# Полночь в Морском городе

Крис Маккини

2142 год. В этом новом мире люди живут гораздо дольше, со многими экономическими и экологическими проблемами смогли справиться, а в глубинах океанов раскинулись целые города. Прошло сорок лет с тех пор, как Землю чуть не уничтожил астероид Сэссё-сэки. Акира Кимура, ученая, ответственная за проект, справившийся с угрозой, в результате стала настоящей звездой. Но сейчас она чувствует, что ее хотят убить, а потому вызывает к себе своего бывшего главу безопасности, который теперь стал полицейским. Но прибыв в подводный город, где Кимура устроила штаб-квартиру, он находит лишь изувеченный труп бывшей начальницы. И теперь он рискнет всем – карьерой, семьей, даже собственной жизнью,– лишь бы узнать, кто виноват в ее смерти. А для этого придется вспомнить о прошлом, где скрывается немало неприятных тайн.

© Copyright © 2021 by Chris McKinney MIDNIGHT, WATER CITY: The Water City Trilogy #1

© Галина Соловьева, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Дизайн обложки: Юлия Межова

## 1

Сорок лет назад, в 2102 году, к Земле на скорости девятнадцать миль в секунду устремился астероид Сэссё-сэки. Никто его не заметил, кроме Акиры Кимуры – спасительницы, героини всего треклятого человечества. Она обнаружила астероид с помощью величайшего телескопа в истории, построенного на самой высокой горе Земли, вычислила траекторию и изобрела средство защиты – Аскалон, космический луч, спасший весь мир. Луч нес столько энергии, что навсегда оставил след – вечный рубец на небе. Люди назвали его Шрамом Аскалона.

В то десятилетие каждую четвертую девочку называли Аскалон; так назвали и мою дочь, которой скоро исполнится полтора года. Я злился, но жена настояла. По крайней мере, вскоре популярность этого имени снизилась вдвое. Теперь мало кто помнит название «Сэссё-сэки» – камень-убийца, зато Аскалон знает каждый. Может, так вышло потому, что Акира назвала астероид по-японски. А нынче быть японцем значит все меньше и меньше. Как и быть белым. И черным. И латиносом.

Мой путь лежит на 177 атмосфер ниже уровня моря, в Вулкано-виста – величайший глубоскреб мира. Когда-то на такой глубине раздавливало самые совершенные субмарины, но мы одолели глубину, как одолели глобальное потепление, Сэссё-сэки и старость в шестьдесят. Мне теперь восемьдесят – наконец дожил до выплаты соцстраховки, но еще лет пять или десять проскриплю. У меня уже четвертая жена и несколько детей, но Аскалон похожа на меня больше других – такая же непоседа, не знает сна и любит ходить задом наперед. Пожалуй, радоваться нашему сходству дурно и эгоистично. В сущности, по возрасту я гожусь ей в прадеды.

Чем старше становлюсь, тем больше думаю о числах. Чертовски много думаю – смешно, если вспомнить, что считать в уме получается все хуже. Ну, за меня всегда может посчитать ИЭ.

Кабина лифта открывается: выходит паренек лет шестнадцати, покрытый синими тату. У него небрежная мальчишеская походочка, розовые волосы унисекс закрывают правую половину лица. Он очень старается выглядеть как персонаж мультфильма. Может, мы все по молодости к этому стремимся – и не без успеха. На всех одинаковые удобные термоизолирующие пенокомбинезоны из синтетической пряжи с покрытием из проводящих металлов. Вроде старых гидрокостюмов, только на этих чешуйчатая металлическая пленка, позволяющая менять цвет и узор. Кое-кто, в том числе моя жена, покрывают их тонкими накидками. У нынешних детишек в моде закатанные рукава и голые животы, а нам, людям постарше, нравится, когда костюм подтягивает брюшко. ИЭ подстроит ваш терм под дождь, солнце и океанские прогулки. На этом парнишке, разумеется, тоже терм. Проходя мимо, он почесывает механический голубой хвост необыкновенно длинными розовыми пальцами, погружаясь в персональную зловещую долину, где синтетические подражания живой природе вызывают мурашки по коже. Может, теперь у подростков в моде поддельные хвосты, заодно с этими их «хемо» и «сими». Кто их знает, да и кому охота разбираться? Со мной в лифт заходит усталая супружеская пара: женщина сражается с юбкой-зонтом, не желающей превращаться в жесткий конус. Юбка явственно поскуливает. Когда дверь закрывается, я смотрю на свое отражение в зеркальной поверхности. Если бы я так сражался со старостью, походил бы на куклу чревовещателя.

Эта пара на вид из тех, что арендует двенадцативольтовый интеллект, который им не по карману. Десять лет лезут из кожи вон, и все впустую. Они выходят на пятой атмосфере, и я в одиночестве продолжаю спуск по трубе из закаленного стекла. Выглядываю наружу на прикормочной обзорной площадке Вулкано-виста. Только что выпустили облачко планктона. К нему, разинув рты, кидается стайка рыб – в постоянном движении, в неутолимом голоде. За ними являются марлины и акулы, продолжая зрелище пищевой цепи. В глубине под нами темно. Блестки морского снега. Светятся медузы и те глубоководные создания, что склонны не плавать, а перетекать. Я почти желаю, чтобы стекло треснуло, разлетелось – пусть старик в отражении захлебнется, а череп лопнет под напором воды. Мне и без того кажется, что я тону, пока все кругом усердно бросают якоря.

Здание, в которое я спускаюсь, – поплавок, притягивающий к себе жизнь, которая с глубиной становится все более странной. На девяносто девятой атмосфере мимо проплывает каракатица-вампир, медленно, сияя голубыми глазами. Тут все движется неспеша – там, где нет тепла и солнечного света, приходится экономить энергию. Этот вид старше динозавров. Каракатица выворачивается наизнанку: видимо, кто-то ее преследует. А, нет, ее напугали гигантские мусорные брикеты, подвешенные на парашюте тяжеловесной механической медузы. Мы уже приближаемся к уровням, населенным Большими Деньгами. Чем глубже спускаешься, тем богаче жилье.

