этом нельзя не остановиться на удостоверении Кокорева, что Овсянников раз уже отступил от своего обязательства: когда ему следовало выдать 400 тысяч рублей, он их выдать отказался. Это обстоятельство я считаю за факт потому, что Овсянников никаких возражений по этому поводу Кокореву не сделал. Если интересы Кокорева обеспечиваются лишь совестью Овсянникова, то шансы Кокорева на соревнование по долгосрочному подряду весьма шатки.

Интересы подсудимого Овсянникова, связанные с мельницею, представляются совершенно в другом виде. Подсудимый Овсянников, очевидно, мельницею не дорожит и никогда не дорожил. Припомните показание поверенного Кокорева, Мамонтова, который указывал на беспорядочное состояние мельницы. Он указывал, что на потолках была течь, что полы были испорчены, что трубы местами перерезаны, что местами подставлялись ведра, что паровые трубы сочились. Кроме того, вы имеете показание Кильпио и Зоммера. По показанию их оказывается, что подземные каналы переполнены были мучною трухою, так что там гораздо было удобнее ходить на лыжах, чем обыкновенным образом, что в основании дымогарной трубы накоплялся уголь в течение полугода, что заслонки от паровых котлов в дымогарной трубе не чинились в течение нескольких лет. На мельнице оказался страшный беспорядок, и это радовало, по-видимому, подсудимого Левтеева. Мало того что Овсянников мельницею не дорожил — она была ему в убыток. Мельница, как показали некоторые свидетели, устроена была с излишнею роскошью. Расход на мельницу был слишком велик. Мы старались выяснить перед вами осязательным образом цифру этого расхода и воспользовались всеми средствами, какие имели к тому под руками. Расходы на мельнице определены по книгам от 52 до 70 тысяч в год, не включая сюда жалованья Левтееву и погашений капитала в 780 тысяч рублей, уплаченного с января 1873 года по январь 1875 года; к 1 января 1875 года к уплате из 780 тысяч рублей оставалось всего 50 тысяч. Затем, я предъявил вам негласный отчет Овсянникова для того, чтобы судить, до каких размеров простирались расходы на мельнице. Быть может, этого отчета я бы не предъявил вам, если б я не встретил со стороны защиты опровержения относительно того первого протокола экспертов, на который потрачено было так много времени при предварительном следствии, если бы мне не указали на те громадные расходы, которые имел Фейгин на мельнице. Если вы примете в соображение все те цифры, которые я вам указал, то, полагаю, признаете, что стоимость размола на куль была не менее той цифры, которую определял вам Фейгин. Кроме того, что работать на мельнице было убыточно, кроме того, что мельница была устроена невыгодно в экономическом отношении, — мы имеем прямое доказательство того, что работы на этой мельнице и тяготили Овсянникова. Я ссылаюсь на экспертизу, произведенную предварительным следствием. Протокол этой экспертизы был вам прочитан и со стороны защиты не опровергнут. Защита не придает значения этой экспертизе, так как у нас нет главной и кассовой книг, и, следовательно, заключение экспертов как бы не имеет под собою основания. Я очень жалею, что главной и кассовой книг нет, но их так легко было принести на суд и опровергнуть экспертизу. Я нахожу, что главная и кассовая книги не имеют особенного значения для вычисления о том, в каком количестве рожь поступала, как и куда расходовалась. Из сопоставления протокола экспертов с показанием окружного интенданта Скворцова видно, что по операции с 1873 на 1874 год привезено было в Петербург очень много собственной муки с Волги. Это обстоятельство относится к тому времени, когда возникало в интендантстве подозрение по поводу продажи казенного хлеба с судов, когда возникли первые пререкания между Овсянниковым и интендантством, пререкания, окончившиеся тем, что Овсянников на словах, по-видимому, подчинился требованиям интендантства. Вы помните то письмо, в котором Овсянников пишет окружному интендантству, что вполне подчиняется всем распоряжениям относительно ревизии хлеба на прибывающих судах, что он принял на себя подряд единственно потому лишь, что интендант благосклонно к нему относился. Помните также, вероятно, и показание Висконти. Вскоре после того именно письма Висконти захватил Рудометова на выгрузке хлеба из унжака с закрашенным казенным клеймом. Так вот, в то именно время Овсянниковым завезено было в Петербург много муки. Затем, как видно из протокола экспертизы, этой мукой постоянно заменялась казенная рожь. Защита совершенно справедливо заметила, что по официальной отчетности интендантства рожь в магазинах всегда была налицо, но этому нисколько не противоречит и протокол экспертизы, потому что если рожь заменяется мукою, то до продажи в частные руки она и была всегда налицо. Из того же протокола экспертизы видно, что в то время, когда, как говорит окружной интендант, наряд был весьма ограниченный, всего в 150 тысяч четвертей ржи, когда рожь была очень дорога и вследствие того истрачено было из казенного запаса на пополнение наряда 40 тысяч четвертей ржи, в то время, как мы видим из протокола экспертизы, Овсянников продавал казенную рожь в частные руки по 8 рублей 25 копеек и 8 рублей 60 копеек за четверть. Из той же экспертизы видно, что когда Овсянникову приказано было вывезти из магазина излишнюю рожь в количестве 11 тысяч четвертей, то он вместо того вывез ее в количестве 20 тысяч четвертей. Вообще, отношения подсудимого Овсянникова к окружному интендантству были несколько натянутыми. Окружной интендант Скворцов весьма скромно отзывался об Овсянникове, но эта натянутость в отношениях сама собою проглядывает в той официальной переписке, которую вело интендантство с Овсянниковым как контрагентом. Я не обвиняю Овсянникова в том, что он распоряжался с казною несколько бесцеремонно, но из этого образа действий тем не менее вывожу два заключения: во-первых, ему всегда было выгодно заменять рожь мукою; во-вторых, он должен был прибегать к таким средствам извлечения выгоды, которые интендантством не могли быть одобрены. Я уже сказал, что мельницею Овсянников не дорожил, что мельница не доставляла ему тех прибылей, какие мог бы обещать подряд в три миллиона рублей ежегодного оборота. Надеюсь доказать теперь, что Овсянников, кроме того, мельницею тяготился. Эти три несомненные факта приводят, по мнению моему, к заключению, что Овсянников смотрел на мельницу как на средство к долгосрочному контракту, как на ключ к казенным подрядам.

Допустим, что поджога не было. Взвесьте последствия пожара с точки зрения Овсянникова. Случился пожар — на пожаре истреблено до 14 тысяч кулей казенной муки, 100 тысяч рогож, 15 тысяч кулья, 42 тысячи рогожных мешков, так что весь убыток Овсянникова, по показанию его, простирается до 150 тысяч рублей. Если бы интендантство потребовало от Овсянникова поставки того хлеба, который сгорел, то Овсянников имел бы полное право ответить, что ставить хлеб не обязан, потому что вообще по закону страхование грузов по подрядам представляется полному усмотрению казенного ведомства; по контракту же с интендантством хлеб подлежал страхованию в магазинах и на пути, а страхование на мельнице не было выговорено. Казна оплатила уже тот хлеб, который хранился на мельнице; за риск отвечает хозяин — ущерб от сгоревшего хлеба падал на казну. Убытки Овсянникова сводились лишь к тому, что у него сгорело несколько тысяч кулей и мешков, тысяч на 50, по его расчету. Затем, далее, убытков никаких не было. Если за истреблением мельницы Овсянников ничего в будущем не ожидал, на долгосрочный контракт не рассчитывал, то ему предстояло в оставшиеся до срока последние два года ставить хлеб вместо ржи мукою. Это составляет громадный расчет в интересах Овсянникова. По поводу этих расчетов много было споров. Я приведу вам несколько соображений, в силу которых, мне кажется, нельзя не прийти к заключению, что гораздо выгоднее ставить хлеб в Петербурге мукою. Дело в том, что по сведениям, которые доставлены нам биржевым комитетом, оказывается, что колебание в разнице цен на рожь и муку весьма незначительно. Оказывается также, что если цены на рожь подвергаются колебаниям вследствие запроса за границу, то цены на муку всегда почти одни и те же; рожь то несколько дороже, то несколько дешевле муки. Рожь привозить гораздо труднее, потому что если она подмокнет, то дает ростки и в продажу уже не годится. Муку привозить легче; ее, кроме того, можно «сдабривать». Это такое же специальное выражение у подрядчиков, каким было в винном откупе выражение «рассиропливать», то есть разбавлять водку водою. Подмоченную муку смешивают с хорошей и ставят за хорошую. Кроме того, из переписки Овсянникова с приказчиками вы прямо усматриваете, что до пожара он покупал рожь и муку по одной цене. Если вы примете в соображение, что перемол зерна обходился Овсянникову от 50 до 60 копеек с куля, что после пожара он ставил хлеб мукою с Волги, что за последние два года, по показанию окружного интенданта, предстояло поставить до 400 тысяч кулей муки, то с истреблением мельницы Овсянников выигрывал полтинник на куль, следовательно, 400 тысяч полтинников, или 200 тысяч рублей, а потому, если он и потерял 14 тысяч кулей, то ущерб от пожара вполне вознаграждался. В сущности, тут убытка никакого не было, потому что 14 тысяч кулей Овсянников казне пожертвовал, и в этом-то именно пожертвовании я и вижу тот образ мыслей, который объясним лишь в связи с фактом поджога. Когда окружной интендант Скворцов приехал на пожар и увидел там помощника градоначальника, сообщившего ему о поджоге, то Овсянников с пожара исчез. Овсянников рассказывал здесь нам, как он следовал по пятам за генералом Козловым, как с опасностью жизни он пролезал в машинное отделение, причем ему пожарная команда кричала: «Господин, опасно!» Я очень сожалею, что защита не попыталась подтвердить этого факта спросом пожарной команды. Свидетель же Козлов этого факта самоотвержения не подтвердил; он указал только, что к нему обращался кто-то из подсудимых, Овсянников или Левтеев, с просьбою отстоять машинное отделение, но тогда уже, когда ничего, конечно, кроме машинного отделения, не оставалось. Итак, как окружной интендант Скворцов приехал на пожар, Овсянников исчез. А Скворцова интересовал вопрос о том, сколько сгорело муки. Левтеев сказал Скворцову, что она застрахована. Тем не менее весьма понятно было беспокойство генерала Скворцова. Он потребовал справки по страховым квитанциям, но эти квитанции уходят из интендантского управления. Я не могу сказать, чтобы они были украдены; из деликатности я говорю, что они уходят, и это представляется особенно странным, потому что в настоящем деле вообще весьма много чудес. Вода уходит из бака, когда она нужна; вода приходит в котлы, когда она не нужна... Страховые квитанции уходят потому, что собственно в них не значилось страхования в деревянных магазинах, хотя в силу контракта страхование в магазинах было уже для Овсянникова обязательно. Надо притом принять в соображение отношения Овсянникова к интендантству. Генерал Скворцов относился с некоторым подозрением к деятельности Овсянникова по подрядам. Он подозревал продажу казенной муки с судов; в предупреждение сбыта дурной муки вынужден был накладывать на кули Овсянникова ярлыки с надписью: «В войско не отпускать». Генерал Скворцов объяснил, что если бы в магазинах было 300–400 кулей муки излишней, собственной Овсянникова, то не имел бы ничего против этого, но когда мука эта складывалась рядом с казенной, то представлялась опасность, что мука эта низового помола пойдет вместо той, которая перемолота на паровой мельнице. На вопрос, каким образом охранялись магазины, генерал Скворцов объяснил, что они были в ведении Овсянникова, что смотрители не могли целый день быть при магазинах. Наконец, вы сами слышали, как смотрители за магазинами смотрели. Нельзя никаким образом отрицать того, что подозрение окружного интенданта имело свое основание. Таким образом, отношения Овсянникова к интендантству были натянуты, а с пожаром генерал Скворцов должен был неминуемо обнаружить, что Овсянников нарушил и самый существенный пункт контракта, ибо не страховал хлеба в деревянных магазинах. Присоедините к этому еще убыток на 14 тысяч кулей муки, убыток, который падал на счет казны, и вам сделается понятным, почему все эти обстоятельства, вместе взятые, вызвали подсудимого Овсянникова на пожертвование. Пожертвование необходимо было главным образом потому, что он имел в виду надежды на предстоявший с 1876 года долгосрочный подряд, что зависело от усмотрения интенданта. Пожертвование было сделано, и нельзя сказать, чтобы оно было убыточно в таком размере, как представлял это Овсянников. Во-первых, на мельнице 14 тысяч кулей муки и не было ко дню пожара. Судя по показаниям свидетелей, по книге Морозова, по протоколу экспертизы, там было до восьми тысяч кулей. Казна платила 8 рублей 31 копейку и, конечно, не во столько же мука обходилась Овсянникову. Разницу надо сбросить с убытка. Горелой муки с мельницы продано после пожара до 2567 кулей, и продавалась она по обыкновенной цене. Купец Шушин телеграфировал тогда Овсянникову: «Более горелой муки с маслом не приму». Таким образом, и самое пожертвование раскладывалось на покупателей.

