Лав Лав
Боярин в мегаполисе

Глава 1

Москва встретила меня запахом бензина, мокрого асфальта и чужой свободы.

Я стояла на Ленинградском вокзале с двумя чемоданами, из которых один разваливался прямо в моей руке, и пыталась вспомнить, зачем вообще согласилась на этот переезд. Три года назад я клялась, что никогда не вернусь в этот город. Тогда он казался мне слишком большим, слишком шумным, слишком равнодушным. Я приезжала сюда на собеседование, провалила его с треском и уехала обратно в Челябинск с чувством, что Москва просто выплюнула меня, как косточку от вишни.

Но жизнь — странная штука. Она всегда подкладывает тебе сюрпризы именно в тот момент, когда ты думаешь, что всё наконец наладилось.

Полгода назад я рассталась с Денисом. Мы были вместе четыре года, жили в съёмной двушке, копили на ипотеку, обсуждали, как назовём кота (Саймоном, я тогда почему-то была уверена, что кот будет похож на Саймона из «Интернов»). А потом я пришла домой раньше с работы и застала его в нашей постели с Ленкой, моей же подругой, с которой мы вместе ходили на фитнес.

Они даже не закрыли дверь.

Знаете это чувство, когда мир не рушится, а просто… съёживается? Как будто кто-то сжал всё пространство вокруг тебя в крошечную точку, и ты сидишь в этой точке, не можешь пошевелиться, а звуки доносятся будто из-под воды. «Алиса, это не то, что ты думаешь», — сказал Денис, натягивая штаны. Ленка молчала и смотрела в стену. Я тоже молчала. Потом развернулась, вышла и заперла дверь снаружи своим ключом.

Это была мелочь, но она принесла мне невероятное удовлетворение. Пусть посидят там, подумают.

Я сняла комнату у своей тётки в Челябинске, залила горе красным полусладким и сериалом «Друзья» (потому что, когда у тебя всё плохо, Росс, который кричит «Pivot!», помогает лучше любого психолога). А потом случайно открыла сайт вакансий и наткнулась на объявление.

«HR-менеджер в крупную IT-компанию. Москва. Переезд за счёт компании».

Я хмыкнула и закрыла вкладку. Потом открыла снова. Потом закрыла. Потом позвонила.

И вот я здесь.

— Девушка, вы будете брать такси или стоять так до вечера? — раздался бодрый голос водителя с табличкой «Иванова А.».

— Буду, буду, — ответила я, подхватывая чемоданы.

Водитель помог загрузить багаж в старенькую «Шкоду», и мы поехали в сторону Арбата. Компания сняла мне квартиру в старом доме возле Смоленской. Я видела фото в объявлении: высокие потолки, лепнина на стенах, большие окна. Мебель, правда, выглядела так, будто её привезли с помойки восьмидесятых, но меня это устраивало. Я не собиралась жить здесь долго. Год-два, встать на ноги, а там — видно будет.

— Хороший район, — сказал водитель, сворачивая во двор. — Дорогой только. Вам повезло.

Я усмехнулась. Повезло. Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду жить в центре Москвы, я бы рассмеялась ему в лицо. Но жизнь — она такая.

Дом оказался пятиэтажной сталинкой с облупленным фасадом и тяжелой деревянной дверью, которая, кажется, помнила ещё Хрущёва. Домофон не работал, поэтому я просто толкнула дверь плечом и вошла.

Подъезд пах сыростью и старыми коврами. На стенах висели объявления: «Соседи, закройте кран на втором этаже», «Потерялся кот Вася, серый, пушистый, отзывается на слово "еда"», «Магазин на первом этаже принимает пластиковые бутылки». Я поднялась на третий этаж, нашла дверь с облупившейся цифрой «17» и вставила ключ.

Замок щёлкнул тяжело, с каким-то старомодным достоинством, будто говорил: «Я пускаю тебя внутрь, но ничего хорошего тебя там не ждёт».

Квартира оказалась… странной.

С одной стороны, всё было как на фото: большая комната с высокими окнами, крошечная кухня, совмещённый санузел и здоровенная ванная комната, которую я сначала приняла за кладовку. Стены в прихожей были оклеены обоями с бархатным рисунком — потрёпанные розы на тёмно-зелёном фоне. В углу стояла вешалка для одежды, похожая на скелет какого-то доисторического животного.

С другой стороны… у меня было чувство, что я не одна.

По коже пробежали мурашки. Я остановилась посреди прихожей и прислушалась.

Тишина.

Обычная московская тишина: где-то за стеной работал телевизор, на лестнице хлопнула дверь, за окном сигналила машина. Ничего необычного.

— Нервная система ни к чёрту, — сказала я вслух, чтобы развеять тишину. — Алиса, ты не в хорроре. Это просто старая квартира. Да, она выглядит так, будто здесь убили человека. Но убийства не было. Возможно.