На 177 атмосферах – на дне океана – лифт замедляет ход и останавливается. Снаружи черные жерла вулканических источников, они и дают геотермическую энергию. Здесь черви-зомби перемалывают в мелкий песок китовый скелет. Я замечаю фюзеляж пассажирского самолета – сохранившуюся на десятилетия память о Великой Солнечной буре, сбившей с небес все самолеты. О, и пушечное ядро старинного пиратского корабля – уж не то ли, что я уронил сверху столько лет назад?

Лифт дает гудок, и я снова разворачиваюсь к отражению. За дверью женщина, которая должна мне помочь. Самый давний и, может быть, самый дорогой друг. В былые годы, до того как стать для всех божеством, она не раз называла меня своим лучшим другом. Тогда я слышал это от многих. И радовался, пока не заметил, что у окружавших меня людей нет друзей. И неспроста – кто бы еще вытерпел таких мудаков? Что до Акиры Кимуры – дело, пожалуй, было в том, что поладить с умнейшим человеком на Земле не так просто.

Акира вызвала меня из тени, чтобы сделать телохранителем, как в былые дни. Говорила о беспричинном ощущении опасности. Видения. Аура. В который раз я слышу, что она никому не верит, кроме меня? Впрочем, Акира всегда страдала легкой паранойей. Обещала хорошо заплатить – достаточно, чтобы выманить меня из норы. Странные они, эти Большие Деньги. Задаривают друг друга вещицами и выпивкой ценой в годовой доход обычного человека. А если кто не из их числа, тот должен отрабатывать. «Я дам тебе вот это, только сделай для меня кое-что». Потому что они помнят: подарок нижестоящему – это действительно дар, а не сделка. А ни бедные, ни богатые не желают ничего отдавать бесплатно.

Я поворачиваюсь к встроенному в лифт распознавателю лиц. Пропуск на меня готов – она не обманула. Дверь уже вот-вот раздвинется, когда меня вызывает по ИЭ жена. Сообщение зависает перед самым лицом – значит, особой важности. Умеет же Сабрина выдернуть в самое неудобное время! Впрочем, не стоит обманываться – не так уж трудно ей меня просчитать. Когда не осталось любви, всякое время неподходящее. Я подхватываю зависший в воздухе ИЭ и запихиваю его в кармашек на плече, а сам выхожу в пентхаус.

Обставлена комната скудно. Эта женщина живет на работе, при своем телескопе, так что домашние кресла ей ни к чему. Я прибыл раньше времени. Примерно на полчаса, так что можно осмотреться. Не похоже, что Акира дома. Странное дело – болезненной пунктуальностью она превосходит даже меня. Я заглядываю в океаноскоп, просматриваю атмосферы насквозь. Сплошь современная подводная архитектура, освещенная биолюминесценцией. Жилые дома, аквакурорты, особняки – все соединяется светящимися вакуумными трубками. Словно квартал небоскребов двадцать первого века перевернули вверх тормашками и уронили в океан. Похожие на гигантских крабов дроны-мусорщики подхватывают брикеты отбросов и, перебирая механическими лапами, спешат к поверхности. Все питается гидроэнергией, кинетической энергией, геотермической энергией. Сточные воды фильтруются и прессуются в биотопливо. Рекламные голограммы гоняют по кругу свою позолоченную добычу, уверяя всех и каждого, что можно жить вечно и притом выглядеть на миллион долларов. Подводный город в постоянном движении: собирает данные о наших привычках, чтобы создать более эффективный мир. Подводная панорама, смазанная американским жиром.

И тут я вижу зелень. Крошечное облачко выбивается из-под двери спальни и пахнет парфюмерной амброй.

Вхожу в спальню и хорошенько осматриваюсь. Все как обычно. Мебели здесь не много: только шкафчик, японский чайный столик с двумя пуфиками и гибернационная АМФ[1]-капсула в форме пули – за такую высший класс готов убивать. Я чую кровь. Слышу, словно фальшивый аккорд. Но ничего не видно. Хоть я и дальтоник, но знаю, как выглядит кровь. Здесь ее нет.

Зато парфюмерный запах перебивает все остальное. И меня пробирает. Другие его не чуют. Такое не передашь на холсте или на сцене. Я сотни раз пытался нарисовать – ничего не получается. Убийство пахнет чистой серой амброй, только я знаю это. Смерть красная, убийство зеленое.

Наконец начинаю различать. Чуть заметные красноватые круги расходятся от гибернационной капсулы, а герметичная линия стыка очерчена зеленым. Эта штука так устроена, что наружу ничего не просачивается. Значит, убийство заперто внутри.

Я подхожу, пытаюсь открыть. Не поддается. Старомодный висячий замок крепко стянул рукояти автоматического открытия. Я достаю нож, подаю нагрев на лезвие и срезаю толстую дужку. Замок, звякнув, падает, и я открываю люк. Из капсулы поднимается туман. Я смахиваю морозное облачко. Внутри камеры светится плотный, окутанный дымкой слой. Там, под азотом, замороженное тело, но проглядываются только согнутые, отталкивающие крышку ладони, а лица не рассмотреть. Я вновь достаю нож и кромсаю твердый азот. Он крепче льда. Я увеличиваю нагрев лезвия и кромсаю, кромсаю. Глыба раскалывается. ИЭ предупреждает о резком скачке кровяного давления и участившемся пульсе. Я затыкаю его и разворачиваю лезвие туда, где должна быть голова.

