# Точки отсчёта

Александр Юрьевич Дудченко

Фантастическая приключенческая повесть о семнадцатилетнем Андрее Соколове, который благодаря изобретению своего соседа получает возможность путешествовать во времени. Попытка исправить ошибку прошлого приводит героя к открытию новых «точек отсчёта» – иных вариантов судьбы, возникающих после вмешательства в ход событий. Андрея ждут встречи с собственными временными двойниками, опасные путешествия в XVII век, морские авантюры, неожиданные испытания и нравственный выбор. Повесть сочетает увлекательный сюжет с размышлениями о взрослении, ответственности, чести и последствиях человеческих поступков.

> Моим потомкам и временным двойникам посвящаю.

> Чудесно!

> Паруса «Пилигрима» и «Испаньолы»

> Перед взором моим встают;

> И мальчишкам тем было пятнадцать, не боле;

> Почему же сегодня так плохо растут,

> И живут

> Неинтересно?

Страницы блока изготовлены с помощью ресурса freepik.com.

Обложка создана с помощью сервиса «Шедеврум».


Издается в авторской редакции


© Дудченко А. Ю., 2026

© Знание-М, 2025


Изобретатель жил за стенкой.

Когда он поселился в нашем доме и стал, таким образом, моим соседом, я ещё не знал, что он Изобретатель. Но прошло время, наверное, целый год, прежде чем я близко познакомился с Алексеем Ивановичем Кузьминым.

Это был очень интересный человек. Буквально через пять минут разговора, он, ни о чем, не расспрашивая, уже знал о тебе всё. Или почти всё. Так казалось. Потому что, вдруг, он начинал рассказывать такие вещи, которые захватывали целиком и, мало того, он уже подражал моей манере говорить.

Над чем он работал? Его проекты совсем не казались мне фантастическими. Хотя, согласитесь, работа над машиной времени у многих бы вызвала недоумение, ведь мало кто верит в возможность путешествия во времени, считая эту идею абсурдной. В научно-исследовательском институте, где работал Алексей Иванович, скептически отнеслись к его разработкам, и никто не пожелал участвовать в его проекте. Вот почему, кандидат технических наук, талантливый физик, автор нескольких открытий и изобретений, оказался в одиночестве со своими замыслами. Но Алексей Иванович не сдался. И, хотя его проект не был утверждён на учёном совете, он самостоятельно, не афишируя своей деятельности, начал воплощать в жизнь свою фантастическую идею.

Я, тогда семнадцатилетний школьник, очень сильно верил в то, что машина времени – предмет недалёкого будущего. Я представлял её чем-то вроде небольшого самолёта или ракеты; садишься в кресло, задаёшь программу бортовому компьютеру, взлетаешь, и через некоторое время приземляешься в заданной точке пространства и времени.

На самом деле всё оказалось гораздо проще. Мой друг, а я с полным правом могу назвать своего соседа другом, хотя он в четыре раза старше меня, всю жизнь посвятил своему делу, и такая громоздкая вещь, которую я представлял себе, действительно была им создана и опробована в действии. Я сгорал от зависти, слушая рассказы о его приключениях в далёком прошлом.

– Согласись со мной, – говорил он мне, – что машина времени размером с небольшой самолёт, весьма неудобная вещь. Во-первых, она сразу же привлекает внимание и вызывает неадекватные реакции у людей прошлого. При путешествии в будущее об этом можно не беспокоиться. Думаю, лет через пятьдесят уже никакого школьника не удивишь машиной времени.

– А вы были и в будущем? – спросил я.

– Да, был, – ответил Алексей Иванович, – правда, в недалёком будущем. И не потому, что возможности моего аппарата ограничены, вовсе нет. Я сам не хочу проникать слишком далеко вперёд, потому что боюсь соблазнов. Ведь там, в прекрасном далеке, я могу узнать о таких вещах, над которыми бьётся нынешнее человечество. Я говорю о научных проблемах и достижениях. Здесь, в нашем времени, я легко мог бы выдать эти достижения за свои. Но, согласись, ведь это не честно. Поэтому я работаю, основываясь на собственном опыте, и за годы работы создал несколько модификаций машины времени. Сейчас работаю над усовершенствованием и, что самое важное, создаю компактный миниатюрный прибор индивидуального пользования. Вот последняя моя модель.