Я скинула куртку на вешалку-скелет, поставила чемоданы в угол и пошла осматривать владения.

Спальня оказалась маленькой, с узкой кроватью, на которой лежало бабушкино одеяло с геометрическим узором. И тут моё сердце пропустило удар.

На стене над кроватью висела брошь.

Точнее, не висела — была приколота к старомодному абажуру, который, видимо, забыл предыдущий жилец. Брошь была серебряной, в форме павлиньего пера с изумрудом в центре. Я узнала её сразу. Это была брошь моей бабушки.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Я подошла ближе, протянула руку. Металл был холодным. Изумруд тускло блеснул в свете уличного фонаря.

Но это невозможно. Бабушка умерла пять лет назад. Я была на её похоронах. Мы с мамой перебирали её вещи — старые платья, шляпки, коробки с пуговицами, письма. Я взяла себе эту брошь, потому что она всегда мне нравилась. Бабушка говорила, что брошь приносит удачу, что её подарил какой-то таинственный незнакомец в молодости и с тех пор она никогда не расставалась с ней.

Я забрала брошь в Челябинск. Положила в шкатулку. А потом, когда съезжала от Дениса, я… я не помню.

Воспоминания были размытыми. Тот день был кошмаром. Я хватала вещи, бросала их в сумки, плакала, кричала. Я не помнила, взяла ли шкатулку. Возможно, она осталась в той квартире. А Денис… выбросил её. Или продал.

А теперь эта брошь висела на абажуре в моей новой квартире в Москве.

Странно. Очень странно.

Я открепила брошь и положила её в карман джинсов. Потом обошла квартиру ещё раз, но больше ничего необычного не нашла. На кухне стоял старый холодильник «ЗИЛ» зелёного цвета, который гудел как трактор, и газовая плита с тремя работающими конфорками. Ванная комната была просторной, с чугунной ванной на львиных лапах и краном, из которого текла ржавая вода, если долго не открывать.

Но самым странным была стена в ванной.

Одна из плиток выглядела иначе. Серая, с тёмными разводами, она будто пульсировала, когда я смотрела на неё. Я потрогала её рукой. Плитка была тёплой. Слишком тёплой для старого дома с отключенным отоплением.

— Ладно, — сказала я себе. — Это просто старый дом. Глюки. Тебе нужно выспаться.

Я вернулась в спальню, нашла в шкафу чистое постельное бельё (оно пахло пылью и нафталином), застелила кровать и рухнула на неё, даже не раздеваясь.

Сон пришёл сразу.

Мне снился старый сад. Бабушкин дом в деревне. Я маленькая, бегу по траве босиком, а бабушка сидит на скамейке и улыбается. Она протягивает мне брошь — ту самую, павлинье перо с изумрудом.

— Храни её, Алиска, — говорит бабушка. — Она тебя сбережёт. И помни: не все двери нужно открывать.

Я просыпаюсь от того, что кто-то громко дышит мне в лицо.

Открываю глаза.

В комнате темно. Фонаря за окном больше не горит — то ли перегорел, то ли отключили. Единственный источник света — тусклый луч из-под входной двери.

И я слышу шаги.

Тяжёлые, медленные, будто кто-то в ботинках на толстой подошве ходит по прихожей.

— Это сосед, — шепчу я себе. — Сосед сверху. Или снизу. Старый дом, плохая звукоизоляция.

Но шаги слишком близко. Они не сверху и не снизу. Они в прихожей.

Я нашариваю рукой телефон на тумбочке. Экран загорается — 3:47 ночи. Ни одного сообщения. Нина, моя единственная подруга, которая осталась в Челябинске, написала «Прилетела?» пять часов назад, я не ответила.

Шаги затихают.

Я выдыхаю. И в этот момент слышу звук, от которого кровь стынет в жилах.

Кто-то включает воду в ванной.

Вода льётся так, будто открыли кран на полную мощность. И судя по звуку, вода падает не в ванну, а прямо на пол — глухо, тяжело, с плеском.

— Проклятый дом, — бормочу я, встаю с кровати и иду в ванную.

Включаю свет.

Никого.

Кран закрыт. На полу сухо. Вода не льётся.

Я стою посреди ванной комнаты, смотрю на плитку, и у меня начинается нервная дрожь. Мне кажется, или эта серая плитка с тёмными разводами действительно светится?

Я делаю шаг вперёд. Ещё один.

Касаюсь плитки рукой. Она горячая. Не тёплая — горячая, как сковородка на плите.

Я отдёргиваю руку, и в этот момент слышу голос.

Мужской. Низкий. С хрипотцой. И он доносится не из прихожей, не из спальни — из стены.

— Изыди.

Я замираю.

— Я сказал, — голос повторяет громче, — изыди, смертная. Ты стоишь на пороге моих земель.

Я должна испугаться. Я должна закричать, выбежать из квартиры, вызвать полицию. Вместо этого я делаю то, что всегда делаю, когда мне страшно. Я начинаю злиться.

