И. А. Исаев

«Великий переход»:
власть и закон на пути в Новое время

Исторические трансформации идей

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.12+340.15

ББК 67.3

И85

Изображение на обложке: «Три философа», Джорджоне, 1505–1509 гг.

Автор:

Исаев И. А., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации, заведующий кафедрой истории государства и права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

История вся состоит из переходов и перемен. Меняются формы жизни, типы мышления, системы символов и т. д. Перемены бывают частичные, элементарные и глобальные. В общественной жизни значительные культурные, идеологические, политические перемены называются революциями. Возможны и крупные эволюционные переходы. Меняются эпохи, формации, цивилизации, режимы...

УДК 340.12+340.15

ББК 67.3

© Исаев И. А., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ОТ АВТОРА

История вся состоит из переходов и перемен. Меняются формы жизни, типы мышления, системы символов и т. д. Перемены бывают частичные, элементарные и глобальные. В общественной жизни значительные культурные, идеологические, политические перемены называются революциями. Возможны и крупные эволюционные переходы. Меняются эпохи, формации, цивилизации, режимы…

Значимыми, с точки зрения историка, переходами изобилует и история государственности. Здесь меняющиеся формы более четко артикулированы, чему способствуют правовые формулировки, концепции, проекты нормирования. Историку права удается создать «объективную» хронологию фактов и актов, находить базовые точки отсчета для исследования политической и правовой истории. Так рождается нормативистский метод историко-правового исследования.

Но юридические границы определенно условны. Жизнь вносит свои коррективы. Переход включает в себя части прошедшего, фрагмент настоящего и «семена» будущего. Это пограничная полоса неопределенной ширины. На ней происходит борьба видимых и невидимых сил, которая и формирует будущее. Иногда переход затягивается во времени, иногда происходит скачком. Разнообразие действующих факторов бесконечно. И все же в этой форме развития есть некоторые закономерности и черты, свойственные всем различным (в случае нашего исследования, которое дается в форме очерков, в основном государственно-правовым, духовным политическим) историческим периодам европейской истории. Период, представленный в этих очерках, по сути, совпадает с переходом Европы от Средневековья к Новому времени.

В историографии хронология этого периода определяется неоднозначно. Однако, что важно, ее черты и закономерности удивительным образом могут быть прослежены и в других исторических условиях и ситуациях. И это, на наш взгляд, делает изучение данного исторического «великого перехода» от одной культуры и цивилизации к другой особенно актуальным и сегодня.

И. А. Исаев,
деревня Голубино,
лето 2025 года

I. ПРОИЗВОДСТВО ПРОСТРАНСТВА

1. Ретроспективы Нового времени: образцы государственности и Новый Рим

«Сознание, что из древних, вечных, заглохших источников жизни, из исконной глубины человечества, из которой люди изгнаны, должно прийти некое великое новое, переоценка, изменение, сознание, что оно близко, готовится и совершается, — в этом корень культурных движений, называемых нами Ренессансом и Реформацией. Безграничное ожидание в душах людей — основная черта XIV в.»¹ (Конрад Бурдах). Уже Данте Алигьери в каждой вещи находит свойственное ей движение к первопричине: «Предел стремлений каждой вещи, стремлений, изначально вложенных в нее самой природой, есть возвращение к своему началу»². Дантовская эпоха в том первичном, ясном естестве видит ощущаемую цель — римскую древность: древность христианства и императорской власти, государства и общины людей, универсальной мировой культуры³.

Все государственно-правовое строительство в средневековых проектах базировалось на образцах, оставленных Античностью, прежде всего Римом. Его имперская иерархия повторилась в церковных институтах. Легко отодвинув на второй план обычаи, римское право образовывало европейские кодификационные системы. При императоре Константине Римская империя стала именоваться «священной». Теократическое учение Аврелия Августина придало теократическое обоснование проводимой Карлом Великим политической реконструкции. Укрепившись в Европе, практически христианская империя превратилась в «Священную Римскую империю». Произошло и обновление самого древнего «римского Рима», который все еще противостоял новому Риму на Босфоре.

Возрождение греческого института города-государства и идеи конституционного правления сопровождалось принятием эллинского титула демократии, так же, как и сопутствующей этому заимствованию фигуры тирана. Процесс дополнялся адаптацией воспитанных на римском праве юристов к условиям возникавших в Европе национальных государств, но не Священной Римской империи.