И он показал мне коробку размером с фотоаппарат. Я взял в руки эту коробку и почувствовал её тяжесть, совсем несоизмеримую с габаритами.

– Да, пока тяжеловата, – вздохнул Изобретатель, но… – он поднял вверх указательный палец, – это первая в мире малогабаритная машина времени, как, впрочем, и все остальные, ранее мной созданные. Принцип действия очень прост – основан на движении античастиц, в частности позитронов. Ведь позитрон – это электрон, движущийся из будущего в прошлое.

И Алексей Иванович прочёл мне целую лекцию о движении элементарных частиц.

Вот что мне удалось запомнить из его длинных и подробных объяснений:

– Позитрон – античастица для электрона, то есть, она обладает такой же массой, как и электрон, но противоположно заряжена. Когда был открыт позитрон, учёные всей Земли стали искать античастицы. Появились гипотезы о том, что во Вселенной даже существуют антимиры – миры, состоящие из античастиц. Но никто, ни один учёный, не мог предположить, что позитрон – это электрон, движущийся из будущего в прошлое. А ведь, это так просто. Ни один учёный не верит в возможность путешествия во времени. Вот почему такая гипотеза никем не была выдвинута. Считается, что время необратимо. Но какой смысл вкладывается в это понятие? Легко догадаться: существует только настоящее. Нет материального прошлого и материального будущего. Я опроверг это утверждение и доказал, что прошлое и будущее материальны.

Эта его лекция об античастицах мне очень понравилась, хотя, честно говоря, я мало, что в ней понял. Да и слушал вполуха; смотрел на своего друга широко раскрытыми глазами, а мыслями улетел неизвестно куда.

Алексей Иванович не замечал моего отрешенного взгляда – он так увлёкся, что вообще ни на что не обращал внимания, расхаживал передо мной взад-вперёд, иногда делая руками энергичные жесты. И голос его в такие моменты становился энергичным и громким, будто он хотел подчеркнуть самую важную суть, чтобы я хорошо понял его объяснения.

Сидя в мягком кресле и поглаживая гладкую поверхность машины времени, я ждал, когда же он закончит свой монолог. Ждал с единственной целью – попросить его продемонстрировать действие своего фантастического устройства.

Наконец Алексей Иванович закончил вступительную, научную, часть своей лекции и, к моему удивлению, произнёс те слова, которые я не ожидал услышать.

– А сейчас я покажу тебе действие своего аппарата.

Я был так обрадован, что даже не мог словами выразить свой восторг. А он подошёл ко мне, взял у меня из рук тяжёлую коробочку, и открыл верхнюю крышку. Под ней оказался миниатюрный пульт управления с жидкокристаллическим экраном.

– Управлять моей машиной, – сказал Алексей Иванович, – сможет любой школьник. Вот посмотри: эта кнопка, слева на панели, включает устройство. Нажми её.

Я нажал, и на экране сразу же вспыхнуло: «Готовность – 1. Введите данные».

– Ввод данных производится очень просто, – продолжал Алексей Иванович. – С помощью вот этих двух кнопок устанавливаешь текущее время, как в обыкновенных электронных часах. Попробуй сделать это.

Как устанавливать время на электронных часах и запускать их я знал, поэтому без труда сделал то, о чём попросил меня Изобретатель.

– Ну, а теперь вот этой кнопкой устанавливаешь то количество лет, на которые хочешь удалиться. Только не забудь про знак – «плюс» или «минус». От этого зависит направление, прошлое или будущее.

Я установил знак «минус», и вопросительно взглянул на Алексея Ивановича.

– И это ещё не всё, – сказал он. – С помощью моего аппарата можно перемещаться и в пространстве. Взгляни сюда.

Алексей Иванович, потянув за небольшой боковой выступ, выдвинул наружу ещё одну панель, которая тотчас же засветилась и окрасилась в разные цвета. Я всмотрелся в неё и с удивлением обнаружил перед собой миниатюрную карту нашей Земли. География была моим любимым предметом в школе, и я с интересом разглядывал знакомые очертания материков и океанов.