— Кто здесь? — спрашиваю я, и мой голос звучит твёрже, чем я сама ожидала. — Это квартира номер семнадцать. Я её законная съёмщица. У меня есть договор. А ну выходи!

Тишина.

— Выходи, я сказала! Или я сейчас участкового вызову. У нас, между прочим, статья есть за проникновение. Тебе же хуже будет.

Плитка под моей рукой пульсирует. И вдруг она начинает… меняться.

Рисунок на ней движется. Тёмные разводы складываются в лицо. Сначала я вижу только очертания — высокие скулы, прямой нос, густые брови. Потом лицо становится чётче. И я понимаю, что на меня смотрит мужчина.

Он красивый. Нет, это не то слово. Он красивый той страшной, хищной красотой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. Светлые волосы до плеч, глаза цвета старого серебра, на скулах — татуировки в виде завитков. Он выглядит так, будто сошёл с обложки фэнтези-романа. Или из кошмара.

— Ты… — говорю я.

— Боярин Борислав из рода Гремячих, — представляется он, и его губы кривятся в усмешке. — А ты, смертная, стоишь на пороге моего мира и мешаешь мне спать уже третий час. Убирайся.

— Твоего мира? — я не верю своим ушам. — Это моя ванная. Я снимаю эту квартиру. На законных основаниях. У меня есть договор! А ты кто вообще такой?

Борислав смотрит на меня так, будто я разговариваю со стеной. Что, впрочем, логично — я разговариваю со стеной.

— Ваши людские договоры меня не касаются, — говорит он. — Эта квартира стоит на древнем портале. Половина ванной принадлежит моему миру. И я требую, чтобы ты ушла.

— Я только что заехала!

— Не мои проблемы.

— Это моя ванная!

— Это мой портал.

Мы смотрим друг на друга. Он — из стены. Я — стоя посреди ванной в пижаме с коалами. Ситуация абсурдная, но почему-то я не чувствую страха. Только злость и дикое любопытство.

— Ладно, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Допустим, ты настоящий. Допустим, ты боярин. Допустим, за этой стеной — другой мир. Но у меня здесь съёмная квартира на год. Я заплатила залог и первый месяц. И я не собираюсь выезжать из-за того, что какой-то мужик из плитки решил, что ему здесь спать мешают.

Борислав прищуривается.

— Ты дерзкая смертная.

— Я уставшая смертная. И у меня завтра первый рабочий день. Так что будь добр, проваливай обратно в свой мир и дай мне поспать.

— Ты не понимаешь, — его голос становится ниже. — Портал нестабилен. Твоё присутствие здесь питает его. Если ты не уйдёшь, граница между мирами разрушится.

— Ой, да ладно, — отмахиваюсь я. — Граница между мирами. Разрушится. Ты сам-то в это веришь?

Он молчит. А потом плитка под моей рукой раскаляется так, что я вскрикиваю и отскакиваю назад. Из стены вырывается поток света — ослепительно-белого, горячего, как будто кто-то открыл дверцу доменной печи.

Я падаю на пол, прикрывая лицо руками.

И когда свет гаснет, я открываю глаза.

Передо мной, посреди моей ванной, стоит мужчина.

Не лицо в плитке. Настоящий. Высокий, широкоплечий, одетый в странный кафтан из тёмной ткани с серебряной вышивкой. На поясе — кинжал. На пальцах — массивные перстни. Волосы рассыпаны по плечам, глаза серебряные и холодные, как зимнее небо.

Он сделал шаг ко мне. И моя ванная комната вдруг стала очень, очень маленькой.

— Ты, — говорит он, нависая надо мной, — переходишь все границы, смертная.

— А ты ломаешь мою плитку, — отвечаю я, поднимаясь на ноги, потому что лежать на полу перед ним — последнее дело. — И вообще, у тебя сапоги грязные. Я только что полы мыла.

Борислав смотрит на свои сапоги. Потом на меня. И в его глазах мелькает что-то, похожее на уважение.

— Как тебя зовут? — спрашивает он.

— Алиса.

— Алиса, — повторяет он, и моё имя в его устах звучит как заклинание. — Запомни. Я вернусь завтра. И если ты не уедешь из этой квартиры, пеняй на себя.

Он щёлкает пальцами — и исчезает. Просто растворяется в воздухе. Плитка на стене снова становится серой и безжизненной. Только трещина осталась — длинная, тонкая, как шрам.

Я стою в ванной одна, смотрю на трещину, и понимаю, что у меня нет сил ни пугаться, ни злиться. Только одна мысль крутится в голове.

Кажется, мне нужен новый сантехник.

И адвокат.

И, возможно, психиатр.

Я возвращаюсь в спальню, падаю на кровать и засыпаю мёртвым сном, даже не раздеваясь. И мне снится бабушка. Она сидит на скамейке в саду и улыбается.