Я должен бы был представить вам расчеты по ущербу от сгоревших рогож, кулья и мешков, но затрудняюсь свести эти расчеты. По книгам Овсянникова цена этому материалу обозначена от 7 до 12 копеек. Из инструкции интендантства видно, что кулье переходило Овсянникову от казны еще дешевле, а эксперты, чистопольские купцы, вызванные защитой, показали, что цена этому материалу доходила даже до 25 копеек. Во всяком случае, господа присяжные заседатели, убытки от пожара, даже и при пожертвовании 14 тысяч кулей, представляются только кажущимися, если вы признаете правильным тот представленный мною расчет, который указывает на очевидную выгоду от поставки хлеба вместо ржи мукою.

Определив разницу в интересах Кокорева и Овсянникова к мельнице, необходимо определить свойство их взаимных отношений, возникших из спора по поводу мельницы. Защита указывала в своих вопросах на то обстоятельство, что даже после пожара Кокорев был посредником между Овсянниковым и Утиным в покупке дома, что должно как бы свидетельствовать об отсутствии враждебных между ними отношений. Мне казалось бы, что лучшим опровержением такому предположению может служить то, что Кокорев и Овсянников сидят теперь на противоположных друг от друга концах; Овсянников оправдывает себя от обвинения в поджоге, Кокорев же имеет в виду доказывать, что мельница истреблена Овсянниковым. Затем, вообще люди, обладающие большим практическим тактом, и в особенности люди, занятые постоянно крупными финансовыми оборотами, никогда не увлекаются личными отношениями в ущерб дела до внешних проявлений озлобления. Кокорев с улыбкой на устах отбирает у Овсянникова мельницу, Овсянников с улыбкой на устах объявляет Кокореву после пожара, что на мельнице «блины пекли». Незадолго до пожара морское министерство отказало Овсянникову в ходатайстве на подряд. Мельница была отвоевана Кокоревым, а из показания окружного интенданта Скворцова видно, что право собственности на мельницу давало преимущество конкуренции на предстоявший долгосрочный подряд. В 1876 году Овсянникову предстояло удалиться с мельницы, а между тем за четыре года подряда он заплатил 750 тысяч рублей. Вот в каком положении находился Овсянников с переходом мельницы к Кокореву, и вот как объясняется то заявление, в котором Овсянников изъявляет интендантству готовность построить новую мельницу. Казалось бы, обвинение должно вам представить в цифрах определение того, что такое этот долгосрочный подряд. Но вам уже известно, до каких размеров простирался ежегодно наряд на поставку ржи, овса, муки. Казна ежегодно платила за поставляемый провиант до трех миллионов рублей. В бумагах, отобранных при обыске у Овсянникова, есть, между прочим, литературные статьи по поводу того, что такое долгосрочный контракт. Какой-то литератор доказывает, в какой степени подряд этот выгоден для казны и разорителен для подрядчика. Мне кажется, что вопрос разрешается весьма просто. Какой купец откажется от предложения поставлять ежегодно на три миллиона товара? Долгосрочный контракт с казною на поставку провианта — это один из тех контрактов, которые принято в коммерческом быту подписывать золотыми перьями.

Овсянников «с материнской колыбели» шел по широкой дороге к хлебному рынку, поддерживаясь крупными интендантскими подрядами. Он действительно пришел к обладанию этим рынком, но в семидесятилетнем возрасте приходилось отказаться от обладания рынком, отказаться от карьеры, от стремлений к казенным подрядам, тогда как стремления эти составляли задачу всей жизни. Это было очень тяжело... И вот каким образом я объясняю себе поджог мельницы.

Позвольте мне, господа присяжные заседатели, представить вам вкратце выводы из всего того, что мною сказано. Я говорю, что свидетели, удостоверяющие о признаках дыма накануне пожара из дымовой трубы, свидетельствуют ложно, что факт поджога налицо, что распоряжения Левтеева относительно выпуска воды из бака представляют собою приготовительные меры к поджогу, что поджог был в интересах Овсянникова; что благодаря лишь поджогу он имел возможность рассчитывать на будущий долгосрочный подряд, потому что трудно было бы ожидать, чтобы кто-либо другой мог конкурировать с Овсянниковым в предложении интендантству устроить новую мельницу. Если пожар тушить было нечем, то тушить его было и некому. Мельница охранялась, как вы можете вывести заключение из судебного следствия, сторожем Рудометовым. Положение сторожа Рудометова в деле крайне щекотливое. Не мне приходится его обвинять, а ему перед вами — оправдываться. Он изменил уже одно показание, которое дал на предварительном следствии. Здесь он объясняет, что не был на карауле во дворе, что оставался в квартире. Сначала я не мог себе объяснить причины такого изменения показания, но затем, когда явился свидетель Валдаев, когда оказалось, что труха при сгорании дает сильный запах гари наподобие горящего торфа или леса, то я понял, почему Рудометов должен был уйти со двора в квартиру. Невозможно было бы оставаться во дворе и не заметить в зерносушильне тления трухи, если пожар шел из трубы. Вообще, положение человека, который дает два показания перед судом общественной совести, крайне щекотливо. Одно из показаний непременно должно быть ложно.

Быть может, первое показание дано было под впечатлением испуга на предварительном следствии. Но дело в том, что показание, данное Рудометовым здесь на суде, несомненно ложно, потому что не подтверждается свидетельскими показаниями. Рудометов показывает вам, что разбудил его Кильпио, что он остановил Кильпио и пошел сам будить приказчиков. Свидетель Кильпио это отрицает. Рудометов указывает на то, что Морозов и Валдаев посылали Шишлакова из своей комнаты с извещением к Овсянникову и Левтееву о пожаре, что был разговор о том, есть ли у Шишлакова деньги на извозчика. Все эти лица опровергли показание Рудометова. Рудометов показал, что у него был разговор с швейцаром в десятом часу вечера и что он приглашал швейцара Семёнова для обхода мельницы. Но и это показание опровергнуто свидетелем Семёновым. Затем, вы видите, господа присяжные заседатели, что Рудометов даже не разбудил своей жены. Его жена в беспамятстве сведена была с лестницы дворником. Я допускаю первое впечатление испуга, но полагаю, что за этим первым впечатлением овладевает чувство самосохранения — инстинкт, наиболее развитый как в человеке, так и в животных. Следовательно, прежде чем броситься к веялочной трубе, ему предстояло спасти своего ребенка. Между тем он ставит свою жену и ребенка в такое положение, что они сами должны были вытаскивать громоздкие вещи. Я ограничиваюсь этими краткими указаниями на лживость показаний Рудометова и затем предоставляю вам самим разрешить, каково его положение в деле. Если вы признаете, что распоряжения Левтеева клонились к поджогу, если вы признаете, что поджог был в интересах Овсянникова, то придете к заключению, что фактическим виновником в деле поджога мог быть один только Рудометов. К этому заключению я прихожу по соображении тех условий, в которые был поставлен Рудометов на мельнице. Как вы слышали, Рудометова встречают во дворе и на лестнице, но никто не знает, где он сторожил, откуда и куда идет; никто за ним не наблюдал; напротив, он наблюдал за дворниками. Это человек, которому вверяется охранение здания мельницы в продолжение всей ночи, человек, которого служащие рисковали встретить в любом помещении мельницы. Я полагаю, трудно допустить, чтоб кто-нибудь из них рискнул на поджог, не войдя в соглашение с Рудометовым. Если вы примете во внимание отношения, существовавшие между Левтеевым и Рудометовым, вы придете к тому заключению, что из всех служащих на мельнице Левтеев с бóльшим основанием, с бóльшею прочностью мог вверить тайну преступного замысла сторожу Рудометову. Вот всё, что я вам скажу относительно положения подсудимого Рудометова в настоящем деле. Ваше дело, господа присяжные заседатели, вывести заключение о свойстве его виновности. В интересах его не было никаких финансовых соображений; он был орудием чужих интересов. Следовательно, и самый вопрос о виновности разрешается на простом сопоставлении свидетельских показаний. Вы заканчиваете вашу сессию, вам приходилось решать дел много не сложных; дело по отношению к Рудометову не представляется сложным.

Я заканчиваю обвинение. Задачи правосудия бывают иногда весьма сложны и трудны. Но если настоящее дело представляется задачею, то, по моему мнению, задачею весьма разрешимою. Во всякой математической задаче представляется обыкновенно ряд внешних условий, из сопоставления которых надо вывести условия внутренние, соединяющие причинною связью все внешние условия, задачею поставленные. Простое механическое сопоставление внешних условий, без соображения с внутренним причинным, никогда не приведет к разрешению задачи. Прошу вас воспользоваться таким приемом анализа. Если вы будете пытаться разрешить те основания, которыми руководствовались Фейгин, Овсянников и Кокорев в сделке, если вы будете пытаться приложить к их расчетам общежитейские взгляды на добрую гражданскую сделку, то труд ваш будет напрасен. Представьте себе всю эту сделку в смысле погони за наживой на счет солдатского пайка — дело совершенно выяснится. Если вы допустите, что ложь в бухгалтерии Морозова объяснима небрежностью, то вы зададите себе вопрос, каким образом небрежность в счетах систематически вела к прибыли в карман Овсянникова? Если вы отнесете распоряжения Левтеева к небрежности, беспорядочности, то вместе с тем натолкнетесь на вопрос, почему по мере того, как на мельнице возрастал мусор, Овсянников увеличивал Левтееву жалованье? Если вы будете пытаться объяснить себе пожар случайностью, вы встретитесь с двумя огнями в двух противоположных концах здания, не имеющих никакого один с другим сообщения. Попробуйте приложить поджог к объяснению причин пожара — все внешние условия сами сложатся в непрерывную цепь причин с последствиями. Я понимаю, что задача ваша гораздо труднее той задачи, которая лежит на сторонах: это такого рода дело, в котором стороны не имеют возможности заявлять о своих правах на доверие к их убеждению.

Вы судите тяжкое преступление. Но когда мы судим об относительной тяжести преступления, то необходимо иметь в виду самое свойство преступного намерения подсудимого. Я нахожу, что настоящее преступление с точки зрения подсудимых Овсянникова и Левтеева не представляется вовсе в такой степени тяжким, каким оно представляется с точки зрения общественного интереса. Что такое поджег подсудимый Овсянников? Он поджег мельницу, но предлагает ее выстроить вновь со всевозможными усовершенствованиями. Защита указывает вам на то, что в мельнице жил брат жены Овсянникова; мне кажется, она с большим правом могла бы указать на то, что брат жены Овсянникова мерзнул от холода вследствие распоряжений Левтеева. Поджог не был сопряжен с посягательством на безопасность людей, проживающих на мельнице. Поджигатель знал, где огонь начнется, откуда и куда огонь пойдет; он знал, что в жилые помещения огонь не проникнет ранее, чем люди не спасутся; имущество же их невелико.

Если преступление это сопряжено с вредом казенному интересу, так как мельница устроена была для солдата, для воспособления его скудному пайку, то эта точка зрения непонятна Овсянникову, и лучшим ручательством того служит приказ военного министерства, в силу которого он был уже устранен от участия в подрядах. Правительству весьма трудно проводить хорошие стремления через низшие органы и предупреждать их неподкупность. Но оно могло надеяться, что человек, гордящийся своими пожертвованиями, не приложит руки к подкупу. Оно могло надеяться, что коммерческий военный агент будет солидарен с общественными интересами дела.

За мною будут следовать речи гражданских истцов, но главного потерпевшего здесь нет. Он даже и не знает, что его скудный паек может служить средством к эксплуатации для миллионера. Этого потерпевшего вы не забудете!

* * *

На разрешение присяжных заседателей были поставлены вопросы о виновности Овсянникова и Левтеева в том, что они склонили другое лицо к совершению поджога, а Рудометова — в том, что по убеждению других лиц он совершил поджог. Через час с четвертью после начала совещания присяжные заседатели признали всех подсудимых виновными, а Левтеева и Рудометова, кроме того, — заслуживающими снисхождения.

Овсянников был лишён всех прав состояния и, за старостью, взамен каторжных работ сослан в Сибирь на поселение в отдалённейших местах; Левтеев и Рудометов по лишении всех прав состояния были приговорены к каторжным работам в крепостях на девять и восемь лет соответственно. В удовлетворение гражданского иска Кокорева с Овсянникова было взыскано 700 тысяч рублей.

В Сенате по кассации осуждённых дело рассматривалось дважды (к защитникам Овсянникова уже в Сенате присоединился А. В. Лохвицкий).