– Точка пространства, – продолжал Алексей Иванович, – выбирается специальной иглой. Я так и назвал её: Игла Пространства.

Это и в самом деле была обыкновенная стальная игла, соединенная с устройством тонкой металлической нитью. Алексей Иванович взял Иглу и коснулся её острием какой-то точки на карте. Карта тотчас же изменила свой вид. Теперь она представляла собой не изображение поверхности Земного шара, а изображение определённого района.

– Таким образом, – пояснил Алексей Иванович, – можно очень точно выбрать конкретное место на нашей огромной планете.

Он слегка усилил нажим, и я увидел, как изменяется вид карты, обрастая крупномасштабными топографическими подробностями.

Алексей Иванович ослабил нажим, а потом совсем убрал Иглу, вложив ее в специальное углубление. Я вновь увидел перед собой очертания нашей необъятной Земли.

– Иглой можно не пользоваться, если не желаешь перемещаться в пространстве, – сказал Алексей Иванович. – Тогда, при переводе машины в рабочий режим, окажешься в той же точке, но смещённым во времени. Попав в нужное место, с помощью вот этого рычажка, – Алексей Иванович дотронулся до него указательным пальцем, – можно подкорректировать своё временное пребывание от долей секунды до нескольких часов. Ну, куда бы ты хотел попасть, в какую эпоху переместиться?

Я задумался. Так много хотелось увидеть в далёком прошлом, что растерялся. Первое, что пришло в голову – семнадцатый век, эпоха которой я увлекался, изучал не только историю, но и читал различного рода литературу, особенно о мореплавателях, войнах, сотрясавших Европу, и пиратстве. Последнее больше всего увлекало меня, несмотря на те жестокости, что творили так называемые «джентельмены удачи». В моей комнате, на книжной полке, наравне с учебниками стояли произведения Сабатини и Сальгари. Я тут же хотел поведать Алексею Ивановичу об этом моём желании, переместиться в семнадцатый век, но, вдруг, как искра, в моём мозгу вспыхнула другая мысль, и я сказал:

– Алексей Иванович, два года назад со мной произошла неприятная история. Что, если я вернусь сейчас на эти два года назад и попытаюсь исправить ошибку, которую совершил в своей жизни?

– Ожидал от тебя нечто подобного. Признаюсь, и я, первое, что сделал, когда отладил свой аппарат, отправился на несколько лет назад, навестить самого себя. И у меня в жизни были роковые ошибки – у кого их не бывает. Каждый человек сожалеет о совершённых в прошлом необдуманных поступках, и каждому хочется вернуться назад, чтобы эти ошибки исправить. Так вот, хочу тебе сказать, что, попытавшись исправить ошибку для себя, я исправил её для своего временного двойника. Здесь, в настоящем, для меня ничего не изменилось. Зато мой двойник теперь живёт несколько иначе. И этот жизненный поворот, происшедший с помощью вмешательства машины времени, я назвал «новой точкой отсчета», той точкой, от которой человек продолжает своё существование уже с изменённой судьбой. Вообще-то, эта теория ещё требует подтверждения. А что это за неприятная история, которая с тобой произошла?

Я смутился.

– Если не хочешь, не рассказывай.

– Мне нечего скрывать от вас, Алексей Иванович.

Вот эта история, которую я изложил Алексею Ивановичу довольно подробно.


Всё началось с ракет. Самых обыкновенных самодельных ракет, конструированием и запуском которых я увлёкся с беззаветной страстью.

Делать ракеты меня научил Димка Стрелков. Он приехал из другого города, стал учиться в нашей школе. Мы жили в одном доме, встречались во дворе, где и познакомились. Димка был на три года старше меня, но, несмотря на разницу в возрасте, мы нашли общий язык и общие интересы.

Он увлечённо рассказывал мне о том, как занимался ракетным моделированием в школьном кружке. Он рассказал мне о принципах реактивного движения, о расчёте конструкций, топливе для ракетных моделей.