— Я же говорила, Алиска, — шепчет она. — Не все двери нужно открывать.

Я просыпаюсь в восемь утра от будильника. За окном серое московское небо. Ванная комната выглядит обычной — серая плитка, старая ванна на львиных лапах, никаких трещин, никаких признаков того, что ночью здесь стоял красивый мужчина в кафтане.

— Это был сон, — говорю я себе. — Нервное. Из-за переезда.

Я умываюсь, чищу зубы, надеваю строгий костюм, собираю документы и выхожу из квартиры. Но у двери я замираю.

Коврик в прихожей сдвинут. Не сильно, на пару сантиметров. Но я точно помню, что вчера вечером он лежал ровно.

Я смотрю на дверь в ванную. Рука сама тянется к карману джинсов, где лежит бабушкина брошь. Изумруд тускло блестит в свете утреннего солнца.

Я закрываю дверь и ухожу.

Но я знаю — вечером я вернусь. И он тоже вернётся.

Боярин из плитки.

С ума сойти.

Глава 2

Первый рабочий день в новой компании — это всегда стресс. Даже если накануне тебе не являлся мужчина из плитки.

Я вышла из дома в четверть девятого, купила по дороге кофе и круассан в маленькой пекарне на углу и доехала до офиса на метро. Всего три остановки от Смоленской до Киевской. Компания называлась «АстраЛинк» и занималась чем-то умным в сфере искусственного интеллекта и больших данных. Честно говоря, я не сильно вникала в техническую часть. Меня наняли как HR-менеджера — собеседовать кандидатов, оформлять документы, решать конфликты внутри коллектива. Работа как работа.

Офис располагался в современном бизнес-центре на набережной. Стекло, бетон, дорогие кресла в зоне ресепшн. Я вошла внутрь, назвала своё имя охраннику, получила временный пропуск и поднялась на седьмой этаж.

— Алиса! — меня встретила пухленькая женщина лет сорока в ярко-красном пиджаке. — Наталья Петровна, руководитель HR-отдела. Ты как с дороги? Не очень тяжело?

— Всё отлично, — сказала я, хотя глаза слипались после бессонной ночи.

— Ну и славно. Пойдём, я покажу тебе твоё рабочее место и познакомлю с командой.

Моим рабочим местом оказался уютный столик в опенспейсе с видом на Москву-реку. Рядом сидели два разработчика — Костя с бородой и в шапке-бини (хотя на улице был сентябрь) и Лена, девушка с длинными фиолетовыми волосами и пирсингом в носу. Они оказались милыми и сразу же завалили меня вопросами: откуда я, зачем переехала, как мне Москва.

— Слушай, а правда, что в Челябинске метеорит падал? — спросил Костя, и я поняла, что это начало долгого рабочего дня.

К обеду у меня уже была готова рабочая почта, заполнена карточка сотрудника и даже проведено первое собеседование с каким-то скучным парнем на позицию аналитика. Я чувствовала себя почти счастливой. Почти, потому что в голове всё время крутился вчерашний гость.

Боярин Борислав.

Бред, конечно. Наверняка мне просто показалось. В старых домах бывает странная акустика, а от усталости и переезда могут привидеться любые чудеса. Может, это был сосед-актёр, который репетировал роль в странном спектакле? Или пранкер? Сейчас же все эти тиктоки с розыгрышами.

Я убедила себя, что ничего страшного не случилось. Просто глюк. Нервный срыв на почве расставания с Денисом и переезда. Завтра схожу к неврологу, выпишу успокоительное.

Рабочий день закончился в шесть. Я попрощалась с коллегами, купила по дороге продукты в маленьком супермаркете — яйца, хлеб, молоко, пельмени — и отправилась домой. Квартира встретила меня всё той же странной атмосферой. Сыростью, запахом старых ковров и тишиной, которая вибрировала в воздухе, как будто дом ждал чего-то.

Я проверила ванную.

Ничего. Обычная плитка. Никаких трещин, никаких следов. Я даже потрогала ту самую серую плитку с разводами. Она была холодной, как и положено кафелю в старом доме.

— Вот видишь, — сказала я себе. — Ничего нет. Успокойся.

Я сварила пельмени, съела их с кетчупом прямо из кастрюли, приняла горячий душ (вода текла нормально, никаких чудес) и легла спать. Брошь положила на тумбочку возле кровати. Так она лежала у бабушки — всегда рядом, на видном месте.

— Спокойной ночи, ба, — сказала я, погладила изумруд и выключила свет.

Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Вставай, смертная.

Голос был низким, знакомым и очень недовольным.

Я открыла глаза. Надо мной стоял он. Борислав. В своей квартире. В своей спальне. Реальный, живой, пахнущий почему-то лесом и дымом.

— Как ты вошёл? — села я на кровати, натягивая одеяло до подбородка. — Дверь была заперта!