Я в отчаянии. Должен увидеть, она или нет. Я со всех сил втыкаю нож в глыбу. Еще раз, еще. Чем ближе к лицу, тем сильнее запах. Зеленый смрад выворачивает наизнанку, но я должен знать. Вдруг там Акира. Я режу, проворачиваю лезвие. Осколок вылетает из камеры и скользит по полу. Я заглядываю внутрь. Глаз. Открыт. Она никогда не спит, она все видит. Зрачок мутный. Свиваются еле видные струйки зелени. Акира Кимура, одна из величайших умов человечества, превратилась в бездыханный лед.

Я выпрямляюсь. Закрываю глаза. От запаха раскалывается голова. Замок – значит, ее там заперли. А зелень… это не самоубийство – убийство. Я задумываюсь, но в таком потоке мыслей трудно выловить подробности. «По порядку, – говорю я себе. – Ты детектив. Отбрось личное. Действуй по инструкции». Но, глядя на сломанный замок и тающие на полу осколки азота, я понимаю, что уже пересек черту.

Я вызываю шефа и докладываю. Он сперва думает, что я его обманываю. Он никогда меня не любил, и нелюбовь эта взаимная.

– Самая лучшая ученая в мире мертва? Ну-ну, – говорит он.

– Вы что думаете, я шутки шучу? – отвечаю я.

– Да уж, пожалуйста, не шути.

Трудно убедить человека в смерти полубогини – особенно если он всю жизнь прожил, будто играя в симулятор. Боги не умирают, сколько симов ни вводи в квантовый комп. Дрожащим голосом рассказываю про замок, про камеру и руки, согнутые в усилии столкнуть крышку. Про мутные глаза. Поняв, что я не шучу, он начинает задавать правильные вопросы.

– Неисправность капсулы?

– Я же говорю, замок. Кроме того, кто-то вместо АМФ закачал туда азот. И вообще, эта капсула управляется изнутри.

– Пособничество в самоубийстве?

– Не складывается, – возражаю я. – Кто спит по ночам в АМФ-капсуле, явно рассчитывает жить вечно.

Про зелень я ему не говорю. Никогда не говорил. И молчу о том, что, потребуйся Акире Кимуре помощник в самоубийстве, она бы скорее выбрала меня.

Вздохнув, он задает самый очевидный вопрос.

– Зачем кому-то понадобилось ее убивать?

Я не знаю ответа. Шеф требует, чтобы я не двигался с места, пока он не прибудет лично. Мы должны взять под охрану место преступления и подтвердить, что это она. Нужно избежать потока дерьма в СМИ. Такова инструкция. Потом он спрашивает, какого черта меня туда занесло. Я говорю правду: она – мой старый друг. Опасаясь за свою безопасность, она предложила мне работу.

– Ее ИЭ? – спрашивает он.

Она никогда не пользовалась ИЭ. Даже когда выбивалась из сил, спасая мир.

– Ее можно спасти? – спрашивает шеф.

Маловероятно. В отличие от других Больших Денег, Акира не запаслась искусственно выращенными органами. Она была старомодна до мозга костей. Шеф велит мне не двигаться с места. Но я больше не могу здесь оставаться. Это уже не головная боль, а настоящая мигрень, и запах меня душит. Мне нужно выйти. Но нельзя. Что-то я упустил.

Я подхожу к камере и жму кнопку нагрева – будь я в своем уме, начал бы с этого. Я приказываю себе не спешить. Думай. Жди. Соблюдай инструкцию.

Азот тает, вентиляция камеры вытягивает жидкость. Первыми появляются кисти рук, потом предплечья. Упиравшиеся в крышку руки отделяются от плеч и падают вдоль тела. Я отступаю на шаг. Теперь ступни. Бедра. Отделены от икр по линии коленей. Я вижу ее глаза – даже мертвые, они, как всегда, смотрят вверх. Всматриваются – они вечно всматривались, как я теперь в нее. А вот голова соскальзывает с плеч, переворачивается вниз лицом и покачивается в лужице жидкого азота.

Кто-то запер камеру и под давлением накачал АМФ. Может, Акира успела в испуге вскинуть руки. Только было поздно. Такое количество закачанного ей в нутро АМФ мгновенно погрузило ее в сон. И тогда кто-то порезал ее на куски. Так аккуратно, что тело не распалось, а Акира не проснулась.

Потом кто-то запустил внутрь азот, чтобы превратить ее в лед. Зачем он навесил замок? Я знаю зачем. Это же Акира Кимура. Тот, кто это делал, наверное, решил: она придумает способ собрать себя заново и выбраться наружу. Такие мысли непременно придут в голову, когда убиваешь живое божество.

Я закрываю глаза, набираю воздуха в грудь и продолжаю изучать. Разрезы сделаны с хирургической точностью. Туловище рассечено по диагонали от грудины до тазовой кости. Я отворачиваюсь. Пинком отбрасываю к стене срезанный замок, закрываю лицо руками и бессильно опускаюсь на пол.

Не знаю зачем, но я рассказываю шефу, что, по крайней мере, она хорошо провела жизнь. Добилась успеха и долго прожила. Неуместные сантименты – вместо того чтобы выбираться из этой комнаты. Шеф твердит, чтобы я оставался на месте. Но зеленые струйки уже слились в тонкий ручеек, вырывающийся за дверь спальни. Я вижу, как они плывут к лифту. Я не могу видеть Акиру такой. И не могу допустить, чтобы след простыл.

В лифте я, наконец, могу свободно дышать. Стараюсь успокоиться. Шеф уговаривает расслабиться. «Остынь, старина, ты доведешь себя до инфаркта». А я, не знаю зачем, снова повторяю: «По крайней мере, она добилась успеха. По крайней мере, прожила хорошую жизнь». Шеф говорит: «Довольно об этом». Помолчав, заговаривает о той траве, что всегда зеленее. Откуда мне знать. Для меня зеленым бывает только убийство.

