# Мой дельтаплан

Николай Николаевич Зиновьев

Николай Николаевич Зиновьев – известный поэт-песенник, на чьи стихи было написано почти триста песен, многие из которых вошли в золотой фонд нашей эстрады. Среди них «Паромщик», «Казанова», «Полет на дельтаплане», «А музыка звучит», «Красная стрела», «Мастер и Маргарита», «Только ты».

Стихотворения Н. Зиновьева, отличающиеся искренностью, мелодичностью и глубиной, исполняли звезды российской сцены разных поколений – И. Кобзон, Н. Чепрага, А. Пугачева, В. Леонтьев, Д. Билан, П. Гагарина, Лада Дэнс…

В настоящий сборник вошли избранные произведения автора, отражающие многогранность его таланта и позволяющие читателю прикоснуться к поэзии, давно ставшей неотъемлемой частью музыкальной культуры страны.

© Зиновьев Н.Н., наследники, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

## Предчувствий тысячи у чувств

### Еще Столешников закрыт

Предчувствий тысячи у чувств,
как ночью желтых светофоров.
И я с тобою в эту пору
у них предчувствию учусь.

Еще в ответах ты вольна,
еще я не познал мученья,
еще стихи как тишина,
а в гуле чувств лишь воплощенье.

Еще Столешников закрыт,
еще есть мудрость не влюбиться,
но есть уже, уже щемит
слепого сердца любопытство.

Предчувствий тысячи у чувств…
А у тебя две репетиции.
– Сегодня выспаться хочу, —
ты говоришь, чтобы проститься.

И таешь медленно в дверях
в огромном доме на Каретном.
Я не люблю еще тебя,
но лишь предчувствую, наверно.

Один я верю до конца
в молчанье утреннем и смутном.
…Снежинки около лица
тобою пахнут неотступно…

И солнце красное встает.
Его без шапки я встречаю.
Пусть будет утро без печали,
пусть снег всегда вот так идет…

И, самым ранним телефоном
тревожа сны твои с утра,
пусть буду чувствовать сегодня
все, что предчувствовал вчера…

1970

### Средиземное море

Дарданеллы давно за кормою,
Осень спит на спасательном круге.
И шумит между мной и тобою
Средиземное горе разлуки…

Перепутав минуты с веками
в Ионическом море зелёном,
в этот час перед всеми богами
Я называться посмел окрыленным.

Между островом Мальтой и Критом
в третьем веке, а может, в двадцатом
где-то между молчаньем и криком
не хочу я прощаться с утратой.

Я не вижу тебя – проскочить бы
в море времени мертвую зону!
Забытья ненавидя пучину,
я люблю тебя – безгоризонтно!

Ночь… Салон суперлайнера людный.
И горит там сквозь музыки блиц —
яхт отполированных, блудных,
загорелых, танцующих лиц…

Только море гремит безразлично,
опуская на палубы звон,
и встают гребни белые волн,
как осколки статуй античных!

Пять морей за кормою отпето.
Где глаза твои, плечи и руки?
Я не знал, что зеленого цвета
Средиземное горе разлуки…

1991

### Мадригал

> Елене Борзовой

Когда переплетутся пальцы
и в сердце озарится даль,
от черной думы оторваться
я белый попрошу рояль.

И будут музыка и свечи.
И свет, как блудный сын зеркал,
быть может, отразит в тот вечер
последний в мире мадригал.

Хрусталь на счастье бьют не мало.
Но я не с тем вошел в твой дом.
Давай не будем бить бокалы,
меж нами стену разобьем!

Глаза ты в сторону отводишь
от глаз моих, как от огня.
Как будто бы на миг уходишь…
А это вечность для меня.

За ночь, за шепот, за Шопена
свое шампанское допью.
И эту призрачную стену
я поцелуем разобью!