В средневековом понимании новый Рим (Константинополь) — завершение одной эры и зарождение новой. Христианско-имперские идеи сопровождали образ Рима на всем протяжении Средневековья, храня воспоминания «о невообразимом величии Рима, его могуществе и его культуре, которая, в свою очередь, была только наследием эллинистического и восточного господства над миром и культуры мира»⁴, а воспоминания питали желание воссоздать из самого себя римское великолепие в новом Риме.

Римский государственный идеал в его западной (католической) или восточной (византийско-православной) интерпретации оставался идеалом, а не просто заимствованием и подражанием. Имперская идея (как позже и идеи суверенитета, и самодержавия) содержала хилиастическое осознание нового, священного царства. Властители новых империй и царств ассоциировали себя с потомками римских цезарей. Нарастающая мощь государств позволила им вести разговоры о скором явлении «вечной империи», или тысячелетнего царства. В посюстороннем мире политическая мистика апостола Павла приобрела черты потустороннего события.

Средневековая идея универсальности империи: легитимный император — властелин империи. Поскольку любая империя — отражение Римской, то и император становится «римлянином». «Надежды и глубокомысленная символика орфических мистерий, образы будущего в пророчествах сивилл смешиваются с этическими и космологическими идеями стоиков и Платона»⁵. Из направленной в прошлое религиозно-социальной политики происходили воля к обеспечению будущего и глубокая политическая вера в божественность права правления Рима миром. Та эпоха явно нуждалась в высвобождении фантазии.

Тысячелетнее царство должно было установиться «здесь и теперь». Внушал подобную надежду первый хилиастический манифест-пророчество Иоахима Флорского. Сам мыслитель, а за ним и Данте Алигьери — оба представляли новое государство исключительно в образе Вечного Рима. Преемственность образцов впоследствии подчеркнет гарантированный успех государственного строительства («Москва — Третий Рим», Третий рейх), где будет вполне заметно влияние иоахимовской триады.

Новое государство возникает из земной жизни, будучи переходом в инобытие. Хилиазм неизбежно сближается с революционной идеей. Гностическая революция — не просто средство для достижения рационально поставленной цели, а новая форма политического преобразования, главный животворный принцип непосредственного присутствия на земле.

Хилиастическое учение «не верит даже в самые совершенные конституции и законы»⁶, требует нового, лишенного законов порядка. Власть обещает сотворить «светлое будущее». Иногда предпринимаются попытки воплотить идеал, например, в виде коммуны: мюнстерской (1534–1535), иезуитской (1610–1767), советской (1919), китайской (третья четверть XX в.).

Признаком хилиастического переживания является абсолютное пребывание в настоящем, абсолютное присутствие: настоящее есть брешь, через нее прорывается наружу и внутреннее чувство, и так преобразовывается внешний мир. Со времен Иоахима Флорского всякая революционная эсхатология не сомневалась:

— именно с нее начинается истинное третье царство, в котором все исполнится, — царство Святого Духа;

— Древность и Средневековье же — всего лишь предыстория.

Хилиазм отличен от политической утопии. Последняя целиком располагается в политическом пространстве, берет свое начало из духа политики. «Государство мыслится как сосуд, в котором исполняется смысл политически ориентированного человечества»⁷. Идеальные условия (согласно Платону, возможные в мысли) в утопии складываются искусственно. В этом-то и будет расхождение между реальным государством и его идеальным прообразом.

Что же касается хилиазма, то там никогда не действуют организованные политические силы, а скорее участвует анархическая сила. И хотя хилиастическое царство находится на земле (порой указывается его географическое местоположение — земной Иерусалим), оно весьма мало связано с землей. Хилиастический экстаз как состояние души несовместим с понятиями времени и пространства. «Ничто так не мешает душе познать Бога, как время и пространство!»⁸ (Майстер Экхарт). Тысячелетнее царство нельзя построить когда-то (во времени) и где-то (на территории). Царство это само грядет, его ожидают.

В третьем столетии новой эры идея конца мира отодвигается на второй план. Позже Иоахим Флорский упразднит водораздел между земным и небесным, переработает платоновское соотношение «первообраз — отображение» в соотношение внутри самой истории (ранее первообраз и отображение у Оригена и Аврелия Августина символизировали небесное водительство и земную историю). Отныне небесное царство — настоящее царство духа; не только власть пытается придать равновесие империи: «Кто отвернулся от государства — ищут нового владыку, который сильнее прежнего, чья власть простирается до самых сокровенных глубин души»⁹.