## 2

В раннем детстве у меня диагностировали два синдрома: дальтонизма и синестезии. Дальтонизм объяснить довольно просто. Я, как и большинство дальтоников, не вижу красного и зеленого так, как их видят другие. Сейчас, когда в амфибе с плавными крыльями я скольжу над островом к телескопу Акиры, лава внизу выглядит желто-бурой. Джунгли, похожие на просвеченные солнцем столбы дыма, видны в разных оттенках бежевого. Я взлетаю повыше. Буро-желтое сливается с бежевым, растворяется.

А вот синестезия может проявляться очень по-разному. Попросту говоря, при этом состоянии человек ощущает в двух различных диапазонах. Большинство синестетиков не только слышит музыку, но и видит ее будто цветные завитки. Другие ощущают некоторые звуки, вроде плача младенцев, как ожоги на коже, а кто-то, коснувшись шершавой поверхности вроде старого бетона, из которого раньше строили дома, ощущает вкус рыбных вафель. Некоторые при звуке капели чувствуют запах серы. Есть люди, которые видят числа и слова по-особенному. Например, малое число вроде двух кажется ближе к глазам, чем двести. А для кого-то слово «большой» на странице выглядит крупнее других.

Все это теория, которую многие ученые считают обычными галлюцинациями. О своих я не рассказываю, потому что это похоже на сумасшествие – как будто хищные иллюзии вырвались за рамки реальности. Но как правило синестезия логично укладывается в пять основных человеческих чувств: зрение, слух, вкус, обоняние, осязание. Это общеизвестная синестезия – та, которая утешает нас сознанием, что все мы воспринимаем мир в общем и целом одинаково.

И моя синестезия, возможно, проросла из обычной. Что ни говори, речь о зрении и обонянии. Только запускают ее вещи, которых мне чувствовать не полагалось бы. Если музыка по-настоящему трогает, откуда-то из глубины всплывают красные ноты. Убийство – заранее и потом – доходит до меня струйками зелени. Смерть гуще музыки и всегда является красным облачком. Насилие радует цветами, недоступными в обычных обстоятельствах. И только неизбежное убийство – как в минувшую войну – заставляет эти цвета сливаться, смешиваться.

Никто и слушать не станет про такую чушь. Не верят, и я их не виню. Не раз говорилось, что человеческий мозг – машина предсказаний, так что, быть может, моя предсказывает больше необходимого, выплескивая волны подсознательного. Синдром Шарля Бонне – у меня повреждено зрение, и я сознаю нереальность увиденного. Бред, уловка сознания. Мозг, сколько его ни изучают, во многом остается загадкой. Даже Акира не разобралась. Однако немые от рождения люди часто слышат голоса в голове. И при этом в их мозгу наблюдается возбуждение слуховой зоны. Шанс, что есть еще люди со всеми четырьмя моими синдромами, – один на миллиард, а ведь они должны проявиться одновременно, чтобы все сработало. Да, то, что я вижу, – не настоящее, но это не значит, что оно неправда. У меня невиданный в истории полиции процент раскрытых убийств. Дальтонизм много лет как лечится, но мне в голову не приходило лечить свой. И бывало, случалось предотвращать преступления, которых никто не мог бы предвидеть. Так что я, хоть и не стал легендой, как Акира, зато сберег ее, позволив исполнить роль героини.

Шеф то и дело меня вызывает, так что я начинаю злиться. Ему со мной не тягаться. У него и уровень допуска куда ниже моего. Он еще никого не спас. Почему он не даст мне делать свое дело? Блокировать его вызовы я не могу – мой ИЭ запрограммирован на подчинение начальству, – и я, чтобы отвлечься, выглядываю из амфиба вниз.

Вот голубой я вижу так же ярко, как все люди. Амфиб взлетает все выше, и морская синева вокруг острова пробуждает воспоминания. Мой отец, гидронавт, работал на аквастройке в те времена, когда инженеры и архитекторы попытались возвести первый глубоскреб, начав с морского дна. Человечество, опомнившись после чуть не сгубившей нас пару столетий назад Великой Солнечной Бури, как раз поймало волну, и ученых переполняли безумные идеи. Они решили строить глубоскребы, защищенные слоем воды от вспышек на солнце. Мы производили рельсотроны – гигантские, способные выбрасывать огненную плазму в космос. Мы изобрели таблетки, меняющие цвет кожи. Мы выращивали органы как овощи. АМФ-терапия замедляла старение или превращала двенадцатичасовой рабочий день в двадцатидвухчасовой. Час в капсуле, и человек чувствовал себя как после полноценного восьмичасового сна. А затем появился ИЭ, оставив сотовые телефоны и прочую умную технику далеко позади.

Папа однажды принес с работы большущий как футбольный мяч кусок амбры – показать мне и матери. Так и плюхнул его на кухонный стол. А когда объяснил, что это непереваренные остатки пищи, остающиеся в китовьем брюхе, пока кит не издохнет и не сгниет на морском дне, мама велела выбросить эту гадость. Он засмеялся и сказал, что это самое дорогое сырье для духов и оно стоит целое состояние. Меня прежде всего поразил запах. Не запах – мигрень. Потом цвет. Жидкий, как дымок от погасшего фитиля, но он усиливался, уплотнялся, будто призванный на спиритическом сеансе дух. Тогда я впервые увидел зеленый цвет. И меня это потрясло. Зелень собралась в облачко над головой отца.

– Этот кит не сам сгнил, – сказал я. – Его кто-то убил?

Он нахмурился:

– Откуда ты знаешь?

Я пожал плечами. Он кивнул.

– Мы пустили в воду разряд, его и зацепило. Ужасно жаль, но я только потом заметил. Удачно, а?

С тех пор я нечасто видел отца довольным. Тогда разросшееся до двенадцати миллиардов человечество, требуя новизны и масштабов, погружалось все глубже в океан – строили подводные небоскребы, защищенные от выбросов солнечной энергии. Погружения его погубили. Последний год он прожил калекой, мочился в катетер и походил на привидение. Я ответил на это ненавистью. Возненавидел его работу и фирму, на которую он работал. И что-то во мне ненавидело его самого.