1994

### «Ночь-лунокрадка прячется в рожь…»

Ночь-лунокрадка прячется в рожь,
там, где ты сладко о верности врешь,
губы кусаешь свои и мои…
Звезды завидуют и соловьи!
Как обжигает желания нож!
До превращения шепота в дрожь —
чтобы на ощупь, на ощупь – озноб! —
Плечи, колени, и веки, и лоб…
Чтобы на грани сознания и…
Все мои вздохи и стоны твои!

Шепчет душа: «Лунокрадка, не мучь.
Выведи чудный фонарь из-за туч
и озари все, что Бог повелел.
Дай наглядеться праздником тел!..»

1994

### Путешествие от головы к сердцу

Так случилось, что в мире я да ты —
одного биополя ягоды.

Но исчезла по воле Господа
ты в потоке дней безразличных,
и я там, потерявший голову,
стал искать твой след земляничный…

Я летел куда-то в поезде,
и мелькали огни вокзала,
и в слезах, как в осколках совести,
ты навстречу ко мне бежала.

Все течет и все изменяется.
И безумству некуда деться.
Потому на земле случается
звездный путь от головы к сердцу.

И пусть жизнь развела, рассыпала
нас однажды во мгле великой,
в это утро ты вся от росы была
краше розовой земляники…

Только что-то во мне ненастное
вдруг забилось голосом птицы:
«Отпусти меня, сердце властное,
к голове хочу воротиться».

…Скрылась ты, как солнце, за годы.
Стало холодно. Пусто. Серо.
Я вернулся, схватившись за голову.
Я забыл, как колотится сердце.

1995

### Ночная мелодия

Я, увы, поэт.
Я хочу согреться.
Потушите свет
и включите сердце.
Пусть легко вот-вот
в облаке объятья
ваша грусть спадет —
как со стула платье.
А в хмельном тепле
оборвав дыханье,
губы в полумгле
вылепят желанье.
Вы – пожар в снегу.
Я других не знаю.
До ожога губ
Вы – исчадье рая.
Не включайте свет.
Он пока в опале.
Я, увы, поэт,
что с Луны прислали.
Был почти незрим
этот миг угара,
лишь оставил дым
голубого дара.

Я окликнул свет,
тени отвечали:
«На земле поэт —
средство от печали».
Слышу голос рук,
белый звон запястья.
Счастье в том, мой друг,
что незримо счастье.
Ночь идет на нет
в пору перламутра.
Не включайте свет…
Потому что – утро.

1989

### «Спят врозь. Их давно разбежались кровати…»

Спят врозь. Их давно разбежались кровати.
Спят врозь, повернувшись спиною к утрате.

А утром на завтраке – вместе как будто.
И кажется всем, что размолвка раздута.
Весь день они рядом на связи мобильной,
но вечером снова, упавши бессильно, —
Спят врозь, на свечу одинокую дунув.
Все – вкось. И впрямую не хочется думать.

Спят врозь, разрубив двух вселенных сплетенье.
Спят врозь, потому что не верят в прощенье.
И лишь дуновенье под утро некстати
сгоревших страстей в опустелом халате.

2006

### «Руки твои похудели……»

Руки твои похудели…
Я их узнал у окна
в тесном метро в понедельник
между обрывками сна.
Рядом со школьным портфелем,
в жаркой толкучке локтей.
Руки твои похудели.
Вскрикнули вдруг у дверей!
Сдвинулись бритвами двери.
Скорость вагон набирал…
Руки твои похудели…
Как это я проморгал!
Через окно твои пальцы…
В светлой подземной стреле
буду лицом прислоняться
к памяти в черном стекле.
Словно из юности в зрелость,
черный миную провал,
вновь мне с тобой захотелось
белый проехать вокзал.
В Баковке вишни поспели.
Кто-то сейчас их сорвал…
Руки твои похудели…
Словно я все потерял.