Я с удивлением узнал, что самодельную ракету приводит в движение обычный дымный порох. Только, изготовить такой порох надо было самому, из серы, селитры и активированного угля, смешивая эти компоненты в определённой пропорции.

Сера и калийная селитра у Димки были, осталось немного от старых запасов, а активированный уголь можно было купить в любой аптеке.

Под Димкиным руководством я построил свою первую ракету, начинил её зажигательной смесью, и мы поехали за город произвести торжественный запуск моего творения.

Зрелище взлетающей ракеты, дым и пламя, вырывающиеся из сопла, стремительный полёт на полукилометровую высоту и плавный спуск на парашюте, произвели на меня неизгладимое впечатление.

В тот же день, уже самостоятельно, я начал строить свою вторую ракету. Я придумал ей имя: “Антей–2”, с мыслью, что все последующие будут называться так же с изменением порядкового номера. Беспокоило одно: где брать компоненты для зажигательной смеси – серу и селитру. Димкиных запасов не хватит надолго, да и просить у него было неудобно. Димка, правда, и без моих просьб отдал мне все свои химикаты, и я запустил ещё восемь ракет, каждый раз восторгаясь их уверенным стремительным полётом.

На этом моя ракетная эпопея остановилась. Где взять серу и селитру? – вот какой вопрос мучил меня. “Антей–10” был давно готов, а зарядить его было нечем. Я начал строить “Антей–11” в надежде, что с химикатами дело как-нибудь решится.

Я расспрашивал всех во дворе, знакомых и малознакомых, пока не столкнулся с долговязым Петькой по прозвищу Профессор. Профессором его прозвали за то, что он носил очки, хорошо учился и много читал.

– Я знаю, где есть то, что ты ищешь, – сказал мне Петька.

– Говори!

– В школе.

– В школе?

– Да, в школьном кабинете химии есть помещение, где хранятся химикаты. Но сейчас каникулы, в школе ремонт, так что тебе придётся дожидаться первого сентября.

– А зачем ждать первого сентября?

– Первого сентября выйдет на работу Вера Павловна, наша химичка, вот у неё ты и попросишь то, что тебе нужно. Только… – он с сомнением покачал головой, – вряд ли она удовлетворит твою просьбу.

– Это почему же?

– Ну, сам подумай, ведь школьные запасы не бесконечны, много уходит на демонстрацию химических реакций, на лабораторные работы.

Я отошёл от Петьки разочарованный. Но в голове моей засела шальная мысль – побывать в школе. Со страшной силой меня потянуло к химическому кабинету.

Был понедельник, середина августа, тринадцать часов дня. Я вошёл в школьное здание, поднялся на второй этаж. Повсюду валялся строительный мусор. Полы были густо заляпаны известью и мелом, и я оставлял на них следы своей обуви.

Школа была пуста – обеденный перерыв. Мои шаги гулко отражались от стен, казалось, что их слышно и снаружи. Я подошёл к кабинету химии, толкнул дверь, она открылась. Класс был пустой, без мебели, с побеленным потолком и стенами, окрашенными приятным для глаз фисташковым цветом. Я прошёл вглубь туда, где находилась заветная дверь кладовой реактивов; она была заперта на ключ. Я постоял перед ней в задумчивости несколько мгновений, вздохнул с сожалением, и хотел уже было повернуться и выйти, как вдруг обратил внимание на застеклённый вытяжной шкаф, встроенный в стену. Я подошёл к нему и попытался приподнять фрамугу. Она легко отошла. Внутренняя стенка шкафа также была застеклена, и сквозь это второе стекло я увидел полки и стеллажи, заставленные химической посудой: стеклянные пробирки в штативах, стаканчики, колбочки.

Какие-то банки с этикетками, на которых были жирно написаны химические формулы хранившихся в них веществ, привлекли моё внимание.

Ещё толком не понимая, зачем это делаю, я влез в шкаф, дополз до этой второй стенки; она представляла собой такую же фрамугу и легко поддалась нажиму моей руки. Так я оказался в кладовой реактивов.