Тогда я стал влипать в неприятности. Решил пробиваться в жизни кулаками. Ребенком я думал, что моя цветовая слепота позволит мне снова увидеть отца – так как не верил, что он погиб по собственной воле. Он побил рекорд глубинных погружений. В воде был непобедим. И после его смерти я все ждал появления зеленого призрака, подтвердившего бы, что вина не его – но призрак не появился.

Снова вызывает шеф. Помедлив, я отвечаю, – только по голосовой связи.

– Ты куда направляешься? – спрашивает он.

– К ее телескопу.

– К вскрытию возвращайся.

– К вскрытию? Вы ее видели? Ее и без нас вскрыли.

– Видел, – говорит шеф. – Не надо было там ничего трогать. Следовало немедленно доложить. Это дело буду вести я. Прошу сообщать обо всех передвижениях заранее. Никаких отступлений от инструкции. Губернатора уже уведомили. И президента. Президента! Вопрос государственной безопасности. Тебе для каждого шага потребуется разрешение. И никаких разговоров с прессой. Если публика увидит, что случилось с этой женщиной, воцарится хаос.

У меня гудит голова.

– Хорошо, шеф.

– Президент уже выслал сюда своих людей. Президент!

– Понял вас, шеф.

– Прекрати называть меня шефом. Я – твой капитан.

– Есть!

Я отключаюсь. Он не наложил прямого запрета на посещение Телескопа Акиры, к которому я уже приближаюсь. Установленный над облаками на высочайшей вершине Земли, это не просто телескоп – целый комплекс аппаратуры, едва умещающийся на узком пике. Я поднимаю глаза к Аскалонскому Шраму и снова смотрю на остров под собой – он виден, потому что день сегодня ясный. Эти строения покажутся обычными только моим ровесникам. Современные глубоскребы, заоблачники, тематические парки, вся эта архитектура – памятник нашему новому увлечению миром природы, в которую мы втиснули чуть ли не тринадцать миллиардов душ. Нам приходится строить дома в морских глубинах или с макушками, вылезающими за тропосферу. Стеклянные великаны, похожие на чудовищные тюльпаны, облака, проростки бамбука. Ни одного прямого угла. Все сияет яркими красками словно рыба-попугай: голубой, желтый… Стоило дойти до грани вымирания, чтобы создать потом мир, похожий на гигантский пучок салата. Но здание, над которым я сейчас, – оно не пытается подражать природе. У него своя природа, оно создано, чтобы как никогда глубоко заглянуть в неведомое. Заглянуть в собранные гроздьями глицинии завитки галактик.

Я вижу легкий зеленый дымок, поднимающийся из его всевидящего ока. И почему-то снова вспоминаю отца, и еще – что единственные потухшие огоньки, которых нам никогда больше не увидеть, – это мертвецы.

## 3

С ума сойти – ведь прошло пятьдесят лет, как я познакомился с Акирой Кимурой на сайте знакомств. Только вырвался из брака номер два, а она так заработалась, что запамятовала о «каждой твари по паре» для того Ноева ковчега, который предстоит человечеству. Зарегистрировавшись в том приложении, она по-своему разобралась с кризисом среднего возраста.

Мы встретились в старомодном корейско-ирландском пабе соджу под названием «Мару Болликс». Я выбрал этот обжитый копами бар, потому что еще только репетировал для свиданий дух циничного нуарного детектива – «уязвимого крутого парня» из черно-белых фильмов. Но, увидев в зеркале за стойкой вошедшую Акиру, понял все и без синестезии. Мы сразу прониклись неприязнью друг к другу – и к самим себе.

Все же она села, заказала выпивку, и мы пошли по накатанной. У нее были две докторских степени – астрономия и астрофизика, она получала третью, в инженерной механике, и в то же время работала над усовершенствованием маскирующих покрытий, которые обозвала второсортным фокусом. Я рассказал ей, что работаю над убийством женщины, заморившей голодом своих близнецов и требовавшей сочувствия, уверяя, что их убила смертельная болезнь. Она, помолчав, заметила, что подозреваемых, должно быть, в избытке. Я согласился: да, расколоть это дело вряд ли проще, чем заслужить степень в механике.

После этого мы чуточку расслабились. Она была совсем не похожа на мою последнюю бывшую, проводившую по четыре часа в сутки перед зеркалом, нанося косметику и скрабы, выщипывая брови, занимаясь в зале, снимая косметику, увлажняя кожу. Однажды я засек время – по моему расчету вышло, что она тратила на эти дела примерно семнадцать процентов своей жизни – и двадцать пять бодрствования. Впрочем, мне было трудно ее судить. Я не меньше времени проводил, расследуя убийства людей, вероятно получивших по заслугам.

А вот Акира сто процентов времени тратила на вычисление всего и вся – кроме самой себя. Для начала я рассказал ей, что в колледже прослушал полный курс истории искусств. Она, по-моему, удивилась, что такой предмет до сих пор существует. Я сказал, что теперь уже нет, но, как ни удивительно, продержался он дольше философии, фотографии, журналистики и теологии. Я сказал, что следующей, скорее всего, на свалку отправится педагогика. Нет, сказала она, пока людям приходится воспитывать младенцев, педагогику никто не тронет. Сказала, что профессия няньки на втором месте по древности. Я хмыкнул и согласился, и она добавила, что при всех успехах нейрофизиологии психология тоже никуда не денется. Я покивал. Психология останется, пока людям хочется поболтать о своих проблемах. То есть на веки вечные.