Мимо выходят, садятся,
мимо – в спешке сплошной…
Тихо шепчу: да святятся
руки твои надо мной.
Боже мой, как похудели!
Кажется мне, что вот-вот,
завтра, в дурной понедельник,
с пальца
кольцо
соскользнет…

Так обручально-нечаянно
где-то в метро соскользнет…
Наша покатится тайна
громко.
При всех.
И замрет.

1975

### Между строк

Давай говорить о поэзии,
теннисе, театре,
а все, что меж нами, —
оставим с тобою меж строк.
Давай говорить об искусстве,
к примеру, вот – Татлин,
ведь он сумасшедший, а может,
как все, одинок.
Давай говорить о кино,
о любимом Феллини,
а твой Бобби Фосс, я согласен,
совсем не Хичкок.
Давай говорить обо всем,
не сдаваясь кручине,
а все, что меж нами, —
пускай остается меж строк.
Уже за окном вечереет…
Кончаются святки.
Но мы не гадаем…
И не глядим за порог.
Я просто уверен,
что все с нами будет в порядке,
но только все это нам надо
сберечь между строк.

Давай говорить,
открывая надежде объятья,
пока пред иконкой свечной
не погас огонек.
Давай по глотку
будем пить эту ночь водосвятья!
А все, что прольется, —
оставим в душе между строк.
Я вижу стихи,
а там строчки сплошные из точек…
Я их написал,
когда был на краю, может быть.
Ну что ты молчишь?
Все печальное – это меж строчек.
Давай говорить,
говорить, говорить, говорить…

2003

### Лето, Москва и двое

Струи фонтанов с ветками
в парках переплелись.
Выпало счастье редкое —
вдруг по Москве пройтись.
Что размечталась, грешная?
Разная, как весна?
То у Манежа нежная,
то на Тверской грустна.
Время автомобильное.
Хочешь кабриолет?
Или твое любимое —
из васильков букет?
Выйдем на мост. Покаемся.
И над лицом золотым
матушки Белокаменной —
помолчим.
И по кольцу бульваров
будем опять идти
мимо усадеб старых,
с тенями взаперти.
Сделав невольно паузу,
смолкнут твои уста,
как у Христа за пазухой —
возле Храма Христа…

Лишь обовьет, как ветер
или как чья-то душа,
тысячелетье Третье,
роликами шурша…

1999

### На веслах

Пусть день на свете стал коротким,
мы ждем от вечера комет.
Меж нами – расстоянье лодки.
Ты на носу. Я на корме.

И скрип уключин, взмахи весел
и шум дубравы за рекой…
Меж нами целых десять весен,
но осени там ни одной.

И я ловлю себя на вере
в любовь на веслах. Пусть я слаб,
но, как галерщик на галере,
я той любви счастливой раб.

А с берегов прохладой веет…
Но как глаза твои горят!
В них мир вечерний пламенеет,
и с весел капает заря!..

И ночь на веслах, жизнь на веслах,
четыре взмаха! И – замри.
Вдыхая запахи и звезды,
и август с яблоком внутри.

2004

### Час зеленеющей травы

Поезд дрогнул…
Не хотела ты прощаться.
И вослед тебе, во мраке у моста,
звон ударил зеленеющего часа!
Стала верба просыпаться неспроста…

Мне почудилось: природа улыбалась.
Этой ночью захмелевшая весна
в темноте вокруг бесшумно разгулялась!
Ничего уже не видела она.

Зеленело все, что было оголенным.
Я ж безбожно не поверил в этот знак.
…А окно твое летело,
как икона —
в поцелуях моих горестных во мрак…

1978

### Осенняя элегия

Любви осенний запах острый,
дух солнца с тленом пополам.
Берез двоюродные сестры —
осины клонятся к ногам.

Другая ты, глаза и руки.
Какой-то холод в них сквозит.
Лишь отчужденье – дочь разлуки
незримой девочкой стоит.