В историческом движении социальные общности постоянно преодолевают пограничные состояния. Символическая транскрипция этого явления в контексте политического и юридического дополняется нормативными элементами, фиксирующими линию и момент перехода границы. В плане метафизическом граничность — результат появления на свет космически организационной и упорядоченной структуры бытия, выделенной из неупорядоченного, аморфного хаоса.

Порубежная ситуация, когда из хаоса рождается космос, длится от отрицания существующего статуса до восстановления организационного целого. В этой космологической драме для воспроизводства акта творения в ритуале необходимо найти некий центр мира и разорвать профанную длительность бездуховного времени; тогда «возникает то, что было “в начале”»¹⁰. Сам ритуал воспринимается в качестве правила, обычая, закона — порядок требует нормированности. Мирча Элиаде замечает, что, прежде чем стать философскими понятиями, «одно», «единство», «целостность» были формами ностальгии, «открывались в мифах и верованиях и возвышались в ритуалах и мистических техниках»¹¹.

Общество нуждается в прошлом в целях самоопределения. «Нация живет, только оживляя свое прошлое»¹² (Мухаммед Хайкаль). В прошлом она ищет осознание. «Воображаемое национальной общности требует воображаемого преемственности, уходящей в глубь времен»¹³. Обращение к прошлому позволяет извлекать из него элементы собственного представления о себе, находить точки опоры для своих надежд и целей.

Из прошлого на настоящее и будущее падает свет, и это — функция мифа, сконденсированного до обосновывающей истории прошлого. Миф показывает явления настоящего в свете истории, делает их осмысленными, необходимыми, неизменными. Есть мифическое время — время становления, есть историческое время — экзистенция ставшего. Миф обосновывает не достигнутое состояние, а «бесконечный проект — укрощение хаоса и установление порядка через объединение»¹⁴. Символы сути или же фигуры воспоминания обладают нормативной и формирующей силой. Границы идентичности соответствуют границам упорядоченного мира. Нормативная мудрость фундирует формы жизни, а образовательный миф интерпретирует ее. Место семиотизации космоса, по Мирче Элиаде, занимает семиотизация истории: «Истории не удалось коренным образом изменить структуру древней символики. История последовательно прибавляет к ней новые значения, не нарушающие общей структуры символа»¹⁵.

Там же, где прошлое уже не политика и не переживается, начинается история. «История начинается, как правило, только в той точке, где кончается традиция и распадается социальная память»¹⁶ (Морис Хальбвакс). Новая история как будто ждет, пока не исчезнут старые группы носителей памяти, пока не угаснет их память, чтобы установить свою последовательность фактов. История все пишет заново. На уничтожение памяти о прошлом могут быть направлены и действия государства во имя собственного политического мифа.

Власть монополизирует политический миф. Все другие варианты — ересь. Это классическая установка всяческой ортодоксии. Известно, что в раннее Новое время инквизиция действовала более энергично, чем в эпоху Средних веков. Охранение языческого мифа и гонение на христиан имели, правда, бо́льшие масштабы и интенсивность в Риме, где объектом защиты выступала сакрализованная политическая личность цезаря.

Мифологическое мышление латентно присутствует в любой идеологической конструкции и всегда озабочено проблемой установления и преодоления границ, позволяющих процессам упорядочивания и нормирования осваивать все новые пространства. Будучи матрицей и архетипом для политического поведения и правовой интерпретации, миф востребован благодаря рационально выстроенному и технически организованному механизму ритуальности. И политические процедуры, и драматургия правового процесса в той или иной мере сводятся к следующему архетипическому акту: от хаоса — к космосу, от неопределенности, случайности — к упорядоченности, нормированности. На уровне государственной организации Нового времени это выразилось в переходе «от традиционной для Запада политической формы королевства к современной монархии юристов»¹⁷, ставящих во главу угла принцип государственного интереса.

В королевствах все строилось вокруг высшего центра, «государства определялись центрами, границы были проницаемыми и нечеткими, а суверенитеты неощутимо переходили один в другой»¹⁸. В Новом времени государственный суверенитет полностью, монотонно и равномерно распределяется по территории, ограниченной законодательно.

Суверен в нововременной монархии перенимал символику, атрибутику и жестикуляцию прошлых великих времен. Идеалом оставался образ цезаря Августа; его подобие — Карл Великий с новой империей. Да и сама имперская идея свой совершенный образец находила в Риме. Королевские легисты обстоятельно разрабатывали имперские законы, базируясь, конечно же, на римском праве.