На полках кроме банок оказались и многочисленные пакеты с бумажными этикетками. На каждой этикетке была изображена химическая формула и название вещества. Я быстро отыскал то, что хотел. Мне было страшно делать это, но я это сделал – сунул под рубашку два больших пакета с калийной селитрой, пакет с серой. Потом вдруг на одном из пакетов прочитал название: «Бертолетова соль». Я знал, что это горючее вещество и его сунул за пазуху.

Надо было быстро уходить. Обеденный перерыв заканчивался, и скоро должны были прийти рабочие и ребята-девятиклассники, которые помогали в ремонте школы. Я так торопился улизнуть, что, выбираясь обратно через вытяжной шкаф, зацепил ногами близко стоявший стеллаж с химической посудой. Он упал с таким грохотом, будто рядом выстрелили из пушки. Я весь похолодел, тело мелко задрожало от страха. Мне показалось, что сейчас сюда сбежится масса народа и меня, как мелкого воришку, каковым я в данный момент и являлся, потащат в милицию. Я замер и, повернув назад голову, увидел на полу блестящие осколки разбитых колб и пробирок.

Наверное, целую минуту я был в оцепенении, потом вылез из шкафа и бегом бросился вон.

Я выбежал из школы и бежал ещё долго, так быстро, будто за мной гнались с дубинками и палками, чтобы больно поколотить. Пакеты с химикатами тряслись у меня под рубашкой, и я придерживал их руками. Наконец, я начал задыхаться и, тяжело дыша, перешёл на шаг.

Всю дорогу до дома я мучил себя вопросом, зачем это сделал. На душе было муторно до тошноты. Один раз я повернулся, чтобы вернуться и всё украденное положить обратно, но испугался – обеденный перерыв уже закончился, а мне не хотелось, чтобы кто-то меня видел.

Я пошёл медленнее, мучительно переживая случившееся. Грохот упавшего стеллажа всё ещё звенел в моих ушах, и вид вдребезги разбитых пробирок и колб стоял перед глазами. Эти переживания вконец испортили настроение. Даже безоблачное небо над головой казалось мне пасмурным, а лёгкий тёплый ветерок холодил и заставлял дрожать.

Огромное желание заиметь химикаты теперь изменилось на полярно противоположное: как от них избавиться. Добытые таким способом, они стали мне не нужны. Двоякое чувство кипело в моей душе: было жалко выбросить компоненты для ракетного топлива и, в то же время, я знал, что никогда ими не воспользуюсь.

Я пришёл домой, запрятал пакеты под кровать, где у меня в ящике хранились старые игрушки. «Антей–10» и «Антей–11» уныло стояли на столе, ожидая своего звёздного часа. И мне подумалось, что этот час для них никогда не наступит.

Развязка наступила через три недели. Я шёл из школы и на подходе к дому вдруг увидел нашего завуча Сорокина. Казалось, он меня подкарауливал. Лицо его было надменно-строгим, а очки блеснули, как мне показалось, зловеще, когда он остановил меня и спросил:

– Соколов, зачем ты приходил в школу пятнадцатого августа?

– Я не был в школе пятнадцатого августа, – еле слышно произнёс я, поняв, что попался, и что-то страшно-неприятное сейчас обрушится на меня, придавив своей тяжестью, и будет давить долго, неизвестно сколько.

– Не лги, Соколов, – сказал завуч, – сейчас в твоей квартире милиция производит обыск. Признайся, ты залез в химкабинет?

Когда я услышал про обыск, то расхотел идти домой. Я представил себе маму, находящуюся в недоумении по поводу этого обыска, её возмущение действиями милиции, подозревающей в краже её честного сына, и жалкий и растерянный вид её, если химикаты уже найдены и представлены ей, как доказательство, что сын её вор.

Завуч взял меня за руку и повёл домой. Он, видимо, почувствовал, что мне захотелось убежать, спрятаться, где-нибудь и не появляться никогда.

В квартире действительно были три милиционера в штатском, следователь и оперуполномоченные, и ещё какие-то незнакомые люди, понятые. Мама, бледная и испуганная, сидела на тахте.