— Двери не проблема для боярина моего рода. — Он отошёл к окну и скрестил руки на груди. — Я предупреждал тебя. Ты не уехала.

— Потому что это моя квартира! — возмутилась я. — Ты не имеешь права вламываться сюда посреди ночи!

— Уже девять вечера.

Я посмотрела на телефон. Действительно, 21:03. Я проспала весь вечер.

— И тем не менее, — сказала я, стараясь звучать увереннее, — выметайся.

Борислав медленно повернулся ко мне. В темноте его глаза светились — не ярко, как у кошки, а тускло, серебристо. От этого зрелища у меня мурашки побежали по спине.

— Ты не понимаешь всей серьёзности, — произнёс он. — Портал нестабилен. Твоё присутствие здесь, в этой квартире, питает его своей жизненной силой. Неосознанно, но ты тянешь энергию из границы. Если ты не уйдёшь, портал откроется полностью.

— И что тогда?

— Тогда мой мир наводнится вашей реальностью. А ваш — моей. Люди увидят то, что не должны видеть. Боярские рода нарушат вековое перемирие. Начнётся война.

— Звучит как синопсис плохого фэнтези, — заметила я.

— Это не шутки! — рявкнул он, и в комнате что-то громыхнуло. Я не поняла что — может, за окном, может, в стене, но по спине побежал холодок.

Борислав заметил мою реакцию и взял себя в руки. Он глубоко вздохнул, провёл рукой по волосам и сказал тише:

— Прости. Я не хотел тебя пугать. Но дело серьёзное. Мой род — Гремячие — тысячу лет охраняет этот портал. Мы — стражи границы. И если портал рухнет по твоей вине, меня казнят. Вместе с моей матерью, двумя сёстрами и младшим братом. Тебе это нужно?

Я замолчала.

Конечно, я не верила ни единому слову. Но если предположить на секунду, что он не сумасшедший если предположить, что за стеной правда другой мир то ситуация выходила скверной.

— Почему я? — спросила я. — Почему именно моё присутствие активирует портал?

— Потому что ты — носительница ключа. — Он кивнул на тумбочку, где лежала брошь. — Эта вещь — не просто украшение. Это родовой артефакт нашего мира. Печать рода Гремячих. Она пропала пятьдесят лет назад, когда один из наших бояр предал род и сбежал в ваш мир. Он забрал печать с собой, и с тех пор портал ослаб.

— Моя бабушка — начала я и осеклась.

Бабушка получила эту брошь от таинственного незнакомца. Он подарил ей её в молодости. А потом исчез. Бабушка никогда не рассказывала подробностей, только улыбалась загадочно и говорила: «Не судьба, Алиска, не судьба».

— Твоя бабушка, — подтвердил Борислав. — Её подарили печать, но не объяснили, что это такое. Она прожила с ней всю жизнь, и всё это время портал был нестабилен. Но вы, смертные, не обладаете магией, поэтому печать спала. А теперь ты привезла её обратно. В дом, где портал находится. И печать проснулась.

— И что теперь?

— Теперь печать нужно вернуть роду. Добровольно. Тогда портал закроется. Или — он сделал паузу. — Или мы можем изъять её силой. Но это будет больно. Для тебя.

Я взяла брошь с тумбочки. Она показалась мне тёплой. Почти горячей.

— Ты предлагаешь мне просто отдать тебе бабушкину память? — спросила я. — За так?

— Я предлагаю тебе спасти два мира. И мою семью.

Я сжала брошь в кулаке. В голове крутились мысли. С одной стороны, это безумие. Никакого портала нет. Никакого боярина. Всё это галлюцинации. С другой стороны мужчина в моей спальне был слишком реальным. И пахло от него действительно лесом и дымом. И глаза у него светились в темноте. И татуировки на скулах были не нарисованы — они двигались, когда он злился.

— У меня есть условие, — сказала я.

— Какое?

— Ты расскажешь мне всё. Покажешь свой мир. Докажешь, что не врёшь. А потом, если я поверю, я подумаю, отдавать брошь или нет.

Борислав скривился так, будто я предложила ему съесть лягушку живьём.

— Это не торг, смертная.

— Алиса. Меня зовут Алиса. И это торг. Ты хочешь получить то, что принадлежит мне. Я хочу получить доказательства. Или сделка отменяется.

Он долго смотрел на меня. Серебряные глаза сузились, татуировки на скулах задвигались быстрее. Я чувствовала его напряжение — оно висело в воздухе, как перед грозой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра в полночь. Ты заходишь в ванную, кладёшь руку на плитку — ту, что с трещиной — и говоришь моё имя. Я открою портал. Ты увидишь мой мир. Но у тебя будет только один час. Потом портал закроется, и вернуться ты сможешь только через сутки.

— Почему только один час?

— Потому что ты смертная. Долгое пребывание в нашем мире лишит тебя рассудка. Магия слишком сильна для обычного человека.