Два дня основных слушаний, 24 и 27 марта 1876 года, окончились подтверждением в целом законности состоявшегося вердикта присяжных заседателей в многостраничном решении (№ 1876/97). Сенат отклонил доводы о нарушениях при производстве предварительного следствия и утверждении обвинительного акта судебною палатою. Нарушения, якобы усмотренные защитой в ходе судебного разбирательства, были крайне несущественны, и все были сочтены Сенатом как не имевшие места. Равно Сенат отклонил доводы осуждённых о неправильной юридической оценке их действий, кроме одного достаточно казуистического аргумента. На этой основе вердикт присяжных заседателей был подтверждён, однако дело было возвращено в окружной суд для назначения нового наказания Левтееву и Рудометову.

Новый приговор был утверждён Сенатом 14 октября 1876 года (решение № 1876/217).

Процесс Овсянникова породил не оправдавшийся на деле афоризм, изначально возникший в немецкой печати, который в разных версиях звучит как примерно: «Двенадцатикратный (zwölffache) миллионер Овсянников вышел из суда оправданным одиннадцатикратным (elffache) миллионером».

Сосланный в Сибирь, Овсянников через некоторое время добился разрешения на возвращение в европейскую часть России и поселился в Царском Селе.

Здание мельницы частично сохранилось до сегодняшнего дня (наружный каркас стен).

Само дело Овсянникова не сохранилось, однако в производстве прокурора Санкт-Петербургского окружного суда есть несколько ходатайств Овсянникова, поданных им из предварительного заключения (Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга. Фонд 487. Опись 1. Дело 2969).

Дело также подробно освещалось в печати, например:

Шрейер Ю. О. Овсянниковское дело: Двенадцать дней в суде: Отчет, сост. в зале суда Ю. О. Шрейером: с прил. рис., изображающего подсудимых, их защитников и гражд. истцов. СПб.: тип. Ретгера и Шнейдера, 1875.

Судебный вестник, 1875 год, с 26 ноября, № 255, по 17 декабря, № 272.

Этому же делу посвятил свои воспоминания А. Ф. Кони:

Дело Овсянникова // Кони А. Ф. На жизненном пути. Том первый. Из записок судебного деятеля. М.: тип. И. Д. Сытина, 1914.

Фёдор Никифорович
ПЛЕВАКО
(1842–1908)

Фёдор Никифорович Плевако не нуждается в представлении и биографическом очерке. Нельзя сказать, чтобы он был лучшим судебным оратором своего времени, но что он был одним из самых-самых лучших, утверждать можно уверенно. (А. Ф. Кони писал, что в Москве с самым началом судебной реформы выдвинулось два блестящих, совсем не похожих друг на друга оратора — Плевако и князь Урусов.)

Выпускник Императорского Московского университета, действительный статский советник, он всю свою жизнь посвятил карьере присяжного поверенного, выступив в сотнях процессов, включая многие из самых громких дел того времени. Однако с блеском его талант судебного оратора проявлялся не только в защите, но и в обвинении.

Б. Л. Гершун так вспоминал о его выступлении в качестве представителя гражданского истца: «Когда Плевако говорил, мне казалось, что... я беспомощно несусь в потоке, который несет меня против моей воли всё дальше, ломая моё сопротивление. Я не соглашался с Плевако, но, увлечённый силою его слова, чувствовал, что моё внутреннее отрицание его доводов слабеет, что я потерял волю и, если бы я был присяжным заседателем, я бы немедленно вынес обвинительный приговор. Речь Плевако подымалась до высшего пафоса, я не мог бы привести ни тогда, ни сейчас её содержания, я помню только яркие цитаты из Священного писания, сравнения из римской истории. Огненная лавина неслась, сжигая и уничтожая всё на своем пути. Только тогда я понял, чтó есть сила слова, и понял, почему Плевако пользуется всероссийской славой. Защитники... виновники разразившейся и пронёсшейся бури, сидели бледные и растерянные. ...Всем обвиняемым, кроме Зеленко, был вынесен обвинительный приговор, и, как я потом случайно узнал, исключительно под влиянием речи Плевако, устранившей все сомнения присяжных заседателей. Ни до того, ни после того я речи такой сокрушительной силы не слышал».

Приводимые далее две речи — лучшее подтверждение этих слов.

Ф. Н. Плевако

Источник: Кони А. Ф. Отцы и дети судебной реформы: к пятидесятилетию судеб. уставов. 1864 — 20 ноября 1914. М., 1914

ДЕЛО ИГУМЕНЬИ МИТРОФАНИИ

Дело игуменьи Митрофании, начальницы Московской епархиальной Владычне-Покровской общины сестёр милосердия и Серпуховского Владычного монастыря (в миру — представительницы высшей знати, урождённой баронессы Прасковьи Григорьевны Розен), стало одним из самых громких дел первых лет нового суда и даже в какой-то степени его триумфом, когда ничто не смогло отвратить от наказания, казалось бы, неприкосновенную — и по происхождению, и в монашестве — особу.

Дело игуменьи Митрофании охватывало три самостоятельных эпизода, Медынцевой, Солодовникова и Лебедева.

В эпизоде Медынцевой игуменья Митрофания обвинялась в составлении подложных векселей от имени Прасковьи Медынцевой, обладавшей солидным капиталом, превышавшим 350 тысяч рублей. Последняя, состоя под опекой вследствие пристрастия к алкоголю и расточительного образа жизни и желая от неё избавиться, обратилась к игуменье Митрофании. Та полностью подчинила её своей воле, поселила у себя, изолировала от прежнего круга общения и заставила якобы для снятия опеки подписать несколько чистых листов бумаги, на которых впоследствии были учинены вексельные надписи «задними числами», т. е. датами, когда опеки ещё не было. Предполагалось, что всего от имени Медынцевой было составлено долговых обязательств на общую сумму в 300 тысяч рублей.

К делу было приложено 16 векселей на общую сумму 237 тысяч рублей; некоторые из них были пущены в торговый оборот и попали, в частности, к потом умершему купцу Сушкину. Тексты на векселях были написаны, по мнению экспертов, рукой игуменьи Митрофании.

По этому эпизоду к суду были привлечены, кроме игуменьи, купец П. В. Макаров как опекун Медынцевой, купцы А. П. Махалин и Я. Г. Красных и зубной врач Л. Д. Трахтенберг — как соучастники преступления.

В эпизоде Солодовникова в 1873 году стали всплывать в обороте векселя от имени ранее умершего Михаила Солодовникова, выданные на имя купца Махалина; всего было обнаружено 62 векселя на сумму 303 тысячи рублей. (Сам Солодовников принадлежал к скопческой ереси и за несколько месяцев до смерти был арестован в связи с этим обвинением.) Кроме векселей, было обнаружено множество писем, расписок, обязательств и т. п. якобы от имени Солодовникова (общая сумма подложных обязательств превысила 1,5 миллиона рублей). Подписи на всех документах экспертами были признаны подложными и обозначены как грубая подделка под руку покойного Солодовникова. В одном из своих показаний игуменья призналась, что векселя писаны ею, однако утверждала, что подписаны они Солодовниковым.

Против игуменьи Митрофании свидетельствовало и то обстоятельство, что, вопреки её утверждениям о подлинности векселей, они сбывались ею, если можно так выразиться, на «сером рынке» со значительным дисконтом.

В этом эпизоде игуменья привлекалась к ответственности вместе с Махалиным.

В эпизоде Лебедева обнаружились несколько подложных векселей этого купца на сумму 16 тысяч рублей. Игуменья Митрофания попыталась объяснить их происхождение тем, что жертвователи давали ей пустые, подписанные ими бланки векселей, — что якобы сделал и Лебедев, — однако экспертиза установила, что векселя подписывались не его рукой. По этому эпизоду обвинялась только игуменья Митрофания.

Дело в отношении игуменьи началось в конце января или начале февраля 1877 года, когда А. Ф. Кони как прокурору окружного суда купец Лебедев принёс лично жалобу на неё, обвиняя в подлоге векселей. Подложность эта оказалась очевидною, и игуменья была вызвана для допроса в Санкт-Петербург из Москвы. После того, как в деле обнаружились ещё эпизоды Медынцевой и Солодовникова, оно было перенесено в Москву для следствия и последующего суда.

На предварительном следствии игуменья Митрофания по всем эпизодам давала крайне противоречивые показания. Большой удачей для следствия стала перехваченная переписка игуменьи из-под ареста с близкими ей людьми, в которой она инструктировала их, какие показания по делу им следует давать.

Дело слушалось в Московском окружном суде с участием присяжных заседателей 5–19 октября 1874 года. Председательствовал председатель окружного суда П. А. Дейер, обвиняли прокурор окружного суда К. Н. Жуков и товарищ прокурора А. Д. Смирнов. Защитниками обвиняемых и представителями гражданских истцов стал практически весь цвет адвокатуры того времени: гражданский иск от купца Лебедева поддерживал А. В. Лохвицкий, от Солодовникова и Медынцевой — Ф. Н. Плевако, от малолетних Солодовниковых — М. Ф. Громницкий. Игуменью Митрофанию защищали присяжные поверенные С. В. Щелкан и С. С. Шайкевич; защитниками других подсудимых стали Л. Г. Харитонов, В. М. Пржевальский, В. А. Кейкуатов, А. С. Френкель.

Речь Ф. Н. Плевако дошла с купюрами, которые в приводимом далее тексте помечены [квадратными скобками].

* * *

Господа судьи и господа присяжные заседатели!

Пришло время свести счеты игуменьи Митрофании по делам ея с Солодовниковым и Медынцевой, за которых я пришел ходатайствовать на суде. Пришло время решить: клевета врагов или темнота собственных поступков привели игуменью и весь этот штат на скамью подсудимых.

Десятидневное, доказанное вашими вопросами внимание к делу обязывает меня щадить ваше время, и вы позволите мне прямо вступить в средину этого дела, прямо заняться решением существенного вопроса процесса.

Хороши ли документы, написанные от имени Медынцевой? Взяты ли они задними числами, когда она еще не была под опекой? Выманены ли путем обмана и пущены в свет с целью разорить ее?

На этот вопрос нет возражения.

Особенность процесса Медынцевой в том и состоит, что подсудимые не отвергают обмана, только стараются свалить зло с одной головы на другую.

От хорошей вещи, от честного дела никто не отказывается: хорошую вещь не прочь иметь и тот, кому она не принадлежит. А здесь мы видим не то: всякий чуждается этих векселей!

Спрашиваем Трахтенберга: «Ваши эти векселя?» — «Нет, нет, это матушка мне их дала...» Спрашиваем Красных: «А на ваше имя писанные — ваши?» — «Нет, мне матушка велела написать, я написал и ей отдал...» Макаров тоже отмахивается рукой в ея сторону, а игуменья, в свою очередь, валит вину на Макарова, Трахтенберга и Толбузина...

Есть векселя, писанные на подрядчиков общины и на монахинь, но и те в один голос отвечают, что с Медынцевой векселей не брали, дел не имели и что до опеки — она была им неизвестна.

Казалось бы, при таком порядке вещей следствие должно было остановиться на тех, на чьи имена писаны векселя. Но, к чести правосудия, оно не остановилось на внешности, на орудиях преступления — оно проникло вглубь, отыскало действительных виновников, отыскало душу преступления и предложило труды свои вашему вниманию.

Следствие доказало вам, что было время, когда Медынцева, отданная под опеку, жила у игуменьи Митрофании и подчинялась ея влиянию.

Защита не оспаривает подобной черты характера Медынцевой и в течение этих дней очень часто обращала внимание на то, что и сейчас Медынцева подчиняется слепо влиянию тех, кто ее окружает и кому она верит.

Медынцева была такою и тогда, и игуменья имела все средства взять с нея бланки.

Но когда они взяты?

Обвинение предполагает, что это случилось в квартире Трахтенберга, когда взяты были с нея подписи на продолговатых белых бумажках.

Я не стану поддерживать этого положения. Медынцева, с полною откровенностью показывавшая о деле, чтó она помнит, рассказала, что всегда и везде беспрекословно подписывала всё, что ей приказывала игуменья; но, рассказывая, что она помнит, она сочла долгом не утверждать того, что эти белые бумажки были векселя.

Не уловив момента, когда были взяты бланки, обвинение и потерпевшая сторона ничего от этого не теряют. В дальнейшей судьбе векселей, в пользовании ими и способе их обращения, выясняются люди, кому эти векселя были надобны, и средства, какими они пользовались при этом.

У нас — факт, что текст векселей в большинстве написан измененною рукой игуменьи, в чем она здесь созналась, хотя и отрицала это на следствии; факт, что они написаны на имя ея послушниц, на имя ея подрядчиков и ея спутников в делах — Махалина, Трахтенберга.