Она сказала, что плохо понимает в искусстве, но я напоминаю ей одинокого человека в приличном костюме с «Ночных ястребов» Эдуарда Хоппера. А я ответил, что из всех картин больше всего люблю «Большую волну в Канагаве». Она поправила, мол, это не картина, а гравюра на дереве. И спросила, нравится ли мне «Музыка» Матисса. Я сказал, что не особенно. Так оно и пошло, от шедевра к шедевру. И сошлись мы только в одном: что иные из лучших произведений искусства – это крик о помощи.

– А ты знаешь?.. – заговорила она.

Я успел заметить, что она, как и многие эрудиты, начинала утверждения с этого вопроса.

– Ты знаешь, что самки гигантских осьминогов шесть месяцев голодают, сторожа свою кладку, и умирают от голода?

– Заслуживает восхищения, – сказал я.

– Это только мужчин восхищает, – заметила она.

Я рассмеялся. Потом мы каким-то образом перешли к пианино. Может, говорили о Ренуаре, а он любил писать молодых женщин за пианино, или потому что в нашем баре имелся старый, запыленный, расстроенный инструмент. Я решился подсесть к нему, малость показать себя – и произвел впечатление на Акиру. Я сказал ей, что мать хотела сделать из меня пианиста. И что меня всегда тянуло к музыке. Почему – не стал объяснять, не сказал, что, когда звучит хорошая музыка, я слышу и вижу красное. Музыкальные ноты вспыхивают у меня перед глазами багровыми буквами и цифрами. Песни – те, что мне нравились, – можно было читать как рассказы. Мои мечты о фортепианных концертах рухнули, когда родители стали заказывать у генетиков детей с шестью пальцами. В те времена закон позволял вносить в плод генные изменения, запрещая только противоестественную атлетичность и ай-кью злых гениев. Шестилетний малыш с шестью пальцами сыграл так, что перехватывало дыхание. Я понял, что мне так никогда не сыграть. И с тех пор к инструменту не тянуло. Но не стал делиться этим с Акирой: просто доиграл песню и сказал, что когда начнут давать степень доктора бесполезных наук, я буду первым претендентом на почетный диплом.

Она улыбалась, а на пианино смотрела сквозь слезы. Сказала, что мама тоже заставляла ее учиться музыке. У нее ничего не получалось, так что она усовершенствовала пианино, чтобы оно играло само, а она сидела перед ним и делала вид, будто делает успехи. Эта шутка продержалась примерно полгода, пока мама не записала ее на конкурс. Она выступила и оказалась в дураках. Хуже того, в дураках оказалась ее мама. Я посочувствовал и рассказал о первой жене и ребенке – как завербовался в армию, чтобы их обеспечить. Потом случилась Пятнадцатая Буря в Пустыне. За три года снайперской стрельбы из рельсотрона и работы в военной полиции я заработал два запасных органа на будущее. Среди прочих федеральных бонусов для военных. Жена от меня тем временем ушла. Пока я служил, подцепила фельдшера генной терапии и вместе с ребенком уехала к нему в Португалию. Я и сам мастер оставаться в дураках, сказал я.

К концу вечера я и еще не признанный миром гений, а также негодная пианистка Акира Кимура нашли несколько общих точек. Первая – что после развода мне меньше всего нужны романтические отношения, точка. Вторая – что все это дело с сайтом знакомств для нее лишь уступка слабости, тоске по нормальной жизни. А на самом деле она ненормальная, да и не хочет быть нормальной, а просто ей, как в случае с матерью и пианино, стыдно быть собой. Кончилось тем, что я еще дважды женился, а она больше не ходила на свидания. Слава славой, репутация репутацией, а мало кто понимал, насколько она сильная женщина. Прикончила личностный кризис единственным свиданием. Потому-то я совсем не удивился – учитывая три года перемен, – что она так же к чертям прикончила убийцу Земли Сэссё-сэки.

Пока я вылезаю из амфиба и взбираюсь по лестнице к ее телескопу, адреналин, подстегивавший меня в последний час, уходит из крови. Здесь холодно, и больное колено начинает похрустывать, зубы ноют, а сердце жжет. Пальцы – когда-то крепкие и сильные – кажутся скрюченными, бескостными. Я снова чувствую себя стариком. Звякает ИЭ. Это жена. Я не отвечаю.

Я целую вечность здесь не бывал. А когда-то, пока охранял Акиру, считай, жил здесь. Иной сказал бы, что мою работу на Акиру лишь с большой натяжкой можно назвать охраной. Но именно этим я и занимался. Берег ее всеми средствами. Беречь ее стало инстинктом. Жаль, что меня не было с ней в пентхаусе. При мне, как я ни состарился, никто бы не порезал ее на куски. Когда-то, во времена Аскалона, на нее кто только не нападал. Я их всех заткнул. Теперь суставы побаливают и походка, пожалуй, уже не та, но у меня еще припасена бомба-другая, осталось только прийти в форму.

Только в форму я не приходил много лет. Десятилетий. Я подхожу к двери телескопа, подставляю лицо под сканер. Сканер, хоть и прошло столько лет, опознает меня и срабатывает; почему-то это удивляет. Не то, что на меня сохранился пропуск, а что машина меня узнала. Ведь с возрастом я сам все меньше узнаю себя.

## 4

Внутренности мощнейшего в мире телескопа похожи на собор древней религии двадцатого века. Я чуть было не оставил ИЭ плавать снаружи – привык к ее строгому запрету. Но вспоминаю, что она умерла, и вхожу. Поднимаюсь на цилиндрический пьедестал сканера и усмехаюсь, вспомнив, как ненавидела эту штуковину Акира. Она, встав на узкую площадку, с прищуром разглядывала вращающиеся вокруг тела голубые неоновые кольца. Теперь никаких голубых колец не загорается. Аппарат внутреннего и наружного сканирования тела, вероятно, в нерабочем состоянии – как и я. Сойдя с пьедестала, я выхожу на середину величественного помещения. Стул перед окуляром – складной, из стали, на таком удобно не посидишь. Вдоль стен каталожные шкафчики, они битком набиты настоящей бумагой – тех времен, когда можно было безнаказанно валить деревья. Теперь за рубку столетнего или более старого дерева наглого лесоруба наказывают как за убийство – будто он пристрелил бабульку на улице. Улица – теперь фигуральное выражение. Резиновые шины остались только в памяти моих сверстников. Наши собственные шины давно протерлись насквозь о покрытия из стали, фибергласа и вискозы, кое-как связывающие нас между собой.