— Ладно, — кивнула я. — Договорились.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Тень упала на его лицо, и в полумраке он показался мне не просто красивым — он показался мне древним. Как старый лес. Как горы. Как что-то, что существовало задолго до меня и будет существовать долго после.

— Ты странная смертная, Алиса, — сказал он перед тем, как исчезнуть. — Обычно люди боятся.

— Обычно люди не спят в квартирах с порталами в другой мир.

Он усмехнулся — впервые за всё время. Усмешка вышла кривой, почти человеческой.

— Увидимся в полночь.

Он щёлкнул пальцами и растворился. Я осталась одна в тёмной спальне с бабушкиной брошью в руке.

— Ты знала, — прошептала я, глядя на изумруд. — Ты всё знала, ба. И ничего мне не сказала.

Изумруд блеснул в темноте. Я могла поклясться, что он подмигнул.

На следующее утро я проснулась в полседьмого, приняла душ (вода снова текла нормально), оделась и поехала на работу. День тянулся бесконечно. Я собеседовала кандидатов, разбирала бумаги, пила кофе, обсуждала с Костей и Леной новый сериал на Кинопоиске. Но все мысли были о полночи.

Что я делаю? Я собираюсь пройти через портал в параллельный мир с мужчиной, которого видела всего дважды. Это безумие. Меня должны запереть в психиатрической больнице. Или хотя бы прописать курс успокоительного.

Но вместо того чтобы взять себя в руки и вызвать полицию или хотя бы позвонить Нине и рассказать ей всё, я возвращалась в квартиру, ждала темноты и верила.

Потому что брошь была тёплой. Потому что в моей ванной горел свет в три часа ночи, хотя я его выключила. Потому что я чувствовала — за этой стеной что-то есть.

В одиннадцать вечера я надела джинсы и тёплый свитер (он сказал, что в их мире холодно), сунула брошь в карман и села на край ванны.

— Ты с ума сошла, Алиса, — сказала я себе. — Ты с ума сошла, и это будет самый глупый поступок в твоей жизни.

Ровно в полночь я вздохнула, положила ладонь на плитку и произнесла:

— Борислав.

Плитка под рукой нагрелась. Рисунок на ней задвигался, складываясь в знакомый узор — завитки, руны, что-то похожее на драконьи крылья. Стена в ванной стала прозрачной, а потом исчезла.

Вместо неё открылся проход.

Я смотрела в туннель из серебристого света. За ним виднелось что-то тёмное — ночь, деревья, далёкие огни. И пахло оттуда действительно лесом. И дымом. И чем-то сладким, как мёд.

— Иди, — раздался голос Борислава из туннеля. — Я жду тебя.

Я сделала шаг.

Потом второй.

А потом провалилась в серебряный свет, и мир вокруг меня исчез.

Глава 3

Серебряный свет ослепил меня на секунду, а потом всё резко прекратилось.

Я стояла на траве. Настоящей, живой траве, которая щекотала лодыжки сквозь носки кроссовок. Вокруг было темно, но глаза быстро привыкли — и я увидела лес. Огромные сосны уходили вверх на десятки метров, их ветви переплетались в плотный шатёр, сквозь который едва пробивалась луна. Воздух пах хвоей, грибами и чем-то неуловимо древним, как будто этот лес помнил времена, когда людей ещё не было.

— Не стой на месте, — раздался голос сбоку.

Я обернулась. Борислав стоял в трёх шагах от меня, прислонившись плечом к стволу сосны. Без кафтана. Сегодня на нём была простая льняная рубаха с длинным рукавом, тёмные штаны, заправленные в высокие сапоги, и плащ из грубой шерсти. Волосы он собрал в низкий хвост, и от этого его лицо казалось ещё более резким, скульптурным.

— Ты как? — спросил он, и в его голосе мне почудилась забота.

— Жива, — ответила я, оглядываясь. — Где мы?

— Мои земли. Владения рода Гремячих. В трёх верстах отсюда — мой терем.

— Терем?

— Дом, по-вашему. — Он усмехнулся. — Думаю, тебе будет понятнее.

Он шагнул ко мне, протянул руку. Я посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами и массивными перстнями. На секунду я заколебалась. А потом вложила свою руку в его.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони. Кожа у него была горячей — намного горячее, чем у обычного человека. Я вспомнила, что он говорил о драконьей природе, и по спине снова побежали мурашки.

— Держись крепче, — сказал он. — Мы пойдём быстро.

— В каком смысле — быстро?

Он не ответил. Вместо этого он сделал шаг — и земля под нашими ногами исчезла.

Я вскрикнула, но он прижал меня к себе, и мы полетели. Не вверх, а вперёд — над лесом, над верхушками сосен, над полянами и оврагами. Ветер хлестал по лицу, волосы вырывались из хвоста, а в ушах звенело от скорости. Я зажмурилась и вцепилась в его рубаху мёртвой хваткой.