Каким же образом могло случиться, что обманывали Медынцеву Трахтенберг и Толбузин с Макаровым, а на векселях появлялись не отвергаемые ея послушницами безоборотные бланки и собственноручные тексты игуменьи?

Игуменья говорит, что тексты и бланки были заранее написаны для дел Смирновых, что эти тексты и бланки исчезли и ими злоупотребили ея бывшие друзья и ближние.

Неправдоподобное объяснение!

По делу Лебедева игуменья говорила другое — что она, напротив, любительница, на случай нужды, брать с купцов бланки без текста, а здесь уверяла, что у ней заранее заготовляются, на случай надобности, тексты без подписей.

Затем — есть правда или нет ея в объяснениях игуменьи о похищении бланков, но написанные задним числом и выманенные у Медынцевой подписи на векселях в начале 1873 года все собираются в руках игуменьи. Это — время сушкинской сделки. Она очень характерна. В ней мы увидим всех действующих лиц этой обирающей Медынцеву компании и единодушную их работу для этой цели.

Из слов Ушакова вы знаете, что на 150 тысяч рублей векселей Медынцевой он свез к Сушкину. Сушкин не изумлялся, не сомневался: от игуменьи он уже знал о товаре, ему предложенном. За векселя он заплатил полтину за рубль, заплатил товаром, который ценил втридорога; и свидетели обвинения, и свидетели защиты единогласно свидетельствуют о чудовищном барыше, о ростовщической жестокости Сушкина, который захотел попользоваться 150 тысячами рублей Медынцевой, заплатив за это много-много по 30 или 35 копеек за рубль.

Куда же пошли вырученные деньги?

В общину и к Макарову.

Из чего состояли векселя?

Из векселей руки Митрофании и прибавленного десятого векселя, писанного на имя Яненко, свояченицы Макарова. Эта Яненко признает, что она писала его по просьбе Макарова. Прежде она говорила, что подпись Медынцевой уже была; на суде она отступила от прежнего показания: она сказала, что, когда текст был написан, подписи не было.

Мы не верим этому: это показание подделывается под объяснение Макарова, на суде утверждавшего, что этот вексель без подписи он вручил игуменье, а та уже добыла подпись Медынцевой. Мне кажется до очевидности ясным, что Макаров был владельцем этого векселя, что он просил Яненко, как она и показала на следствии, вписать текст.

Зачем же он попал к нему?

Да недаром же Макаров, опекун Медынцевой, помогал игуменье и Сушкину обобрать Медынцеву!

Что за бескорыстное служение злу!..

И вот вексель на имя Яненко и часть денег, уплаченных Ушаковым Макарову и Порохонцеву, обличают Макарова. Нет сомнения, что бланк Медынцевой есть дар, предложенный Макарову за содействие при сбыте векселей опекаемой.

И поработал Макаров!

В опекунских бумагах мы читаем: запрос Сушкина опеке о достоинстве векселей Медынцевой; такой же запрос опекуна — Медынцевой, и ея покорное признание, что эти векселя действительны и писаны в 1869 и 1870 годах, до опеки.

А ведь о том, что эти векселя дурны и эта подписка Медынцевой не верна, никто не спорит.

К чему же было лгать себе во вред Медынцевой?

Подписка эта могла быть взята или принуждением, или на заранее подписанном бланке, данном Макарову. Но Медынцева не обвиняет Макарова в принуждении и взятии бланков; следовательно, этим материалом его ссудила та личность, которая владела такими бумагами, а личность эта — игуменья, по свидетельству ряда лиц, здесь допрошенных.

Этим работа не кончилась.

Домашние подтверждения недостаточны для Сушкина, и Макаров задумал взять с Медынцевой подтверждение нотариальное, чтобы ни время, ни место взятия бумаги не подлежали сомнению.

Является к Медынцевой нотариус Подковщиков и берет заявление. Макаров сидит уже у Медынцевой и дает ей совет подписать заявление, обнадеживая ее ничтожностью этой бумаги. Никого другого, кто бы, по-видимому, от игуменьи дожидался этой бумаги, нотариус не видал. Кто же, как не Макаров, брал эту бумагу?

А в это время не дремлет и игуменья. Обеспеченная первым завещанием Медынцевой, совершенным у нотариуса Рукавишникова в пользу общины, игуменья заменяет это завещание другим. Медынцева едет в Серпухов и при участии священников Владычного монастыря в качестве свидетелей совершает завещание, где специально подтверждает свои до опеки данные долги, долги, которых, по общему сознанию всех, не существует.

Не Медынцевой нужна была эта ложь, а тем, кого это касалось. Что завещание есть дело игуменьи — это несомненно: оно у ней и хранилось до сих пор. Что этим завещанием укреплялись интересы Сушкина — ясно; что с этою целью оно писалось — несомненно. Значит, в Серпухове хлопотали о Сушкине и интересовались им.

Получив эти векселя, Сушкин хорошо понимал, что они — низкой пробы.

Как же поправить дело?

Придумано недурно: Сушкин, старожил московский, хорошо знающий, что Медынцева живет в Москве, знающий это от ея опекунов, с которыми вел переговоры до покупки векселей, вдруг усылает векселя для взыскания в Курск, Орел и Тамбов. Переезжая из города в город, его услужливый поверенный заявляет, что Сушкину неизвестно местожительство Медынцевой, и вызывает ее чрез «Сенатские Ведомости». Кто из граждан читает эту газету? Никто. Пройдет срок, и вот по закону суды постановят заочное решение, оно войдет в законную силу. Сушкину выдадут исполнительные листы, с которыми уже спорить нельзя, и деньги отдать придется.

Но, к счастию, в лице опекуна Гатцука и поверенного Иванова Медынцева встретила защиту. Было доведено до сведения властей о подковщиковской бумаге и приняты законные меры к уничтожению вредных последствий.

Тогда пошла иная работа, направленная к тому, чтоб устранить вредных людей, а вредные люди — те, кто мешает обобрать Медынцеву. Вы знаете, что старались сместить Гатцука: именем Медынцевой, без ея воли, уничтожают в «Полицейских Ведомостях» доверенность, данную Иванову.

«За что же вы лишаете меня полномочия? Не я ли спас вас от разорения, задуманного Макаровым?» — спрашивал он доверительницу.

Она изумлена. Она этого не делала.

Тогда делается в газетах новая публикация, и обнаруживается ложь первой.

Что же делает Макаров? Он спешит заявить, что первая публикация была искажена, что типография ошиблась. Публикация эта делается от имени типографии — вроде извещения об опечатке.

Но кто не видывал, кто не читывал «Полицейские Ведомости»? Скажите мне, случалось ли вам встретить редакторские поправки в этой газете?

Не запомню такого случая.

Поэтому та особая щепетильность, с какою исправляется первая публикация Медынцевой, не есть ли дело Макарова, который увидал, что он нарвался в этом деле?

Я думаю, что дело Сушкина — общее дело игуменьи и Макарова...

Векселя на имя Красных носят тот же след работы игуменьи и Макарова. Красных признался, что игуменья упросила его написать текст, указывая на благо общины; игуменья факта не отвергает. А по передаче этих векселей какой-то госпоже Тицнер, по словам того же чистосердечно сознающегося Красных, ведь уж не игуменья, а Макаров потребовал расписки о продаже векселей и получении расчета.

Кроме Тицнер, оказались векселя еще на имя несуществующего лица, Карпова. От Карпова они переходят к какому-то Мейергейму.

Где этот Мейергейм? Кто он?

Этого, как и личности Тицнер, мы не могли узнать.

Вообще, кроме Сушкина, характер которого и жадность к наживе мы достаточно изучили и которого смерть освободила от ответственности, прочие владельцы куда-то скрылись, куда-то бежали... Темные люди... Они охотно вступили в темное дело и скрылись от опасности, выдав одну игуменью, рассчитывая, не спасет ли ее сан и положение, не удастся ли ей каким-нибудь способом обмануть правосудие и выйти чистою.

А если это совершится?

О! Тогда выползут они из своих нор и, осмеивая слабость правосудия, начнут рвать в куски чужое добро и уже не спрячутся, а гласно будут заявлять свое местожительство, может быть, придадут ему блеск и роскошь на добытые средства...

Но довольно об этом. Темное происхождение и ничтожность добытых обманом векселей явны, явно и участие подсудимых. Оно вызвало со стороны сиротского суда преследование. К нему присоединилась Медынцева. Началась борьба.

И какие же средства для этой борьбы затеяла игуменья?

Игуменья подрывает значение следствия тем, что поданная Медынцевой жалоба писана не ею, а мною, а ею подписана.

Да, это так. Но что же из этого?

Разве просьбы, подаваемые суду, пишутся теми, кто подписывался? Разве вы, являясь к вашему поверенному или знающему законы человеку, заставляете его под вашу диктовку писать нужные бумаги? Вы излагаете ваше желание, просьбу, обстоятельства, а знающий человек или адвокат дает отделку или форму бумаге.

И мне странно, что на это обращено внимание ваше не только подсудимыми, но и защитой игуменьи.

Разве в вашем портфеле, в вашей деятельности нет таких случаев? Разве вы стесняете себя способом выражения неразвитых просителей, заявляющих свои справедливые, но неловко выраженные просьбы?

Адвокат — не писарь: он обязан согласоваться с желанием, а не с развитием клиента.

Защита подрывает дело, указывает на нравственные недостатки таких свидетелей, каковы Толбузин и Ефимов, и ставит это в укор обвинению.

Да разве они — основа дела? Разве на них держится дело и наше требование?

С доверием к Толбузину мы не относимся: два года — приближенный игуменьи, два года — наперсник ея торгово-промышленных тайн, пособник ея в делах Медынцевой, мог ли он остаться добросовестною личностью? Он — улика, живое обличение игуменьи. Он — страшен нам, и опека ни минуты не сомневается в его вредном влиянии на Медынцеву.

Но на суд нельзя тянуть человека нехорошего, пока не уловят его в делах. А ведь Толбузин именно и стоит в таком положении...

Говорят, что ему и Трахтенбергу дан был вексель на шесть тысяч рублей от имени Медынцевой. Но ведь вексель этот нашелся не у него, а у игуменьи, и написан он на имя одного Трахтенберга. Он сознает, что расписку в шесть тысяч рублей игуменья просила его написать на его имя, но мы ее не могли найти.

Словом, пока Медынцева была в руках Макарова и игуменьи Митрофании, явилось на сотни тысяч векселей, а теперь, пока не оторваны еще от Медынцевой Ефимов и Толбузин, никаких обязательств не появляется.

А если эти люди, обойдя бдительность теперешней опеки, сумеют воспользоваться Медынцевой, то разве сегодня же закроется суд на Руси? Уйдете вы домой — на ваши места сядут другие; вот эта решетка и скамья подсудимых не уберутся; мы не устанем просить тех, кто займет ваши судейские места, о законности и правосудии.

Новая опека — опека энергичная. С передачей в руки ея дел Медынцевой судебная власть встретила поддержку и ни малейшего противодействия. Медынцева в первый раз спокойна и довольна ею.

Начинать же с Толбузина и Ефимова было бы бестактно. Это — маленькие и неопасные злодеи. Преследуя маленьких, мы даем дерзость большим, а справившись с большими, до маленьких дойти всегда успеем. Когда, войдя в кладовую, хозяин выгоняет тайно забравшихся крыс — и мыши разбегутся по норкам...

[Далее защитник разбирает показания инокинь и показаниям монахинь Магдалины и Зинаиды противополагает показание монахини Феодосии.]

Она сперва дала благоприятное для игуменьи показание, но затем, мучимая совестью, показала следователю, что она боялась депутата от духовного ведомства, оттого и говорила, что вексель Медынцевой она писала по приказанию игуменьи. Ея слова: «Я в монастырь пошла не для того, чтобы лгать!», ея слова: «Я под присягой лгать не могу!» — какой укор игуменье, какое обличающее тайну ея обители слово!..

От тех показаний, в которых есть всё, кроме правды, — как разнится свидетельское показание архимандрита Григория!

Вот свидетель — не из подвластных игуменьи Митрофании, свидетель, носящий на себе высокий сан монашества и долг священства. Глядите, как он держит себя на суде. Одно слово его за игуменью могло бы поколебать обвинение, но он дорожит правдой и поэтому ничего полезного не может сказать для обвиняемой.

Тою же правдой дорожит и выше его стоящий архипастырь, митрополит Иннокентий, письмо которого мы прочли вчера. Каждое слово, каждое выражение его знаменательны.

Вы помните, что игуменья, по словам владыки, два раза привозила к нему Медынцеву. «Раз она была одета, — говорит митрополит, — неприлично, крайне бедно; а другой раз — прилично».

Слышите: не успела еще сшить ей приличного платья, а везет уже к владыке. Зачем такая торопливость?

Ответ в том же письме.