Оглядывая комнату, я нахожу глазами ее стол под табличкой: «С ИЭ вход запрещен». Он прежний и стоит на том же месте. Деревянный письменный стол, ящички с ручками. Плоский экран – смешно подумать, что называлось плоским сто лет назад – висит сверху. К нему подключен пульт дистанционного управления – ручной, не то что сейчас. На столе кнопочный телефон. Ее детская фотография, где она снята на игровой площадке – единственное свидетельство, что она когда-то была ребенком, – пропала. Рядом со столом взвод медботов. Справа школьная доска, на ней меловые призраки небрежно стертых вычислений, в которых я даже не пытаюсь разобраться. На полочке под доской засохшая тряпка для мела. Акира вечно боялась, что кто-нибудь выкрадет ее работы. Попытается осуществить то, что только она способна сделать как надо. Что ее работы используют как оружие. Может быть, потому-то она так скоро мне доверилась. Поняла, что я ни черта не разберу в ее меловых каракулях.

Но удивительнее всего не этот старомодный кабинет, не доска. А огороженный бархатным канатиком концертный рояль. Прежде я его здесь не видел. Оставив его на потом, я подхожу к столу и берусь за ручку ящика. И медлю. Впервые за многие годы мне неловко вторгаться в чужую жизнь. Как будто я касаюсь имущества святой. Я открываю ящик. Там пусто. Я оглядываюсь. Никакой зелени. Не то чтобы я ожидал ее увидеть. Все не так просто. Придется поработать головой, найти дорогу через то, что Акира назвала бы темной материей – подразумевая скорее космос, чем след, – такая и в небесах заполняет просветы между вихрями галактик.

Меня и в старые времена, с тех пор как Аскалон сделал свое дело, сюда не приглашали. Наверное, у каждого есть святыни, которыми без крайней нужды не станешь делиться. Это ее личная комната. Для нее личное было связано с работой. Здесь никаких следов той Акиры Кимуры, что предъявляли публике: ни голограмм ее бесчисленных наград, ни снимков ее бесед со всеми главами государств за последние сорок лет. Потому так странно выглядит рояль, который никак не мог быть связан с ее работой. Мне становится смешно при мысли, что самый крупный предмет в этой комнате напоминает о ее величайшем, если не единственном в жизни провале. Знать бы, зачем она велела взгромоздить сюда эту махину.

Я приказываю ИЭ из наплечного кармашка все записывать – и чувствую себя насильником, ведь никаким ИЭ сюда ходу не было. Шар зависает в воздухе, сканирует и напоминает мне, что я забыл принять таблетки от боли и для памяти. Только таблеток для памяти и не хватало! Я впервые за долгий срок что-то чувствую. И чувство это не из приятных. Обычно к этому часу я скисаю, а сегодня весь как натянутая струна. Грустно думать, что меня взбодрила смерть старого друга. На вершине горы с улетучившимся из памяти туземным названием ее смерть накачивает меня жизнью.

Я все не могу оторвать глаз от рояля. Подхожу к латунному столбику, отцепляю бархатный канатик. И подскакиваю от звука ожившего пылесоса. Он зависает над резиновым покрытием пола – машинка, у которой в механических мозгах одно-единственное дело. Глядя на него, я вспоминаю ответ Акиры всем отрицателям и пророкам, что предсказывали беду от ее Аскалона. Кое-кого напугал предмет, способный так точно рассчитывать собственную траекторию. Ему даже Акира не требовалась, чтобы спустить курок. Аскалон все должен был сделать сам. Людей это пугало. А Акира сказала, что нет никаких причин опасаться искусственного интеллекта. Мы с ним знакомы не первый век – с машинами, что делают какую-нибудь работу за человека и порой намного-намного лучше него. Но ни один ИИ и близко не сравнится с человеческим разумом. Не бойтесь Аскалона, говорила она. Скажите спасибо, что эта машина сумеет точнейшим образом исполнить за нас свою единственную задачу.

Я подсаживаюсь к роялю, а пылесос замирает. Каково было Акире играть перед множеством людей, позоря свою маму? Мне всегда трудно было представить Акиру ребенком. В голове всплывал один образ – и не тот, что я видел на пропавшей с ее стола фотографии. Мне представлялась девочка в лабораторном халате, подобно Афине, родившаяся из головы своего отца. Посмеявшись над собой и вздохнув, я трогаю клавиши. Засмотревшись на клавиатуру, пытаюсь вспомнить, какую песню играл Акире в том баре пятьдесят лет назад.

И тут я их вижу. Струйки дымком пробиваются между клавишами – тончайшие, почти невидимые. Я нажимаю одну клавишу, взметаю дымки будто пылинки. Я наигрываю ту песню, что играл при нашей первой встрече. Старый джаз, полный грустных импровизаций. Я закрываю глаза. Чувствую слезы и знаю, что они бесцветные, совсем прозрачные.

А потом я замечаю, что рояль играет сам собой.

Я встаю, отступаю на шаг. Он продолжает мою песню, но понемногу она переходит в другую. Этой я раньше не слышал. Музыка окрашивается красным. Ко мне устремляется поток слов и чисел. Какой он быстрый. Клавиши колеблются со скоростью, не доступной человеку. Я изо всех сил вслушиваюсь, пытаясь запомнить этот шквал красных букв и цифр. Невозможно. Вот когда я жалею, что не принял таблеток для памяти. Мой ИЭ этих букв не запишет, потому что никто, даже мой механический заменитель мозга, их не видит. Инструкция! Я заставляю себя успокоиться и вспомнить, что это музыка. Буквы и цифры моему ИЭ недоступны, но музыку он запишет. Я успокаиваюсь. Повторяется припев. Часть нот проникает в меня. Музыка безумно сложная. Акире такую сложную не сочинить. Кто-то ей написал – только зачем? Или это ее дзисей – предсмертное стихотворение? Такое же сложное, недоступное чужому пониманию, как и ее работа.