— Открой глаза, — сказал он мне на ухо.

— Не хочу!

— Открой, трусиха.

Я открыла. И ахнула.

Под нами расстилался мир, которого я никогда не видела. Бескрайние леса сменялись полями, на которых росли колосья золотистого цвета — таких огромных, что они достигали человеческого роста. Между полей петляли реки с водой цвета растопленного изумруда. Вдалеке виднелись горы с заснеженными вершинами, хотя внизу, на равнине, было явно тепло.

А прямо передо мной, на холме, стоял терем.

Он был деревянным, но не похожим ни на одну избу, которую я видела в фильмах. Трёхэтажный, с резными башенками и крышами, покрытыми узорчатой черепицей, которая блестела на луне, как рыбья чешуя. Вокруг терема горели факелы — живые огни, которые плясали на ветру, но не гасли. А над самой высокой башней развевался флаг с символом — дракон, свёрнутый в кольцо, с изумрудом в пасти.

— Красиво, — выдохнула я.

— Это мой дом, — сказал Борислав. И в его голосе впервые прозвучала гордость.

Мы опустились на землю прямо перед воротами. Мои ноги подкосились, и я бы упала, если бы он не поддержал меня за талию.

— Летать не привыкла? — спросил он насмешливо.

— Люди не летают, идиот, — огрызнулась я, отталкивая его руку. — У нас для этого самолёты есть.

— Самолёты, — повторил он, кривя губы. — Слышал. Шумные железные птицы. У нас лучше.

— У вас вообще никакого транспорта нет, вы пешком летаете?

— Не пешком, а на магии.

— То же самое.

Он усмехнулся и толкнул ворота. Они открылись беззвучно, и мы вошли во двор.

Внутри оказалось просторно. Мощёный камнем двор, посреди которого стоял колодец с резной крышкой. Вокруг — хозяйственные постройки, конюшня, кузница. И ни одного человека.

— Где все? — спросила я.

— Спят, — ответил Борислав. — Уже за полночь. Да и я предупредил, что будут гости. Никому не велел выходить.

— Боишься, что напугают меня?

— Боюсь, что ты напугаешь их. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Ты слишком необычная для этого мира.

— Это я-то необычная?

— Ты смертная, которая разговаривает с боярином как с равным. У нас так не принято.

— А как принято?

— Бояр боятся. Бояр уважают. Боярам кланяются в пояс и целуют перстень.

— Фу, — сказала я. — Средневековье какое-то.

— Наша культура, — пожал плечами Борислав. — Ты в гостях, так что будь добра соблюдать хотя бы видимость приличий. И не трогай ничего без спроса.

— Я взрослый человек, — фыркнула я. — Можешь не учить меня этикету.

Он ничего не ответил, только покачал головой и повёл меня к главному зданию. Мы поднялись по широкой лестнице на крыльцо, и он отворил тяжелую резную дверь.

Внутри терем оказался ещё красивее, чем снаружи. Высокие потолки с росписью, стены из тёсаного дерева, на полу — звериные шкуры. В углах — высокие подсвечники с десятками свечей, которые горели ровным золотистым светом без копоти. В воздухе пахло медом и воском и чем-то ещё — пряным, как корица.

— Проходи в горницу, — сказал Борислав, указывая на дверь в конце коридора. — Я велю принести ужин.

— Я не голодна.

— Я тоже, но так велит обычай. Гостя нужно накормить, иначе удачи не будет.

— Суеверия, — пробормотала я, но послушно пошла в горницу.

Горница оказалась просторной комнатой с большим дубовым столом посередине. На столе уже стояли тарелки — глиняные, с узором из драконов. На стенах висели гобелены с изображением битв и охот. В углу — огромная печь, выложенная изразцами.

Я села на лавку и принялась рассматривать гобелен напротив. На нём был выткан мужчина в доспехах, который сражался с драконом. Дракон был чёрным, с золотыми глазами, и из его пасти вырывалось пламя.

— Это мой прапрадед, — сказал Борислав, входя в горницу с подносом в руках. — Он убил того дракона и забрал его силу. С тех пор наш род называется Гремячие — потому что, когда прапрадед гневался, вокруг гремел гром.

— Он убил дракона, а вы теперь драконы? — не поняла я.

— Не убил, а победил. Дракон не умер, его дух перешёл в род. Поэтому мы, Гремячие, умеем обращаться в драконов. Но это случается редко — только в минуты великой опасности или великого гнева.

— А ты когда-нибудь обращался?

Борислав поставил поднос на стол и сел напротив меня. На подносе были миски с похлёбкой, ломти тёмного хлеба, кусок запечённого мяса и кувшин с чем-то, напоминающим компот.

— Только раз, — сказал он тихо. — Когда умер отец.

Я замолчала. В его голосе прозвучало что-то такое, что мне не захотелось лезть с расспросами.