«Игуменья, — продолжает архипастырь, — сказала, что Медынцева жертвует общине дома, что Медынцева подтвердила».

Вот зачем ее возила игуменья Митрофания. Не успела одеть, а берет уже с нея дом.

Заметьте еще, что у владыки эта словоохотливая женщина, которая здесь говорила так много о себе, о своей опеке, молчит и только подтверждает чужую речь — речь игуменьи.

Слышите ли вы в этом ту деятельность, которую мы и доказываем, — что игуменья держала Медынцеву в руках и заставляла ее только подтверждать ея слова, запрещая всякую от себя исходящую беседу, всякое проявление своей личной воли?

Вот когда началось дело с Николаем Медынцевым, когда он ценою дома в 125 тысяч рублей и обязательств на 50 тысяч рублей купил право говорить с матерью, игуменья действует иначе: Николая Медынцева она с собой не везет к владыке, а, по словам письма, только доносит о нем архипастырю. Обвиняемая знала, что он скажет, почему он решился на вынужденную жертву, и что архипастырь не похвалит затей игуменьи...

[Указав еще на несколько данных по делу против подсудимых, защитник так заключил свою речь по делу Медынцевой.]

Неприглядная картина рисуется перед нашими глазами, когда мы вспомним всё, что проделывалось с этою женщиной.

И кем проделывалось?!

Игуменья — душа этого дела; темные личности, вроде тех, кого она привела с собой на скамью, и тех, чьи имена так часто повторялись на суде, — Фриденсоны, Сушкины, Тицнеры, Мейергеймы, — ея друзья и сообщники сомнительных денежных сделок.

Инокини — векселедержательницы и бланкоподписательницы — и потом услужливые ея свидетельницы на суде. И какие, к стыду своему, свидетельницы!

Верь после этого внешности!

Путник, идущий мимо высоких стен Владычного монастыря, вверенного нравственному руководительству этой женщины, набожно крестится на золотые кресты храмов и думает, что идет мимо дома Божьего, — а в этом доме утренний звон подымал настоятельницу и ея слуг не на молитву, а на темные дела!

Вместо храма — биржа; вместо молящегося люда — аферисты и скупщики поддельных документов; вместо молитвы — упражнение в составлении вексельных текстов; вместо подвигов добра — приготовление к ложным показаниям — вот что скрывалось за стенами.

Стены монастырские в наших древних обителях скрывают от монаха мирские соблазны, а у игуменьи Митрофании — не то...

Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру было не видно дел, которые вы творите под покровом рясы и обители!..

Игуменья говорит: «Не для себя, для Бога я делала всё это!»

Я не знаю, для чего совершали это ограбление, но Богу таких жертв не надо. Каинова жертва не может быть Ему приятна; лепта добровольного приношения вдовицы Ему — лучше золота фарисейского.

Ей это известно лучше нас!

Так пусть же не прикрывается она этим, пусть кощунством не обморочивает умы. Пусть ея дела, во всей наготе своей, свидетельствуют на нее и на друзей ея!..

Солодовниковское дело — этот венец дел игуменьи, по выражению обвинительной власти, — имеет ту особенность, что подсудимой не на кого сбрасывать вины.

Люди медынцевского кружка давно оказались ненадежными: дерзость преступления могла смутить преданных ей инокинь; пришлось всё совершить одной, доверив лишь часть тайны Махалину. Если же сбрасывать вину не на кого, то оставалось одно средство — отрицать преступление, отрицать до крайности, с невозможной, раздражающей смелостью, отбиваться средствами отчаянной схватки, которые сами по себе обличают подсудимую в том, в чем ее обвиняет прокуратура и за что преследуем мы.

Вы слышали, что чудовищная масса векселей — на 460 тысяч рублей, ряд расписок — на 35 тысяч рублей, на 50 тысяч рублей, на 200 тысяч рублей, две по 250 тысяч рублей и, наконец, расписка на 580 тысяч рублей — вот творение ея рук. Сумма, далеко превышающая все состояние Солодовникова, — вот приписываемая ему жертва. Сотни писем и записок, будто бы им писанных, писанных, когда он еще был жив, и направленных на то, чтобы подорвать настоящее дело, — вот средства ея борьбы.

Мы усомнились в этой жертве и начали борьбу.

Что же сказало следствие в нашу защиту?

Обзор документов, сделанный вами и экспертизой, показал, что мы имеем дело с подлогом. Вы слышали слово экспертов: никогда еще на суде не раздавалась такая энергическая, такая богато мотивированная речь сведущих людей по этого рода делу. Потратив несколько дней напролет на самое тщательное изучение рукописей настоящего дела, доказав своими ответами по делу Лебедева и по вопросу о сличении почерков игуменьи на разных векселях осторожность, они резко и решительно высказались о подлоге документов Солодовникова и его писем.

Литограф Бекан взялся на суде публично изложить ход мысли экспертов и указать на материалы, которые дали основание их мнению. Он чертил вам буквы, как их пишет Солодовников и как они написаны в подложных бумагах, и вызывал защиту указать отступления или исключения.

Она не нашла их.

Он открыл вам, что под подражанием руке Солодовникова, старческой, дряблой, но весьма оригинальной, скрывается рука, пишущая прекрасно, владеющая почти искусством каллиграфа.

То же сказали и другие эксперты.

Они сказали и доказали вам, что, кроме неумения писать, Солодовников не знал и правописания, и привели рельефные примеры на словах «генварь», «дикабрь», которые написаны правильно лишь в документах игуменьи. Они указали вам, что Солодовников писал свое отчество всегда «Грасимович», сливая оригинально букву «е» и букву «р» в одну букву, а на подложных документах везде написано: «Герасимович». Эти указания весьма важны.

В самом деле, отчего Солодовников, всегда пишущий одним почерком, только для игуменьи переменил его? Отчего, всегда пишущий неправильно, только для игуменьи Солодовников пишет и отчество свое, и название месяцев безупречно в грамматическом отношении?

Ответ — один: оттого, что не Солодовникова, а чужая рука, умеющая писать как каллиграф, знающая грамматику, потрудилась за него.

Хорошо пишущий может еще иногда писать дурно, но чтобы Солодовников, до 70 лет писавший дурно, связно, так что трудно читать, вдруг бы с 18 декабря 1870 года по 5 января 1871 года стал писать каллиграфически — это невозможно и прямо изобличает подделку. Точно так же вдруг появившаяся грамматическая правильность в названии месяцев, правильность, исключительно замеченная в документах игуменьи и не повторяющаяся в современных подделке бесспорных документах, может быть объяснена лишь преступным происхождением документов. А характеристическая манера писать «Грасимович» вместо «Герасимович» разве не улика?

Правда, защита обращала ваше внимание на то, что подделыватель не станет настолько свободно отступать от оригинала.

Но защита забыла, что единственный бесспорный документ — расписка в шесть тысяч рублей, — бывший в руках игуменьи и подписанный именем, отчеством и фамилией, был ею подан ко взысканию еще в 1871 году, при жизни Солодовникова, когда о подделке она еще и мысли не имела, — откуда он, оплаченный, тогда же перешел к нам, и у игуменьи не было подписанного отчеством оригинала. У нея оставались письма Солодовникова, которые ей и служили оригиналами, а в письмах отчеством не подписываются; вот почему ей слово «Герасимович» пришлось воспроизводить по отдельным буквам, и оно изобличило ее.

На экспертизу, конечно, будут нападки, будут говорить: что за наука чистописание!

Но, господа, не всегда научные сведения необходимы для суда; бывают предметы и вопросы, где спорный вопрос есть вопрос ремесленный, где хороший мастер — лучший эксперт дела. Едва ли портной не лучше всех решит вопрос о прочности шитья; едва ли мастер фабрики не лучше всех укажет достоинства и недостатки изделий, которые он производит.

Чистописание — не наука, письмо — не премудрость, но всё же никому, как лицам, занимающимся обучением письму, исправлением почерка, лицам, постоянно воспроизводящим в качестве граверов и литографов чужие письмена, так не знаком навык видеть малейшие особенности почерка и находить сходство и несходство в сравниваемых рукописях.

Бекан — эксперт, вызванный самой защитой, — сверх того доказал, что может сделать любовь к делу и добросовестное исполнение обязанности: он показал, что не сразу, не с первого впечатления, а по сличении и сравнении всех особенностей давая заключение о деле, экспертиза письма может иметь убеждающее значение в процессе.

Сама защита почувствовала силу этой экспертизы и прибегла к решительному испытанию ея: с разрешения суда она предлагала господину Бекану несколько действительных и фальшивых писем Солодовникова с тем, чтобы он различил их, и вы помните, с каким торжеством вышел из этой борьбы эксперт.

На такую экспертизу можно положиться. С знанием она соединила и нравственное достоинство: энергические, прекрасно мотивированные ответы ея говорили ясно, что мы имеем дело с людьми, убежденными в правоте своего мнения.

От единогласной экспертизы отделился только один Михайлов. Один он твердил, что везде и во всем он видит полное сходство.

«Почему, — невольно задавали мы вопрос, — вы держитесь особого мнения?»

Но ответа не получали!

Его письменное мнение лишено было всякой попытки на определенность, его ответы вы сами помните. Когда же после Бекана предложили и ему объяснить ход его мыслей, то он для объяснения своего мнения представил предположение о том, что Солодовникову кто-то указывал, как писать отчество, когда он писал векселя игуменьи, что расписки он списывал с какого-то оригинала, словом — ряд таких выводов, которые не решалась поддерживать даже сама обвиняемая.

Я не верю этому эксперту, да и вы не поверите.

Экспертиза требует двух качеств: знания дела и добросовестности. Без знания — невозможно производить экспертизу, без нравственных качеств — невозможно ручаться за соответствие ответа эксперта с тем, что он видел на самом деле. Обоими ли этими свойствами обладает Михайлов — вам то подскажет ваша совесть...

Но довольно об экспертизе: и без нея, если б ея вовсе не было, подлог был бы очевиден.

Припомните, что тексты на солодовниковских векселях, подобно тому как и на медынцевских документах, писаны Митрофанией. Это она признает. Но было время, когда она отступалась от этого, так что понадобилась экспертиза, которая и узнала руку. Рука изменена — иначе бы отказываться было нельзя, — изменена настолько, что даже Михайлов дал о сходстве ея нерешительный ответ.

А зачем сделано это изменение почерка и затем — отказ от своей руки? Цель очевидна: игуменья знала, что векселя эти нечисты, что они — плод преступления, вот почему она и заметала след и отказывалась от своей работы.

Невинный человек, какое бы преступление ни совершилось в местности, в доме, где он провел время, так не делает: он не боится сказать правды; а лицо, которое знает за собой дурное, старается всеми силами уничтожить следы своей работы и своего пребывания в заподозренной местности. Так поступила и игуменья.

Выдает ее и другой образ действий: вспомните сбыт векселей.

В 1872 году наступают сроки векселям. Ей нужны деньги. Не проще ли было бы дать знать наследникам, что у нея — груды векселей, сотни тысяч пожертвований? Но она скрывает векселя и продает их тайно. Не проще было бы в любом банке дисконтировать? Фирма Солодовникова прочна, вера в нее не поколеблена: банки из-за одной копейки в месяц учли бы векселя.

Результаты экспертизы по сличению почерка на подложных векселях от имени Михаила Солодовникова

Источник: Дело игуменьи Митрофании по обвинению в подделке векселей и спекуляциях. С её портр. и со снимками почерков на документах, подлежавших экспертизе: подроб. стеногр. отчёт, сост. Е. П. Забелиной. М., 1874

Но и этого не делается, а по 60 копеек, по 50, даже по 40 копеек за рубль сбываются эти векселя темным личностям под строгим секретом.

Хороший товар, господа присяжные, не так сбывают. На хороший товар есть и хороший покупатель — неси лишь на базар свое сокровище. Но если товар краденый, воровской, низкопробный — тогда беда с ним показаться на бирже. Такой товар сбывают из-под полы, в темных закоулках, темным, промышляющим покупкой краденого, людям.

И не то ли самое мы видим? Кому сбыты векселя? Какие-то могилевские и минские евреи — какие-то Израильсоны, Фриденсоны, Маасы, Мейеры, Эпштейны, Россиянские выползли из своих нор, скупили и ждут минуты запустить свои жадные до чужого руки в чужое добро. Уж по одному этому видна доброкачественность векселей.

Эти люди напоминают мне червей: их не видать на свежем куске мяса, на свежем, только что созрелом плоде. Но они кишат на всем разлагающемся и гнилом. Как по чутью, бегут они на нечистое дело, но их нет там, где идет честная и открытая сделка, — а такой сделки не могло выйти из кельи игуменьи Митрофании.

Изобличает игуменью и сумма векселей, и вид их.