Великий историк Якоб Буркхардт отличал от Средневековья Новое время: если первое характеризуется бесконечным разделением власти при незначительном антагонизме наций, то второе ассоциируется «с концентрацией власти, завоевательными войнами, которые сопровождаются ростом национального могущества, достигаемого любой ценой, и с первыми признаками так называемой системы государств»¹⁹.

Смена Средних веков Новым временем есть смена органической эпохи с ее единством эпохой критической, где преобладают анализ и дифференцированность. Такой тип духовности в материальном плане приобретает черты бюрократически-полицейской власти. На место корпоративно-организованной общественной жизни приходят иерархия, формализация и неизбежная абсолютизация власти. Централизаторские устремления имперской средневековой власти после Вестфальского мира заменяются политическим единством — национальным территориальным абсолютизмом.

Новые национальные государства как произведения искусства все же были вынуждены порывать с традицией. Как правило, при восприятии и заимствовании прошлого опыта берется за основу не вчерашний, а позавчерашний день. Более древнее казалось наиболее истинным. Так Ренессанс в свое время через Средневековье потянулся к Античности. В мифопоэтическом мышлении доминировало воображение, без него не обходилось и в политике.

Сообщества эпох разнятся по стилю воображения. Воображаемое политическое сообщество Нового времени воспринимается в качестве неизбежно ограниченного и в то же время суверенного. «Национализм не есть пробуждение наций к самосознанию: он изобретает нации там, где их не существует»²⁰ (Эрнест Геллнер). Официальный национализм использует государственную мощь для своего развития. При этом даже радикальные революционеры отчасти наследуют государственные элементы из поверженного ими режима. Некоторые из элементов символичны. Меж тем на первый план выходит некий государственный макиавеллизм, характерный для постреволюционных режимов. «Чем более натурализуется древнее династическое государство, тем более способен его древний наряд укутать революционные плечи»²¹.

В области права Средневековье устанавливало непререкаемый авторитет и нормы духовной жизни. Дух авторитаризма в значительной мере перешел и в Новое время. Ренессанс с его вечными авторитетами и образцовыми качествами древних был в высшей степени нормативен:

— Данте Алигьери и Франческо Петрарка превратили Рим в новый символ обновления и освобождения мира;

— Кола ди Риенцо обратил навязчивую идею о Вечном Риме в политическое действие;

— Никколо Макиавелли добился безличных, строго очерченных и недвусмысленных, исчерпывающе выраженных конструктов искусства и знания.

Власть всегда использует для создания нового ту или иную форму насилия. Смысл любого насилия состоит в учреждении нового закона. Насилие не является отрицанием закона, более того, оно учреждает закон. «По своей сути закон — это древний закон. И вот насилие обнаруживает себя в качестве обновителя древнего закона»²² (Франц Розенцвейг). В акте учреждающего насилия закон постоянно преобразуется в новый закон.

Задача власти в свете политического мифа Ренессанса — вернуть людям утраченное ими состояние природы и свободы. У императора Священной Римской империи Фридриха II (символической фигуры, стоящей на грани Средневековья и Нового времени) метафункция власти опирается на учение Аврелия Августина о двух градах. Правда, здесь наряду с божественной справедливостью действуют еще необходимость и природа. Данте Алигьери в «Монархии» модифицирует теорию Фридриха II в метафизическую этику, тем самым лишая ее подлинно государственно-правового политического содержания. Его император — и восстановитель мира, справедливости, и воплотитель организованного универсального интеллекта человечества: «в соответствии с наставлениями философскими» он направляет «род человеческий к земному счастью»²³.

«Духовная империя» Ренессанса напоминает скорее третье царство Святого Духа Иоахима Флорского, чем «царство философов» Платона. Ренессанс усваивает мистические имперские амбиции. Политическая мистика апостола Павла интерпретируется, благодаря чему посюсторонний мир принимает потусторонний характер события. Отсюда проистекает идея превосходства духовной власти над светской, церковной юрисдикции над светской, внутреннего человека над внешним. Новый человек Ренессанса есть духовная личность.

Сам Ренессанс все же еще был тесно связан со Средневековьем. Эта связь в переходную эпоху распадалась весьма медленно. Ряд основных средневековых воззрений Ренессанс перенял, лишь придав им новый поворот или оценку. «Реформация» в Средние века означала обновление и возвышение императорской власти, возрождение ее первоначального величия. Подобную трактовку встречаем и у Данте Алигьери. Идущая из древней традиции, эта тенденция (по своим источникам эсхатологически-династическая и национальная) вела к грядущему падению государственных порядков и восстановлению универсальной императорской власти.