– Вот он, Соколов Андрей, – сказал Сорокин, обращаясь к следователю.

Я решил ничего не скрывать, и когда мне предложили добровольно выдать украденные химикаты, пошёл в свою комнату, достал пакеты и выложил их на стол перед следователем.

Мама заплакала и ушла в другую комнату.

– Ты этого хотел, Соколов? – строго спросил завуч. – Ты хоть понимаешь, что тебе грозит колония? Зачем тебе эти химикаты и почему ты перебил всю посуду?

– Посуду я разбил нечаянно, – тихо сказал я, – а химикаты мне нужны для ракет.

И я показал им всем свои два «Антея», которые как братья-близнецы стояли на столе.

– Соколов, ты думаешь, что говоришь? А если мне нужны радиодетали, то я должен ограбить радиозавод?

Он намекал на то, что вёл в школе радиокружок, и нужных деталей в самом деле иногда не хватало.

– Я не грабил, – сказал я.

– Не оправдывайся, ты хуже, чем грабитель. То, что ты сделал – самый настоящий разбой!

– Позвольте уж нам квалифицировать его действия, – перебил его следователь. Соколов, пройдёшь со мной.

В кабинете следователь, прежде всего, снял с меня отпечатки пальцев, сличил с какими-то образцами, утвердительно, молча покачал головой.

Как я узнал позже этой унизительной процедуре, снятию отпечатков пальцев, подверглись все, кто работал на ремонте школы, и взрослые, и ребята-старшеклассники. Я много оставил своих следов в вытяжном шкафу и в кладовой химреактивов. А подозревать, действительно, можно было всех.

Допрос длился часа полтора. Потом меня выпустили под подписку о невыезде.

– Что мне будет? – спросил я у следователя.

– Это решит суд.

– Суд? – ошалел я.

– А ты как думал. По инициативе школьной администрации заведено уголовное дело. Преступник найден, вина его почти доказана, теперь суд должен разобраться в этом деле и определить наказание. Но, так как ты несовершеннолетний, то разбирать твоё дело будет специальная комиссия. Так что, иди пока, учись, и жди повесток. Я тебя ещё вызову.

Я покинул кабинет следователя, вышел из здания милиции. Надо было идти домой, а я боялся показаться на глаза маме и папе. Я представлял, какой разговор с родителями ожидает меня, и это было куда мучительней, чем допрос у следователя.

Я пошёл в сквер напротив нашего дома, уселся на свою любимую скамейку под старым тополем и задумался. Уже три недели, почти ежедневно, я приходил к этому тополю, переживая случившееся. А сейчас, тем более, мне хотелось побыть одному. Я решил сидеть здесь до самой смерти. И действительно сидел очень долго, пока меня не разыскал отец.

Разговор с родителями доконал меня. Чего только я не наслушался от них.

“Уж лучше бы они меня поколотили”, – думал я, – “отхлестали бы ремнем, или ещё чем-нибудь”.

Родители долго не могли успокоиться и, когда я сел за уроки, то и дело начинали всё сначала. Их возмущенно-гневные голоса, наверное, были слышны на улице. Я сидел, низко опустив голову, боясь взглянуть на них, и делал вид, что пишу; делал вид, потому, что не мог сосредоточиться.

Потом был суд, эта самая комиссия по делам несовершеннолетних. Меня, за нанесённый школе ущерб в виде поломанного стеллажа и разбитой химической посуды, обязали уплатить денежный штраф. Но, так как я не имел своих источников дохода, сделать это за меня должны были мои родители.

Но и на этом мои мытарства не закончились. Мой поступок обсуждался в школе. Артур Степанович Сорокин предложил меня исключить, и вообще, он говорил так много и гневно, будто я закоренелый бандит.

Когда и эти обсуждения закончились, меня вызвала к себе директриса. С Эльвирой Николаевной можно было говорить обо всём; мы все любили её. И я рассказал ей, всё как было: о своих увлечениях, о том, что не хотел воровать, а просто, это получилось случайно, о том, как сильно я переживал случившееся и корил себя.