Когда пошли поразившие своею неожиданностью слухи о векселях Солодовникова, мой веритель приобрел вексель в две тысячи рублей. Домашняя экспертиза утвердила нас в мысли о подлоге. Но враг казался сильным, надо было собирать данные. Пока шла эта приготовительная работа, печать огласила слухи.

Тогда игуменья печатно, совершенно ясно заявляет, что у ней векселей только на 200 тысяч рублей. Ни о каких других векселях, ни о каких обязательствах нет и помину. Между тем проходит месяц, и сумма векселей растет до 460 тысяч рублей, являются сверх того расписки.

Не ясно ли после той статьи, которую здесь читали, что все документы, кроме векселей на 200 тысяч рублей, сфабрикованы уже после?

Но если она была способна к подделке после статьи, то разве до статьи она была не способна на то же?

Изучив векселя, вы заметили, что они делятся на две группы: векселя черные и векселя, писанные рыжими чернилами. Последние имеют ту особенность, что фамилия Солодовникова писана во всех с начала строки, а первые имеют особенность ту, что фамилия Солодовникова начинается и с начала, и с середины, и с конца строки.

Вот эти-то черные векселя и суть векселя второй группы, позднейшие: они появились тогда, когда, по обозрению образчиков первой группы в моем доме, было сказано ея посланному (Толбузину), что форма подписи Солодовникова сомнительна и изобличает сколку с одного векселя.

Цвет чернил текста совпадает с цветом чернил подписи.

Игуменья здесь дала объяснение, странное до смешного: она рассказала, что Солодовников привозил ей пузырек чернил и такой же прислал с Досифеей.

Я не стану оспаривать то, чему невозможно поверить, но лучше вам напомню, что весь этот рассказ и свидетельство Досифеи явились уже тогда, как экспертиза предварительного следствия изобличила руку игуменьи в тексте и сходство чернил текста и подписи. Сознавшись в писании текста, игуменья утверждала, что Солодовников привозил ей бланки, подписанные дома, а она у себя вписывала текст, но сходство чернил изобличило единовременность текста и подписи. Надо было выйти из затруднения, и игуменья придумала историю с пузырьками, а Досифея явилась поддерживать игуменью. Насколько ловко и умно это объяснение и сколько в нем правды — на это мне не нужно обращать вашего внимания.

Оно само себя обличает.

Когда завязалась борьба, игуменья начала обнародовать целый ряд подтвердительных документов, написанных покойным Солодовниковым. Особенность их состояла в том, что покойный необыкновенно предусмотрительно оспаривал те возражения, которые после него сделали наследники. Так родилось сомнение, денежные ли это документы? Солодовников из гроба отвечает, что документы его денежны и спору не подлежат. Усомнились, мог ли 18 декабря 1870 года он их выдать; явилось письмо от 19 декабря, где он пишет: вчера я написал векселей на 79 тысяч рублей, да вечером на 26 тысяч рублей на Махалина. Сомневались, что 18 числа могли быть выданы векселя Серебряному, а позднее Трахтенбергу; игуменья представила письмо, где Солодовников предупреждает наследников, что Серебряного и Трахтенберга векселя особые от махалинских. Говорили, что в книгах векселя не записаны; Митрофания вынула письмо Солодовникова, где он просит махалинские векселя не смешивать с фирмскими. (Между тем фирмских векселей у Солодовникова 30 лет никому не выдавалось, по свидетельству представителей фирм, с кем он вел дела, допрошенных на суде.) Поднялся решительный спор о подлоге; она выдвинула ряд писем и подписок, где покойный утверждает, что его подпись действительна. Между тем игуменья сама созналась, что векселя на 200 тысяч рублей привезены ей таким образом, что 27 декабря она получила 79 тысяч рублей, 28 декабря — 42 тысячи рублей, 29 декабря — 79 тысяч рублей, 3 января с Досифеей — 200 тысяч рублей и 5 января — 60 тысяч рублей. Она созналась, что ей привозили бланки, а не векселя. Если же так, то письмо 19 декабря о том, что 18-го были написаны векселя на Махалина на 79 тысяч и на 26 тысяч рублей — ложно. Оно писано, очевидно, еще тогда, когда она думала поддерживать объяснение, что векселя были ей вручены готовыми на имя Махалина. А раз она созналась, что ей привезены бланки, то подобного письма Солодовников ей писать не мог. Затем, если бы 18 декабря он ей написал на 79 тысяч и на 26 тысяч рублей, то отчего 27 декабря он привез ей лишь на 79 тысяч рублей, а 26 тысяч с добавлением еще 16 тысяч — лишь на другой день? Ложными являются и все письма, где Солодовников ей пишет, что векселя на имя Махалина он написал (их прочтено было несколько в виде писем и удостоверений). Если она сама созналась, что векселей он не писал, то отсюда ясно, что этот ряд писем составлен ею в тот период мысли, когда она думала доказывать, что векселя Солодовников привез ей готовыми.

Есть ряд удостоверений [адвокат изложил их вкратце], где Солодовников утверждает, что он по векселям получил деньги с Махалина сполна. Теперь игуменья и Махалин сознают, что Солодовников денег не получал. Очевидно, что этот ряд удостоверений относится к тому периоду мысли игуменьи, когда она предполагала, что спор ограничится гражданским процессом о безденежности.

Удостоверение, что векселя Махалина не фирмские и с ними не должны быть смешиваемы, не могло выйти от Солодовникова. Ему, главе своего торгового дома, лучше всех было известно, что на фирму нет векселей. Ясно, что это удостоверение писал тот, кто боялся спора с этой стороны, но книг торгового дома не знал. Солодовников не мог написать подобного бессмысленного удостоверения. Наконец, количество удостоверений (на 640 тысяч рублей) не совпадало с цифрой векселей. Есть удостоверения (например, башиловское), данные не только раньше составления векселей, но раньше выдачи бланков. Оно помечено 30 декабря. Между тем векселя, кроме 200 тысяч рублей, на которые уже имеются удостоверения 27, 28 и 29 декабря, даны лишь, по словам игуменьи, 3 января следующего года.

Кроме удостоверений, игуменья дала следствию груды писем по тем же предметам. Глядя на них, изумляешься, неужели у Солодовникова, заплатившего 250 тысяч рублей за хлопоты о своей свободе, боявшегося ареста, вдруг с 27 декабря по 6 января нет другого дела, кроме того, что возить к игуменье векселя да по два раза с ней о том в один и тот же день переписываться? Особенно интересно письмо от 5 января 1871 года. Оно написано: «Секретно. 5 января рокового для меня 1871 года».

[Прочитав его, адвокат продолжал.] 5 января — начало года. В это время Солодовников еще не был арестован. Он еще не знал, что если его арестует следователь, то удержит ли эту меру суд? Ему было еще неизвестно, предадут ли его суду, будет ли он жив или мертв. Поэтому вперед обзывать этот год роковым он не мог. Только тот, кто знал, когда писал это письмо, что 7 января Солодовникова заарестовали, что этот арест продолжался до 3 октября, что в это время Солодовникова предали суду, что в этот год он помер, мог заклеймить этот год именем рокового. 5 января Солодовников, не будучи пророком, не мог всего этого знать; представившая это письмо к делу в 1873 году игуменья знала все события 1871 года в жизни Солодовникова и могла обозвать этот год роковым.

[Сведя результат знакомства с письмом, защитник продолжал.]

Смелость подлогов игуменьи — кажущаяся, внешняя. На самом же деле это грубый и далеко не умный подлог. С механической стороны он легко обнаружен экспертизой; с внутренней, с точки зрения содержания, он сам себя выдает с головой.

Вы видите, что женщина решилась на подлог в 200 тысяч рублей. О нем заговорили. Она огласила сумму векселей, но и их подделка кидалась в глаза. Тогда она вздумала пустить новую серию векселей, высшего сорта, вразрез с собственным заявлением о 200 тысячах рублей.

Но векселя были слабы; и вот она начинает закреплять их удостоверениями.

Пришла ей мысль, что будут оспаривать денежность — она составила удостоверения по этому поводу. Могут возразить торговыми книгами — она их противополагает фирмским документам.

Но червь сомнения ее душит, никакие удостоверения самое ее не могут убедить в подлинности ей известного подлога, и она, громоздя удостоверение на удостоверение, создала кучу противоречивых бумаг.

Но всего этого мало. Она пишет расписки, вписывает их между строками в старые монастырские книги, в чем здесь наивно сознается, заменяет одну расписку другою, заканчивает дело подлогом в 580 тысяч рублей — распиской, о которой в начале 1872 года, когда она переговаривалась с наследниками Солодовникова, не упомянула и с которой копии не прислала, потому что ея в это время еще и составлено не было.

Запутавшись в подлогах, она забывает, что в 1871 году был эпизод, изобличающий ее в том, что у нея в этом году не было тех документов, которыми она теперь владеет. Расписка в шесть тысяч рублей, писанная в октябре 1870 года, бесспорна. Она ведь послужила и для экспертизы. Она была в руках игуменьи до июня 1871 года. В это время Солодовников сидел в тюрьме.

Брать с него, как брала она вкупе с Серебряным, ей не приходилось; петербургская юстиция указала ей, что ея дело — молиться, а не хлопотать по делам скопцов. Иссяк источник дохода, касса Солодовникова закрылась, и он потерял в ея глазах всякую цену. «Хоть шерсти клок с дурной овцы», — подумала она и стала взыскивать шесть тысяч рублей по расписке 1870 года. Вы слышали, как она искала: в суд подала, встревожила старика.

Я вас спрашиваю теперь: если бы настоящие документы были действительны, то ведь в июне 1871 года они были бы уже у нея. В июне 1871 года Солодовников был для нея жертвователем почти миллиона! Имея миллион векселями и обязательствами от щедрого вкладчика, неужели решилась бы она его беспокоить из-за шести тысяч рублей, сердить старика и портить дело?

Конечно, нет.

И я утверждаю, что вымогательством уплаты шести тысяч рублей по расписке ясно доказывается, что в это время ей щадить его было незачем, что расписка в шесть тысяч рублей была единственная расписка Солодовникова, последний клок шерсти, и игуменья не церемонилась.

[После разбора каждой расписки в отдельности гражданский истец перешел к фактам предварительного и судебного следствий.]

Появление документов, оправдывающих игуменью, каждый раз тотчас после обнаруживавшейся при следствии улики, заявления и дополнительные показания монахинь, вспоминавших забытое только тогда, когда это было нужно для игуменьи, странная находка документов в столе у дьякона Сперанского, рассказ игуменьи о подкупе экспертов, о подкупе Трахтенберга, о подкупе кучера, которого, однако, не побоялись прогнать с места, — напоминают те же средства защиты, с какими вы, господа присяжные, ознакомились в деле Медынцевой.

Секретная переписка из Сущева, в которой игуменья Валерия доносит Митрофании о том, что делается по следствию, а Митрофания просит Торопова подтвердить ея показание, Зинаиде передает целую программу лживых фактов, Эпштейна просит не проговориться о времени получения векселя, о Блюменфельде беспокоится, благополучно ли у него обошелся обыск, — рисует нам характер подсудимой и ея друзей.

Им ничего не стоит тормозить правосудие; они за добродетель считают скрывать след преступления, за подвиг — ложь на суде.

Вся эта переписка указывает, что правды нет в поступках игуменьи, и средства, свойственные защите невинности, ей не годятся. Искренность и правдивость показаний ей опасна, она прибегает к обману и подстрекательству на лжесвидетельство.

Самым грандиозным образчиком средств защиты игуменьи служит знаменитое донесение в консисторию о пожертвовании.

Известно, что донесение это перехвачено в декабре 1873 года, и из письма игуменьи Валерии видно, что писано накануне, между тем оно помечено 2 апреля 1872 года, то есть сделан подлог в рапорте по начальству.

Цель его была очевидна: доказать, будто бы в 1872 году уже существовали все те документы, которые она приготовила в позднейшее время.

На успех этого подлога игуменья рассчитывала вполне. Зинаиде было приказано солгать о времени вручения ей донесения, а на Розанова, секретаря консистории, возлагалась твердая надежда, что он знает свое дело.

И весь этот подлог, эта тонкая работа, сопровождался самым циническим кощунством: Митрофания писала Валерии, что Ангел Хранитель и святая Анастасия вразумили ее на это дело...

Когда донесение попало не туда, куда следовало, и игуменья созналась, что оно писано задним числом, она задумала поправить дело оглашением своего завещания.

Это завещание носит следы времени и места своего происхождения. Оно не подписано свидетелями, а между тем заключает в себе распоряжения об имуществе. Игуменья, женщина деловая, не могла не знать, что завещание без свидетелей ничтожно.

Если б она действительно писала его в 1871 и 72 годах, то, будучи на свободе, конечно, скрепила бы его свидетелями и дала бы ему силу. Но ничего этого нет. Ясно, что она писала его там, где свидетелей достать было нельзя, то есть в Сущевском частном доме, куда к ней никого не допускали.