Вместе с тем эсхатологический милленаризм и ожидание земного Рая претерпевали неизбежную секуляризацию. Итог — миф о прогрессе и культ новизны, за чем ясно проглядывались «энтузиазм предков и эсхатологические ожидания, столь вдохновлявшие прежние поколения»²⁴. Незыблемой оставалась вера в пришествие христианского мира в виде земного Рая либо возобновления священной истории (повторения библейских чудес). И английская, и американская революции будут проходить под знаком сакральных ожиданий, как, собственно, и освоение Америки.

Ренессанс еще и придерживался старых подходов, и верил в авторитеты. Моделью было прошлое, выраженное в воспоминаниях. «Все великолепие Ренессанса — это радостное и торжественное облачение в наряды порождаемого фантазией идеального прошлого»²⁵ (Йохан Хейзинга). Правители требовали вечной памяти о себе, чтобы их деяния «рассказывались, воспевались, увековечивались в монументах»²⁶. Иначе говоря, власть овладевает и прошлым, и будущим, легитимируясь ретроспективно и прославляясь проспективно. Поворот в осознании прошлого и его значения для настоящего начнется только с Рене Декарта. Если средневековое сознание понимало истину через подтверждение логическими доказательствами заданных, независимых, уже известных постулатов (выраженных в формулах Писания или древних), то нововременное мышление применит индуктивное исследование, взгляд на природу и весь мир как на тайну, которая должна быть раскрыта.

Ренессанс — переходный этап к новой эпохе, от Средневековья к Новому времени. И переход этот нерезкий. То был долгий путь трансформации. Ренессансное государство в качестве произведения искусства включало в себя структуры и институции Античности и христианской церкви, принимало образы, навеянные средневековыми размышлениями хилиазма, приближаясь к сотворению Нового Рима…

2. Пространство власти: от сакрального к социальному

Политические сообщества позднего Средневековья и Нового времени испытали воздействие церковной модели и всеобщего духовного прототипа корпоративных теорий о «мистическом теле». Светское государство стремилось к возвышению и почти религиозному признанию самого себя в сознании своих подданных. Локализация сакрализованной власти, как таковая, не исчезла вовсе, она переключилась на другого субъекта.

В политической сфере происходило замещение христианскими категориями ренессансных литературных теорий происхождения власти. Так, имперская теология власти Фридриха второго, хотя и была проникнута религиозной мыслью, но уже не зависела непосредственно от идей христоцентричности королевской власти. Барокко поствестфальского мира, внедряя католицизм, одновременно с этим ослабляло средневековую сакральную харизму суверена.

«Универсум, называвшийся “королевской властью”, продолжал распадаться, его трансцендентная реальность, его объективная истина и богоподобное существование тускнело и превращалось в ничто»²⁷.

Новые формы государственности и политической власти приносили с собой свое собственное чувство пространства, а с ним и свою административную классификацию дискурсов о пространстве, предметах и способах их описания, содержащихся в нем. Абстрактное пространство власти формировалось при посредством метафоризации: символы, сопровождающие насилие под покровом знакомых образов, были политическими метафорами. С тех пор становятся такими значимыми понятия консенсуc, гегемония, государственный интерес. Устанавливается устойчивая обратная связь между пространством и дискурсом власти²⁸.

Ответственность власти за благо общества дополнялась принципом неотчуждаемости прав публичной власти и идеи теперь уже служебной роли короля, стоявшего над этим обществом. Приобретение властью публично-правового характера приводило к возрастанию эффективности физического принуждения и жестких методов защиты общественного пространства. Для чего и требовалось создание соответствующих фискальных, военных и управленческих институтов.

Древнему Риму был знаком некий переходный локус, отверстие в земле в священном месте, через которое души умерших в особые дни возвращаются в мир, темный коридор, ведущий из глубин, пещера, выходящее к свету устье, через которое усиливается действие потусторонней силы. Город заклинает и призывает подземные силы. Он вбирает в свой номос, т. е. правовой, политический порядок, природу, символически устраняя ее. Этот символ сыграл важную роль в формировании духовности римского мира, отчасти благодаря своему корреляту — фигуре Отца. Отец оберегает государство, он становится тем, что он есть — вождем, солдатом, политиком, то есть олицетворенным законом и правом. Он переделывает мир, пользуясь своей властью и правом. Pater-rex, а позже — Император, Отец народа — Пространственное, сакральное и ментальное устройство Рима, из которого вырастало европейское общество и его идеологии, строилось на этой символической фигуре. Римское право, понятие закона, владения и отцовства стали юридическими и моральными основаниями этой модели

В Средневековье отца заменяет король и император. Средневековое пространство отрывается от земли. Правда, пока что оно еще не абстрактно, отнюдь нет. Значительная часть его культуры остается криптической. Она по-прежнему связана с сакрально проклятыми и зачарованными местами, глубинами, пещерами, могилами и святилищами, подземельями. Пространство, которое в эпоху Средневековья формируется насильственными и ненасильственными методами, есть пространство сетей и обменов: социальное пространство является множественным, абстрактным и практическим, непосредственным и опосредованным.