– Эх, Андрюша, – сказала она, когда я закончил своё недолгое повествование, – если бы ты пришел ко мне тогда и всё рассказал, то и дела бы никакого не было.

Вот такая история приключилась со мной. И сейчас, держа в руках машину времени, я подумал: “а что, если вернуться в прошлое и попытаться помочь своему временному двойнику?”

Аппарат был почти готов к действию; оставалось выполнить всего две операции: установить время удаления и нажать кнопку «пуск».

Я установил необходимое удаление и запустил машину.

Всего несколько секунд понадобилось на перемещение, но за это короткое время перед моими глазами с невероятной скоростью промелькнуло то, что уже было мной прожито.


Я обнаружил себя на лестничной клетке. Вот дверь нашей квартиры, вот дверь Изобретателя. Мне захотелось позвонить ему и сказать, что перемещение удалось, но передумал, ведь в это время мы ещё не были знакомы.

Машина времени на широком ремне висела у меня на шее. Я взглянул на экран. На нём исчез «минус», знак удаления, а время удаления равнялось нулю. Часы шли обычным порядком и показывали 16 часов 15 минут. В это время я заканчивал делать уроки и собирался на прогулку.

Я подумал, где же встретить самого себя, здесь, у дверей квартиры, или на улице.

“Пожалуй, спущусь во двор”, – пришло решение.

Я вышел из подъезда, прошёл по детской площадке мимо качелей и песочницы и, усевшись на лавку под старым тополем, стал наблюдать за домом.

Он появился через десять минут; медленно отворил дверь подъезда, вышел на крыльцо и остановился. Засунув руки в карманы легкой джинсовой куртки, он задумчиво оглядывал двор, пасмурное небо и ёжился от прохладного осеннего ветра.

Точно так же, ровно два года назад, я вышел из дома, задумчивый и растерянный, а теперь смотрел на себя со стороны, и мне было как-то неуютно. Даже не могу описать чувство, охватившее меня в тот момент, когда я увидел его. Я знал, чем он был озадачен, и что будет делать дальше. Сейчас он сойдёт с крыльца и медленно пройдёт к этой скамейке у старого тополя.

Будто подчиняясь моим мыслям, он нехотя двинулся мне навстречу. Я весь напрягся в ожидании; просто не представлял себе с чего начать разговор. Одно знал твёрдо: я обязательно должен сделать то, что задумал.

Он приближался и… вдруг остановился. С расстояния в пятнадцать шагов он строго и в то же время растерянно уставился на меня – наверное, не ожидал, что его любимое место будет занято.

Я понял, что совершил ошибку. Уж кому как не мне было знать его привычки. Всегда, когда мне было плохо, когда на душе скребли кошки, я приходил сюда, садился на эту скамейку и оставался наедине со своими мыслями. Для этого требовалось одно условие: скамейка должна быть пустой. И в следующее мгновение я понял, что он повернётся и уйдёт. Он так и сделал: повернулся, чтобы уйти. Этого я не мог допустить.

– Антей, – негромко сказал я.

Он вздрогнул и резко обернулся. Следовало ожидать такой реакции: ещё бы, только я и он знали это имя. Придуманное для ракет, оно держалось в секрете. Он пристально взглянул на меня и, по тому, как изменилось его лицо, я понял, что во мне он узнал себя, только немного повзрослевшего. Я встал и пошёл ему навстречу. Мне некогда было ждать, когда он очнётся от изумления. Чем ближе я подходил к нему, тем более растерянным становился его взгляд.

Я подошёл и в упор заглянул в его глаза. Около минуты мы стояли молча, вглядываясь друг в друга, два близнеца, два зеркальных отражения. Этой минуты ему хватило, чтобы прийти в себя, и он попытался что-то сказать, но все слова его застряли где-то на полпути.

– Пойдём, присядем, – предложил я.

И, взяв его за руку, повёл к скамейке. Он не сопротивлялся, но шёл как-то неуверенно, видимо не совсем ещё оправился от шока.