Это соображение подтверждается и содержанием завещания. Точно у ней вся жизнь и была только рядом отношений к Солодовникову — ведь всё завещание есть докладная, лучшая защитительная записка против данных предварительного следствия. О других важных событиях — ни слова, о медынцевской опеке — тоже.

Затем в завещании помещен рассказ о рытовских векселях — факт, опровергнутый судебным следствием.

Таким образом, характер завещания определяется вполне: это фабрикация позднейшего времени, написанная для того, чтобы доказать, что векселя и расписки Солодовникова действительно получены в те дни, как это утверждается ею на следствии.

Затем конец завещания — восхваление своей личности, своих добродетелей и уверения в своей невинности — прямо рассчитаны на то, что, будучи предъявлено следователю, завещание это прочтется на суде и увлечет слушателей и судей.

Вот почему игуменья сама заявила, что она требует, чтобы завещание было прочитано...

Из приемов, которые употребляла игуменья на судебном следствии, заслуживает внимания сцена между игуменьей Валерией и подсудимой. На суде Валерия заявила, что она может подтвердить действительность векселей Солодовникова, но ее сдерживает честное слово, взятое Митрофанией. Та ее торжественно на суде освобождает от честного слова. Тогда Валерия сказала, что при жизни Солодовникова она уже видела документы его, но Митрофанией взят был с нея обет молчать о жертве.

Показание, по-видимому, сильное. Но отчего же игуменья Валерия не сказала этого судебному следователю, когда от него зависела честь ея подруги? Честное слово связывало уста? Но ведь и тогда Митрофания могла ее разрешить!

Мало того: если слово было взято в 1871 году, потому что жертва была тайная, то ведь в 1873 году тайна миновала, все документы были оглашены — чего же было не сказать следователю о том, что знала Валерия?

Из этой нелепости — один вывод: Валерия говорит неправду; весь этот грустный эпизод сочинен недавно и сшит такими живыми нитками, что совестно даже и возражать на него.

Всё, что я изложил вам, достаточно для признания подлога. Но это не всё, что можно сказать против подсудимой. На сотни речей, на целые годы бесед достанет материалов, приготовленных этой женщиной в свое обличение.

Позвольте же надеяться, что вы признаете подлог и не дадите семейству, 30 лет отличавшемуся образцовою коммерческою честностью, разориться, не дадите возможности сообщникам игуменьи, накупившим у нея ея изделий, разжиться неправедно на чужой счет.

Наружные знаки благочестия да не увлекут вас. Давно и искусно злоупотребляла ими эта женщина. Вы уже знаете, что, отыскивая темными и бесчеловечными средствами деньги на свое мнимое служение человечеству, она перед теми, чье имя и внимание ей было нужно, разыгрывала роль добродетельной и смиренной отшельницы.

Тартюфы бывают и в женском платье!

Но, к счастью, ее скоро разгадали, и, когда-то принятая как гостья во дворце Ея Высочества Александры Петровны, она скоро оказалась недостойной этого места.

Свергнутая по заслугам, она продолжала своими поступками отвращать от себя людей, ей когда-то близких. Даже Трахтенберг просил ее освободить его от своего посещения, и где-то в гостинице она должна была приютиться во время своих петербургских афер.

И после этого она смеет говорить, что жизнь ея всецело посвящена Богу, что без нея погибнут сироты и бедные, находящиеся на руках ея! Неужели эти фальшиво звучащие фразы найдут отголосок в вашей душе, неужели вы решитесь из сострадания к мнимой добродетели не только признать ее невиновной, но и дозволительными — средства ея? Этого благочестия, которое примиряет с людьми и многое прощает им, здесь мы не видали.

Овечья шкура на волке не должна ослеплять вас!

Я не верю, чтобы люди серьезно думали о Боге и добре, совершая грабительства и подлоги. Не может дочь утешить свою мать, если ценою разврата она достанет ей какой-либо дар; не может Церковь одобрить благотворение верующего, милосердие на чужой счет, путем грабежа и мошенничества!

Так пусть не прикрываются они Ея защитой и не зовут христианским милосердием ужасающего душу ряда преступлений!

Не увлечь ей вас и учением о снисходительности к средствам, когда благая цель достигается ими. Наша Церковь, наша восточная Церковь гнушалась этого правила. Не ошиблись послы Владимира предпочесть ее католичеству. Из этого последнего родилось и охватило мир иезуитство, всё оправдывающее во имя цели, опозорившее себя и ту Церковь, из которой оно развилось.

Человечество проклинает его, а она, игуменья, пересаживала это ядовитое дерево на нашу почву. Не давайте пустить ему корней: вредное — плодовито, вырвите его, чище вырвите на первых порах и спасите и честь Церкви, к которой прививает она этот яд, и честь русского правосудия.

Не умиляйтесь судьбою сирот и храмов ея обители! На Руси благотворение не оскудело: и здесь и там у нас воздвигнуты сотни школ и заведений, равно как вся Русь переполнена храмами и христианскими общинами.

Но какие же из этих зданий воздвигнуты на обманы, насилия и подлоги?..

Подсудимая скажет вам: «Да, я многого не знала, что оно противозаконно. Я — женщина».

Верим вам, что многое, что написано в книгах закона, вам неведомо. За это я не решусь осудить вас.

Но ведь в этом же законе есть и такие правила, которые давным-давно приняты человечеством как основы нравственного и правового порядка.

С вершины дымящегося Синая сказано: «не укради». Вы не могли не знать этого — а что вы творите?

Вы обираете до нищеты прибегнувших к вашей помощи.

С вершины Синая сказано: «не лжесвидетельствуй» — вы посылаете вверивших вам свое спасение инокинь говорить неправду и губите их совесть и доброе имя.

Оттуда же запрещено «всуе призывать имя Бога» — а вы, призывая Его благословение на ваши подлоги и обманы, дерзаете обмануть правосудие и вместо себя свалить вину на неповинных.

Нет, этого не удастся вам: правосудие молодо и сильно, и чутка совесть судей...

Пусть строит защита оплот против нас — ей придется защищать полное противоречий и неправды показание подсудимых; ей придется его ставить в основание своего здания, придется пользоваться как материалом показаниями таких личностей, как Ираида, Магдалина, Валерия, Фриденсоны и тому подобное...

Жалкий материал!.. Хрупкое здание!..

От первого вопроса вашего испытующего ума оно пошатнется, от первого прикосновения судейской совести падет во прах. В вашей памяти ничего не останется от их усилий, и, если вы захотите разрешить дело по правде, вы правдой удовлетворите все наши требования...

* * *

На разрешение присяжных заседателей было поставлено 270 вопросов. После четырёхчасового совещания они признали игуменью Митрофанию виновной по всем пунктам обвинения, но заслуживающей снисхождения; все остальные обвиняемые были оправданы.

Суд приговорил игуменью Митрофанию к лишению всех прав состояния и ссылке в Енисейскую губернию с запретом выезжать из места ссылки в течение трёх лет и в течение 11 лет — выезжать в другие губернии.

Сенат слушал кассационную жалобу на приговор в мае 1875 года (решение № 1875/317). Все доводы — о нарушениях при производстве предварительного следствия, при предании суду и при производстве в окружном суде — были отклонены. Из интересных аргументов можно отметить ссылку защиты на то, что среди присяжных были два «раскольника»; Сенат на это ответил, что участие в коллегии присяжных заседателей двух старообрядцев не нарушает прав игуменьи православного монастыря.

Сохранилась рукописная записка А. Ф. Кони (на тот момент служившего вице-директором департамента Министерства юстиции) на имя министра юстиции графа К. И. Палена, подготовившего проект всеподданнейшей записки по делу игуменьи Митрофании о смягчении её участи. В ней он писал: «...правосудие одержало над нею блистательную и плодотворную победу — и быть может, снисхождение к ней, в форме избавления ея от ссылки в Сибирь, не было бы ни несправедливым, ни неуместным». Кони аргументирует необходимость отправки её в один из монастырей на юге России; в итоге один из монастырей, предложенных Кони (в Ставрополе), и был утверждён как место ссылки. Впоследствии игуменья Митрофания отбывала наказание в других монастырях в европейской части России, а в последние годы своей жизни посетила Иерусалим.

По её имени самая большая зала в Московском окружном суде, где слушалось её дело, стала известна как Митрофаньевская.

Кроме эпизодов с Медынцевой, Солодовниковым и Лебедевым, против игуменьи Митрофании велось ещё расследование по эпизоду с сёстрами Смирновыми, в котором она предположительно также совершила обман. Однако в конечном итоге расследование этого эпизода кончилось оправданием игуменьи, которая, по словам Кони, сама оказалась вместе со Смирновыми пострадавшей «со стороны разных тёмных личностей».

Дело Митрофании подробно освещалось в печати, например:

Дело игуменьи Митрофании по обвинению в подделке векселей и спекуляциях. С её портр. и со снимками почерков на документах, подлежавших экспертизе: подроб. стеногр. отчёт, сост. Е. П. Забелиной. М.: Современные известия, 1874.

Резолюция прокурора окружного суда А. Ф. Кони (22 мая 1874) на поступившем к нему ходатайстве о передаче следствия по эпизоду с сёстрами Смирновыми судебному следователю по особо важным делам. Кони (рукописный ответ с левой стороны документа) отказывает в ходатайстве, поскольку дело в этой части подлежит прекращению

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга. Фонд 487. Опись 1. Дело 1443. Лист 14

Публикуется впервые

Этому же делу посвятили свои воспоминания А. Ф. Кони и Е. И. Козлинина:

Игуменья Митрофания // Кони А. Ф. На жизненном пути. Том первый. Из записок судебного деятеля. М.: тип. И. Д. Сытина, 1914.

Козлинина Е. И. За полвека. 1862–1912 гг.: пятьдесят лет в стенах суда. Воспоминания, очерки и характеристики. М.: тип. торг. д. Н. Бердоносов, Ф. Пригорин и К°, 1913.

ДЕЛО ОРЛОВА

В марте 1889 года общественность была шокирована открытым убийством, произошедшим в московском Императорском Большом театре. Хористка театра Павла Николаевна Бефани, 28 лет, была убита двумя выстрелами из револьвера канцелярским служителем, бывшим московским околоточным надзирателем Василием Владимировичем Орловым. Процесс этот в прессе даже сравнивали по его резонансу с делом об убийстве Сарры Беккер.

Предыстория этой трагедии была любовной. Орлов состоял в браке, однако его семейная жизнь не сложилась; с женой он разошёлся в 1888 году. С Бефани (которая была подругой супруги Орлова по воспитанию в Чернявском училище) он познакомился за два года до убийства и вскоре после того завязал с ней романтические отношения. Вначале их связь ото всех скрывалась, затем она сделалась открытой. (Бефани состояла в браке с 1879 года, но муж её ещё в 1886 году покончил жизнь самоубийством, зарезавшись бритвой, как писали, «в состоянии расстройства умственных способностей».) В 1887 году Бефани со своими двумя малолетними детьми (мальчиком семи лет и девочкой восьми лет) переехала на квартиру Орлова. Первое время они жили хорошо, но это продолжалось недолго. Вскоре Орлов стал беспричинно ревновать Бефани, начал к ней плохо относиться и временами избивать (он бил и свою законную жену, что стало в том числе причиной их расставания). Орлов, находясь в стеснённом материальном положении, требовал также от Бефани денег. Со временем побои только усилились, так что следы от них надолго оставались на теле. Жизнь Бефани у Орлова становилась невыносимой, и, по её собственным словам, только страх перед тем, что Орлов убьёт её, заставлял жить вместе с ним.

В конце концов, в январе 1889 года Бефани с детьми уехала от Орлова к своей матери. Однако он начал преследовать её, ища возможности свидания с ней и угрожая. Она предпринимала меры предосторожности — не выходила из дома одна, обращалась (хотя и безуспешно) к обер-полицмейстеру; Орлова даже заставили дать подписку, что он оставит её в покое. Однажды он остановил сани, в которых Бефани ехала с сестрой, и сказал, что «рано или поздно это чем-нибудь да кончится...» Некоторым свидетелям Орлов показывал приобретённый револьвер, говоря, что убьёт её, если она не вернётся к нему. От управляющего конторой Императорских театров он требовал уволить Бефани, утверждая, что она похитила у него 20 тысяч рублей.