Политическое пространство устанавливалось не только действиями «когда физическое насилие порождает мир, законность, правопорядок», но и требовало немало практики, символов, создания локальных социальных отношений. Сакральное здесь отгорожено, отделено от покоренной им территории воротами, через них проходит императорская дорога. На противоположном полюсе находится частная жизнь, правовое основание которой выстраивается в рамках политического общества. Двоякая репрезентация пространства (в архитектуре римского лагеря отразился дуализм его пространственной организации, мысли о пределах пространства и производства самого пространства, генезис который проходит уже под знаком Закона, а не Логоса).

С Законом приходит насилие. Оно действует целенаправленно и мотивированно, ссылаясь на рациональность своего собственного действия. За этим стоят уже убежденность в своей справедливости (законности) и вера в особенное значение истинного пути.

Властное насилие разъединяло (но могло и объединять) различные формы пространства. Разделение познания и насилия, а следовательно, разделение «нетронутого» и «раздробленного» пространства упраздняется²⁹. Власть становится вездесущей и насилие присутствует повсеместно. В подчиненном пространстве воплощаются искусственные военно-политические (стратегические) механизмы и модели.

Благодаря действиям власти практическое пространство несет в себе нормы и правила. Оно превращается в нечто большее, нежели выражение власти: оно делается репрессивным во имя власти, а иногда и без ее имени. Сакральное пространство, эта сумма правил, предписаний, условий достигает такой нормативно репрессивной эффективности, что в сравнении с ней эффективность любых идеологий и репрезентаций мизерна. Это пространство господства и подчинения пронизано «настоящими» законами, маскируя насилие имитацией гражданского мира, консенсуса, ненасилия.

Средневековое пространство легенд и мифов, уже начиная с XVII в. начинает соперничество с пространством бюрократическим, политическим, которые рождают национальные государства. Оно все еще служит его дополнением, как пространство романтическое, его элементы пронизывают даже и современную культуру. Новое время с его воображаемыми и сакральными составляющими, соединило рациональное, государственное, бюрократическое с элементами поэтики и фантазий. Такая культура требовала двойного прочтения: как абсолютное (видимое) существующее в относительном (реальном). При этом в абсолютном пространстве всегда присутствует момент относительности, тогда как относительное пространство содержит свой Абсолют³⁰.

Абсолютное пространство, как хранитель законного единства, вбирает в себя в смятом виде все разрозненные силы. Почти во всех обществах оно несет в себе смыслы, обращенные не к разуму, а к телу. Оно угрожает, взыскивает, выдавливает постоянные эмоции. Оно не столько осмысляется, сколько переживается. Это — пространство репрезентации. У него нет собственного локуса, оно объединяет все локусы. Зато оно создает собственную шкалу измерения: в нем направление «левая — правая» и устремление «вверх — вниз» приобретают символическую нагрузку. Высота, вертикаль приобретают особый, иногда тотальный, смысл (знание, власть, долг), который варьируется в разных обществах… В целом горизонтальное пространство символизирует покорность, вертикальное — силу, мощь… Это — религиозно-политическое пространство. Для окружающих абсолютное пространство — истинное пространство правды, разрушающее видимые фикции, стимулирующее социальную энергию и природные силы. Это мифическое пространство порождает свое особое время и циклы.

Ментальное существование абсолютного пространства переходит тогда в существование сакральное, демонстрируя свою реальность, выраженную в последовательности социальных действий, вещей и символов — в храме, городе, документах, дворцах — здесь вымысел превращается в реальность³¹.

В эпоху поздних империй и раннего Средневековья в кажущейся пустоте на место абсолютного пространства утверждается пространство новое, которое секуляризирует религиозно-политическое пространство Рима. Правда, римская традиция и римская идея будут еще долго сохраняться в государственном строительстве и идеологиях новой Европы…

Соответствие между пространственным, естественным и искусственным