Телескоп издает стон. Я приказываю ИЭ сосредоточится на музыке, а сам подхожу к окуляру. По пути чуть не спотыкаюсь о бархатный канатик. И браню себя. Наружный объектив излучает зеленый свет. Я первым делом должен был заглянуть в этот треклятый телескоп. А я поддался эмоциям. Забыл об инструкциях, как час назад, в пентхаусе, когда пытался расколоть твердый азот карманным ножичком. Кроме того, в телескоп и раньше не дозволялось заглядывать никому, кроме Акиры. Не помню, чтобы я хоть раз в него смотрел.

При моем приближении телескоп перестает стонать. Правым глазом я заглядываю в окуляр.

Он направлен на Землю – на лавовые глыбы в неполных пятидесяти милях отсюда. На огромном базальтовом поле выделяется одинокое мраморное надгробие с надписью катаканой. Перед надгробием лежат свежие цветы. С первого взгляда они кажутся буровато-желтыми, но когда песня подходит к припеву, цветы наливаются красным.

Я не успеваю задуматься, что это значит. Рояль смолкает. Снаружи голоса. Телескоп со стоном поворачивается в прежнюю позицию.

Входит шеф с двумя капралами. Шеф из тех, кто превращает растительность на лице в доказательство мужественности. Его огромная борода как всегда безупречно подстрижена. Такая борода достойна учителя старой воскресной школы – она выпячивается, зрительно удлиняя подбородок, и скрывает туго застегнутый синий воротничок.

– Тебе было сказано не входить, – говорит он.

Мне так и хочется сграбастать его за эту нелепую бороду и оторвать ее.

– Рано или поздно я бы все равно здесь оказался.

– А теперь выходи вместе с нами.

За мной плывет полицейский дрон. Ясно без слов: я подозреваемый. Я опускаю руки, подставляю их под наручники. Магнитные кольца охватывают и стягивают запястья.

– Если вы думаете, что это сделал я, вы сбрендили, шеф.

Он пожимает плечами.

– Приказ сверху. Безотлагательно задержать всех причастных. Чистая формальность. Ты причастен. Честно говоря, не будь ты из моих людей и не знай я, каким ты можешь быть опасным, я бы не стал возиться с наручниками.

Я не возражаю. Причастен. Не щади никого. Я когда-то действовал так же – во времена Аскалона. Когда работал на нее. Один из капралов забирает у меня нож.

– Отдайте на анализ, – велит шеф.

Дрон не сводит с меня камеры.

– Ножом ее невозможно было так порезать, – говорю я. – И я много лет как не опасен.

Шеф, отмахнувшись от дрона, хватает меня за наручники. И шепчет в лицо:

– Мы оба знаем, что ради нее тебе случалось убивать.

– Потому-то я последний, кто мог ее убить. Вы когда-нибудь убивали, шеф?

– Я свяжусь с твоей женой, предупрежу, что ты задержишься, – говорит он и отходит, сделав капралам знак заниматься арестованным. – Ради бога, там повсюду твоя ДНК!

– Я должен был убедиться, что это она.

– Ты нарушил инструкцию. Загрязнил место преступления, сам понимаешь.

– Я не оставляю друзей в таком виде.

Шеф меня не слышит, он уже думает о другом.

– Господи, ты ее АМФ-капсулу видел? ИЭ-совместимая, ударопрочная, с азотным защитным наполнением! Мне за всю жизнь на такую не заработать.

АМФ! Кто о ней не мечтает? Митохондрии, цикл Кребса, гибернация. Все мы работаем на электрической энергии. Многим приходится заплатить крупную сумму, чтобы попасть в клинику хотя бы на разовую терапию. Эта сверхнадежная капсула молодости, наверное, стоила Акире дороже всего ее суперохраняемого пентхауса. А у нее таких две, одна в пентхаусе, другая в спальне лаборатории. Шеф, размечтавшийся сейчас о такой же, меня злит.

– Глупость у вас ударопрочная, – бормочу я.

– А ведь я выше тебя по званию.

– Да, шеф, вы выше. Да.

– Ей больше сорока не дашь, – говорит шеф. – Ни на день.

Что за мудак – держит в руках голову божества и думает, как она молодо выглядит! Посредственность из посредственностей, ему пазла на десять фрагментов не собрать. У меня горит кожа под наручниками – это кулаки рвутся в бой, как шестьдесят лет назад. Но магнитные браслеты, почувствовав сопротивление, затягиваются туже, так что я перевожу дыхание и заставляю себя успокоиться.

– Вперед, хоть все ножи на свете отдайте на анализ, – ворчу я. – Ее резали лазером.

– Все равно, надо проверить. Инструкция.

Меня выводят наружу. На такой высоте в тумане трудно дышать, а туман такой густой, что позволяет смотреть прямо на солнце. Меня ведут к амфибу шефа. Я думаю об Акире. Об оставшихся дома жене и ребенке. Обо всех своих женах и детях, обо всех ошибках и страхах. Я представляю рояль в Телескопе Акиры. И подозреваю, что она, глядя на эту чертову штуковину, каждый раз вспоминала собственные ошибки и страхи.

Оглянувшись, я не вижу зеленых струек, и красных букв с цифрами тоже. Песня повторяется в голове, и я силюсь вытянуть из нее хоть что-то. Память сходится к одной мысли. К слову.

# Примечания

1

Аденозинмонофосфат (здесь и далее прим. переводчика).