Само убийство произошло около 11 часов утра 9 марта. Бефани вместе с сестрой своей Лидией приехала на репетицию в Большой театр (в боковом фойе хор должен был репетировать оперу Рихарда Вагнера «Лоэнгрин»), вошла с подъезда, выходящего на Петровку, и, поднимаясь по лестнице, ведущей из сеней в партер, на площадке была встречена Орловым. Увидав его, она испугалась. Бефани даже отступила при этой встрече, а её сестра в это время хотела оттолкнуть Орлова, но он подошёл к бывшей возлюбленной со словами: «Паша, не бойся, я тебе ничего не сделаю, а вот, возьми от меня письмо». При этом Орлов опустил руку в карман, а вслед за этим раздался выстрел, от которого Бефани упала тут же на площадке, а Орлов, наклонившись над умирающей женщиной, произвёл второй выстрел в упор. На выстрел прибежали два капельдинера театра, к которым Орлов обратился со словами: «Берите меня, я её убил». На полу около трупа валялся шестизарядный револьвер, в котором два патрона оказались разряженными; столб, прилегающий к площадке, был покрыт крупными и мелкими брызгами крови.

После убийства Орлов говорил, что в театр он пришёл для того, чтобы на глазах Бефани покончить с собой, так как разлуки с ней он перенести не мог. Объясняя свои отношения с Бефани и женой, Орлов рассказал, что сошёлся с Бефани после того, как она рассказала ему о бедственном положении после смерти мужа. После того они стали жить втроём, и законная жена его стала вести их общее хозяйство. Проживая с Бефани, он растратил на неё деньги домовладельца, при котором состоял управляющим, так что ему отказали от места. Вскоре жена окончательно ушла от него, а нужда становилась всё сильнее. Наконец, по его словам, «родные Бефани отняли её у него». Орлов решил покончить жизнь самоубийством в присутствии Бефани. Стрелять в неё он и не собирался, а выстрелил, рассердившись на её сестру, вследствие грубого с ним обращения со стороны последней (она якобы сказала ему: «Убирайся прочь, нахал», — и позвала сторожей). По его словам, он совершил убийство, будучи в каком-то нервном, непонятном ему состоянии; застрелить себя после этого он не смог, так как револьвер откатился по лестнице. (Правда, капельдинеры театра, прибежавшие на выстрелы, показали, что Орлов стоял с револьвером в руках, а до того специально прятался в тёмном углу лестницы, чтобы не быть замеченным.) Орлов, кроме того, утверждал, что поведение Бефани было безнравственным, и он был не единственным её любовником (что, однако, единогласно опровергли сослуживцы покойной).

Записка Василия Орлова, адресованная Павле Бефани, в которой он прощается с нею, сетует на судьбу и высказывает последние пожелания, адресованные ей. Текст подтверждает версию обвиняемого о том, что он не намеревался убивать Бефани, а хотел на её глазах совершить самоубийство. Записка была прочитана на суде

Центральный государственный архив города Москвы. Фонд 142. Опись 7. Дело 52. Листы 181–182 об.

Публикуется впервые

Записка Павлы Бефани, адресованная Василию Орлову, написанная в тот период, когда они поддерживали отношения. На оригинале документа в двух местах, обведённых кружком, ещё видны следы красной помады (погибшая просит его поцеловать также этот кружок).

Записка была прочитана на суде

Центральный государственный архив города Москвы. Фонд 142. Опись 7. Дело 52. Листы 189–189об

Публикуется впервые

Адресованная полиции предсмертная записка Василия Орлова.

Записка была прочитана на суде

Центральный государственный архив города Москвы. Фонд 142. Опись 7. Дело 52. Лист 179

Публикуется впервые

Портрет Павлы Бефани

Источник: Снегирев Л. Ф. Убийство Бефани. 2-е изд. М., 1893

Дело слушалось Московским окружным судом с участием присяжных заседателей под председательством товарища председателя Е. Р. Ринка 27–30 октября 1889 года при громадном стечении народа, в особенности, как писали газеты, «охотниц послушать пикантные подробности любовной драмы». Процесс даже перенесли из Митрофаньевской залы в Екатерининскую, вмещавшую до полутора тысяч человек, и даже в ней места не хватило всем желающим: во время прений сторон часть публики стояла. Обвинял товарищ прокурора А. А. Саблин, гражданский иск поддерживал присяжный поверенный Ф. Н. Плевако, защищал присяжный поверенный князь А. И. Урусов (это был его московский дебют после переезда из Санкт-Петербурга).

Орлов признал себя виновным в том, что убил Бефани, однако отрицал предумышленность действий. На суде он подтвердил ранее данные им показания, опустив, впрочем, историю с безнравственностью Бефани.

В судебное заседание было вызвано почти 30 свидетелей. Мать, брат и сестра убитой подробно рассказали о случаях насилия со стороны Орлова, о том, что поводы к насилию были пустяковые, в том числе ревность по самым ничтожным поводам. Ревность подсудимого доходила до того, что он, отпуская Бефани из дому, завязывал её бельё особыми, хитрыми узлами, и по возвращении осматривал, все ли узлы на месте. Поскольку он часто забывал, с какой стороны завязал узел, это давало повод к новым побоям.

Жена Орлова, напротив, пыталась смягчить участь подсудимого: она рассказывала о том, что муж стал жить с Бефани с её согласия. Когда погибшая ушла от Орлова, она сама просила её возвратиться, «потому что видела, что ему необходимо». Орлова также показала, что у мужа в семье его отец и двоюродные брат и сестра имели проблемы с душевным здоровьем.

На суде, в том числе при закрытых дверях, было прочитано множество любовных записок и писем, которыми обменивались Орлов и Бефани. Были исследованы также документы, доказывавшие крайнюю нужду семьи Орлова.

Князь Урусов всё судебное следствие вёл к тому, чтобы доказать наличие у Орлова признаков «умственной дегенерации» и «наследственного психоза». В конце концов, им было заявлено ходатайство о вызове экспертов-психиатров; прокурор возражал, а вот Плевако согласился с Урусовым, «находя, что дело оставит тяжёлое впечатление, если отказать защите в ея просьбе». Был заслушан находившийся в зале эксперт, доктор Щепетилов, который определённого мнения не высказал, однако заметил, что во время содержания под стражей после убийства ничего ненормального в Орлове замечено не было. В вызове дополнительных экспертов суд отказал.

Е. И. Козлинина так вспоминала о речах Плевако и Урусова по этому делу: «И тут, как в большинстве крупных процессов, схватиться предстояло двум корифеям — кн. Урусову и Плевако. Обвинителя по этому делу, Саблина, они не особенно принимали во внимание. Он был хорош, но на равенство с ними не претендовал, и главным образом сразиться им предстояло друг с другом.

Плевако всегда был бельмом на глазу у кн. Урусова. Стоило последнему взяться за какое-нибудь дело, как испуганная противная сторона, если таковая была в деле, бежала за защитой своих интересов к Плевако, и тот, выступая в качестве гражданского истца, всегда сводил к нулю все старания защиты.

Так было и на этот раз. Явившись гражданским истцом от осиротевших малюток убитой, Плевако говорил недолго, всего минут 20, но к концу его речи вся двухтысячная толпа, находившаяся в зале, плакала навзрыд как один человек; плакали присяжные заседатели, плакали и судьи.

Что же после такого яркого впечатления могла поделать защита? Речь кн. Урусова уже слушалась вполуха, и Орлов понёс то наказание, которое как нельзя более заслужил».

* * *

Господа присяжные! Если бы я был охотником поговорить независимо от уместности и надобности слова, сегодня мне было бы просторно и привольно: убийство женщины, убийство признанное, ненормальность душевных сил подсудимого не доказана — какая благодарная тема для обвинения, для возбуждения благородного негодования в ваших сердцах!..

Но я этим не воспользуюсь — из уважения и веры в вас как людей и судей.

Нет никакого сомнения, что вы не признаете убийства делом безразличным; нет сомнения, что настоящее убийство не вызовет в вас тех редких, впрочем, чувств сострадания, которые внушают к себе дошедшие до кровавой драмы, влекомые к ней не страстями и похотью плоти, но несчастным стечением обстоятельств, когда оскорбленный в самых святых своих верованиях человек видит совершающуюся неправду, зовет на помощь, и никто ему не откликается... И вот, под давлением благородного негодования, он сам становится судьей и исполнителем своего приговора.

Настоящее дело не из таких: не супруг здесь защищал семейный очаг от непрошеного гостя, не отец или мать мстили надругавшемуся над честью их детища — здесь низкая, чувственная страсть уничтожила чужую жизнь, раз последняя, отрезвев от временного опьянения увлечением, захотела вернуться к долгу матери и честной женщины. Здесь слепое самолюбие, не зная иного закона, кроме своих желаний, разрушило чужое существование, осмелившееся заявить свое право на свою личность...

Нет, другая сторона дела влечет меня сказать вам два слова: я хочу напомнить вам, что, говоря об убийце и убитой, вам сказали не всё, позабыли о многом.

Когда 9 марта в коридоре театра Орлов всадил две пули в несчастную Бефани, он сделал более зла, чем кажется... Удар выстрелов отразился в другом углу Москвы и в одну минуту превратил в круглых сирот двух малюток, которые только что испытывали счастье возвращенной любви со стороны временно увлеченной матери, теперь стряхнувшей с себя путы нечистой страсти...

И вот за этих-то сирот я и говорю теперь.

Но не денег, не цены крови ищу я с подсудимого. Их нет у него.

Сиротская доля — с холодным благодеянием чужих, с ласками, которые будут поставлены в счет, с вечной тоской по утраченном счастии — удел моих малюток.

А за что? Что сделала ему бедная женщина?

Слава богу, мы не слыхали более попыток со стороны подсудимого смешать с грязью ея имя, чего мы так боялись, судя по программе, которую предполагал провести подсудимый на предварительном следствии; но кое-какие попытки были: оглашены здесь гласно и вне публики интимные записки, свидетельствующие о понижении души, о потере целомудрия не только в делах, но в словах и думах покойной, когда она увлеклась Орловым.

Но ведь это — обвинение и укор только ему. Ведь это он, встретив эту женщину, низвел ее в пропасть падения, развратил ее не только в теле, но и в духе.

К чести ея, она не потерялась окончательно. Измученная, искалеченная внешне, разбитая внутренне, она очнулась, ужаснулась и бежала от него к своей прежней, скромной жизни, в родной угол, к долгу матери.

А за то, что она решилась на этот путь добра и блага, он произнес ей приговор смерти и безжалостно привел его в исполнение...

Пройдут года. Сироты подрастут, воспитанные в нужде и горе, в одиночестве и нищете. Не раз, не два их мысли будут возвращаться к памяти о матери и об отце, так безвременно погибших. Память и люди скажут им, что мать их погибла под ударом убийцы, злые языки, пожалуй, начнут повторять те сплетни, которые посеяны намеками Орлова.

Дайте же вашим приговором, карающим убийцу, основание для сирот защитить память матери; дайте им возможность сказать, что судьи, взявшие в свои руки дело их матери, осудив убийцу, защитили и очистили ея имя от всех тех подозрений, достоверность которых заставляла нередко судью смягчать суровые веления писаного закона приложением закона любвеобильной благодати; дайте им возможность, указав на ваш приговор, сказать: «Он виновен, следовательно, мать наша была невиновна в своей горькой доле!..»

* * *

Князь Урусов свою речь построил на предположении о психической ненормальности подсудимого; ссылаясь на отказ суда вызвать экспертов, он просил присяжных толковать все сомнения в пользу обвиняемого. Нравственную ответственность за убийство он возлагал на родственников Бефани, уговоривших её уйти от Орлова. Его речь по этому делу повлекла ожесточённые нападки в прессе: выстроенную им линию защиты анонимный автор «Нового времени» (1889 год, 5 ноября, № 4917) называл даже «несомненным бредом человека рехнувшегося», а само выступление — «победоносным апломбом адвокатской развязности и хлестаковского ухарства», «распущенным мелевом непобедимой уверенности в пустом краснобайстве».

В последнем слове подсудимый сказал: «Господа присяжные заседатели, я человек, и мне присущи все человеческие слабости, но видит Бог, я любил и люблю Бефани. Я лишился всего, что мне было дорого в жизни, я разбит и прошу у вас только милости и снисхождения».

На разрешение присяжных заседателей было поставлено два вопроса: относительно совершения подсудимым убийства с заранее обдуманным намерением и относительно совершения его в запальчивости и раздражении.

После получасового (по другим источникам, пятнадцатиминутного) совещания Орлов был признан виновным по первому вопросу. Как передавал судебный отчёт, по объявлении этого вердикта с женой обвиняемого сделалась истерика, и так как за теснотой не было возможности оказать ей сейчас же медицинскую помощь, то зала на несколько минут была очищена от публики. Сам же осуждённый отнёсся к вердикту довольно безразлично и до объявления резолюции спокойно продолжал беседовать с Урусовым.

По приговору суда Орлов был лишён всех прав состояния и сослан в каторжные работы на 10 лет.

Кассационная жалоба на приговор была оставлена Сенатом без последствий.

Однако Орлов не отправился на каторгу — скоротечная чахотка вскоре после вынесения приговора