Молчу. Шуршанью не мешая,
как будто от потерь больной.
Я так боюсь сказать: «Чужая» —
и не хочу сказать: «Чужой».

1978

### Три раза в год

Три раза в год ты мне жена
для тех хозяев частных комнат,
где нас судьба скрывать должна
от добрых сплетников знакомых.

Три раза в год у нас очаг
покоя, счастья и тревоги,
где пламя нежности в очах
меня встречает на пороге.

Любимая! Три раза в год
я знаю, что любим тобою.
А дням другим потерян счет,
идущим серой чередою.

О наша ниточка-союз
в сплетенье телефонных линий!
Ты как слеза в той паутине…
И я дотронуться боюсь.

Как рог сладчайшего вина,
взять трубку телефона – мука…
Три раза в год ты мне жена
и триста раз моя разлука.

1979

### Год тяжелого солнца

Засуха пахнет ссорой,
торф горит под землей…
В год тяжелого солнца
мне нелегко с тобой.
Мир в эту пору зыбок.
Эхо небесных кризов —
вспышки твоих улыбок,
взрывы твоих капризов.
Воспламенимость пыли,
Рейс отменен в Москву.
Дождь – как бензин пролили —
только разжег тоску.
К линзе мильонократной,
если глаза прильнут,
белкой по снегу пятна
вспыхивают там и тут…
Протуберанца соло
раз в одиннадцать лет.
Циклами дышит солнце,
циклами дышит поэт.
И если лирикам верить
(физикам верить нельзя),
это линяют звери,
люди, деревья, Земля.

Чувство линяет тоже.
Новорожденный миг.
Время меняет кожу,
где-то сверкнет, как блик…
А на земле – муссоны.
В Ялте пожар лесной.
В год тяжелого солнца
мне нелегко с тобой.
Все мы под прессом света,
словно отчет чистоты.
Кто-то щелкает сверху
фотозатвором звезды.
От старика до ребенка
ночью положено спать.
Перезарядка пленки.
Утром – съемка опять.
Каждую нашу думу,
каждую тайну – на свет!
Светом проверим душу
вспышкой горящих лет!

1979

### Далекое утро

Просыпаться в квартире чужой.
В доме скаты. И пахнет резиной.
Задержаться на мысли простой:
эта женщина водит машину.

– Хочешь кофе?
– Спасибо, – шепчу.
А она будто сложностям рада.
Этой женщине все по плечу,
и зачем ей плечо мое надо!

Помню, тот ты уловишь мотив…
Пыль смахнешь с лакированных клавиш
и, любимого пса накормив,
дочку младшую в школу отправишь.

Разлетимся по разным делам —
каждый жизнью своею съедаем,
и под вечер к арбатским часам
одинаково вдруг опоздаем.

Много лет пролетело,
но где-то
вдруг в машине мелькнешь по Тверской,
на работу летя в оперетту
рядом с драмой моей и тоской.

1978

### Прощание с рифмой

Стукнул верлибр в дверь.
Верь либо не верь.
Открыл. Впустил. Слушаю.
Верлибр
с глазами цыгана.
Говорит, люблю Хикмета, Превера
и стихи компьютеров
пятого поколения.
Он свободно
сбросил пиджак.
Холост.
В рифмах разочаровался,
как в женщинах.
– Когда-нибудь, —
продолжает он, —
музу без рифм,
как Венеру без рук,
станут считать идеалом…
– О, милый рифмоненавистник!
Прости,
но я люблю женщин.
Он засмеялся
и исчез.
Канул верлибр в дверь…
Верь либо не верь.
Но вот что осталось от него
на столе…

Это было в Гагре.
На маленькой площади зимой.
Они стояли друг перед другом.
Он смотрел в небо.
Она плакала, опустив глаза.
Ее длинные волосы закрывали лицо и плечи…
А он, высокий,
куда-то глядел вверх…
Гудели рядом машины,
играли мальчишки,
спешили на рынок торговки мандаринами,