— Ешь, — сказал он, пододвигая ко мне миску. — После перехода через портал нужно восстановить силы.

Я взяла ложку. Похлёбка оказалась удивительно вкусной — с мясом, грибами и какой-то зеленью, которую я не смогла узнать.

— Расскажи про портал, — попросила я, жуя. — Как он появился?

— Он всегда был. — Борислав отломил кусок хлеба и макнул его в похлёбку. — Наши миры соприкасаются в нескольких местах. Это самые слабые точки пространства. Многие из них запечатаны древней магией. Но этот портал был открыт пятьсот лет назад, когда один из ваших, из мира людей, случайно нашёл проход. Он пришёл к нам, женился на боярыне, и их дети стали первыми стражами.

— То есть у вас уже были контакты с нашим миром?

— Да. Но они всегда были редкими и тайными. Наши рода не любят чужаков. Особенно смертных. Они считают вас слабыми и недостойными.

— Приятно, — хмыкнула я.

— Я не говорю, что я так считаю. — Он поднял на меня глаза. — Я говорю, как обстоят дела. Поэтому ты должна вести себя осторожно. Никому не говори, что ты из мира людей.

— А кто я, по-твоему?

— Скажем, дальняя родственница из другой ветви рода Гремячих. Тебя прислали на воспитание.

— Звучит как плохое прикрытие.

— Это лучшее, что я могу придумать за один вечер.

Я доела похлёбку и отодвинула миску. Мясо и хлеб я тоже съела — не из вежливости, а потому что действительно проголодалась.

— Хорошо, — сказала я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я поиграю в твою игру. Но завтра, после того как увижу всё, что хочу, ты вернёшь меня обратно. И мы решим, что делать с брошью.

— Договорились.

— И ещё, — добавила я. — Прекрати называть меня «смертной». У меня есть имя.

— Алиса, — произнёс он, и снова его голос стал мягче, почти ласковым. — Хорошо. Я запомнил.

Мы сидели в тишине. Свечи тихо потрескивали. Где-то за стеной ухала сова. Я чувствовала, как усталость накатывает на меня — после перехода, после полёта, после всех этих событий.

— Ты можешь переночевать здесь, — сказал Борислав, заметив, как я тру глаза. — Моя сестра живёт в соседней башне, но у неё гости в родовом поместье. Ты можешь занять её покои.

— А ты? — насторожилась я.

— Я буду в своих. Не бойся, Алиса, — усмехнулся он. — Я не тот, кто пользуется беспомощностью гостей.

— Я не боюсь, — соврала я. — Просто интересуюсь.

Он поднялся и жестом велел следовать за ним. Мы вышли из горницы, прошли по длинному коридору и поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Борислав открыл дверь в комнату, которая оказалась уютной и светлой — с кроватью под балдахином, резным туалетным столиком и большим окном, выходящим во двор.

— В шкафу — чистая рубаха. Моей сестры. Она тебе будет велика, но лучше, чем спать в одежде.

— Спасибо, — сказала я и добавила, помедлив: — Борислав.

Он кивнул и повернулся, чтобы уйти.

— Постой, — окликнула я. — Ты говорил, что у тебя есть мать и сёстры. Почему они не здесь?

— Мать в столице, у неё дела в Совете родов. Сёстры — с ней. Младший брат, Илья, в военной академии. Я один в тереме до конца осени.

— Не скучно?

— Привык. — Он помолчал. — Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи.

Он закрыл дверь. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, а потом стихают. Я подошла к окну. Внизу, во дворе, горели факелы. В их свете я заметила, как что-то большое и тёмное движется в конюшне. Лошади? Или что-то другое?

Я отодвинулась от окна и всё-таки нашла в шкафу рубаху — белую, длинную, пахнущую лавандой. Переоделась, забралась под тяжёлое одеяло и выключила свечу, задув её одним длинным выдохом.

Во сне мне снова приснилась бабушка. Она сидела в саду, но сад был не тот, деревенский, а какой-то чужой, с серебряными яблоками на ветках.

— Нравится тебе здесь, Алиска? — спросила бабушка.

— Не знаю, — честно ответила я. — Страшно.

— Не бойся. Он тебя не обидит.

— Кто — он? Борислав?

Бабушка не ответила. Только улыбнулась и протянула мне яблоко. Я взяла его — и проснулась.

За окном уже светало. В комнату пробивался утренний свет — золотистый, мягкий, совсем не такой, как в Москве. Я села на кровати и поняла, что сжимаю в руке бабушкину брошь.

Я не помнила, когда взяла её. Перед сном она лежала в кармане джинсов, которые я бросила на стул. Но теперь брошь была у меня в руке. Изумруд горел зелёным огнём, и я чувствовала, как от него исходит тепло.

— Что ты такое? — прошептала я, глядя на брошь.

Но брошь молчала. Только светилась, как живая.

Я надела её на ворот рубахи — прямо на грудь — и вышла из комнаты.