Мы уселись рядышком, и он вновь попытался что-то произнести, но я наложил палец на его губы и, пристально глядя ему в глаза, сказал:

– Я пришёл к тебе, чтобы исправить ошибку. Ты понимаешь, о чём говорю. И не смей возражать. Ты должен слушаться меня. Я старше тебя на два года и, как вижу, ты догадался, кто я.

– Да, – произнёс он тихо, – но такого не бывает.

– Бывает, – твёрдо сказал я. – Пройдёт один год, и ты сам убедишься в этом потому, что познакомишься с замечательным человеком, твоим соседом, который только месяц назад, как въехал в наш дом.

– Это тот молчаливый профессор, который сейчас живёт у нас за стенкой?

– Во-первых, он не профессор, а кандидат технических наук; во-вторых, он не такой уж молчаливый, а в-третьих, благодаря этому «профессору» и его изобретению – я приложил ладонь к машине времени – я и оказался тут, чтобы помочь тебе.

– Наверное, и себе тоже? – сказал он. – Ведь, изменив немного своё прошлое, то есть, моё, ты изменишь там, в будущем, своё настоящее.

– Это не совсем так, – сказал я. – Теперь твоя жизнь потечёт по несколько иному руслу, а моя, увы, останется без изменений. С того момента, как я появился здесь, рядом с тобой, ты начинаешь… нет, продолжаешь, своё существование с новой «точки отсчёта». Такова теория Алексея Ивановича: временные двойники могут иметь разные судьбы; проще говоря, если с помощью машины времени изменить причину в прошлом, то для временного двойника в будущем следствие не изменяется.

– Тогда зачем тебе всё это надо? Ты мог бы посетить времена куда более интересные.

– Просто я помню своё душевное состояние, и знаю, что ты испытываешь сейчас.

– Ах, ты пришёл пожалеть меня! – вспылил он.

– Замолчи, – сказал я. – У меня до сих пор на душе кошки скребут, хотя и прошло уже два года. Сам же мне потом «спасибо» скажешь.

– Извини, – сказал он. – Ты – это я, а я – это ты. На твоём месте я поступил бы так же.

– Нисколько не сомневаюсь, – сказал я.

– Так что же получается? – сказал он. – Теперь мы два разных человека? Теперь ты не моё будущее, а я не твоё прошлое?

– Наверное, так, – сказал я.

Он посмотрел на меня задумчиво, и в глазах его я увидел страх. Он замолчал надолго, и я понял, о чём он думает; человеку не дано знать грядущее, а он, вдруг, определённо увидел меня, своё будущее, и осознал, что будет с ним через два года. И эта определённость вдруг рухнула, развеялась как туман.

– Не переживай ты так, – сказал я. – Давай лучше подумаем о твоём настоящем.

– Может, оставим всё, как есть?

– Нет! – отрезал я. – Это позорное пятно в нашей биографии и, поверь мне, будет лучше, если ты избавишься от этого пятна.

– Но как? Ведь это уже случилось, и обратно ничего не вернуть. Почему ты не пришёл раньше, до того, как всё произошло?

– А ты бы послушался меня? Я очень хорошо помню, как мне хотелось заполучить эти химикаты и, если бы кто-то, вдруг, в тот момент попытался меня отговорить, я бы просто посмеялся над ним.

– Так что же делать?

– Признаться, – твердо сказал я.

– Ты с ума сошёл!

– Нисколько. Тебя вычислят через два дня, и тогда ты пройдёшь то, что довелось пройти мне.

– А что тебе довелось пройти?

– Лучше не спрашивай. Но, поверь, это очень унизительно и неприятно. Признавшись, ты избежишь этих неприятностей. Мы сейчас же поедем к Эльвире Николаевне, нашему директору, и ты всё ей честно расскажешь.

– Почему не к Артуру Степановичу, нашему завучу? Он больше всех возмущён тем, что произошло, и по его инициативе этим делом занимается милиция.

– Вот поэтому мы и не пойдем к Артуру. Он немедленно сдаст тебя. Если бы ты знал, какая неприятная штука, эти допросы у следователя, и процедура суда на комиссии по делам несовершеннолетних. Эльвира Николаевна – совсем другой человек. Она добьётся прекращения дела, тебя пропесочат на классном собрании, и ты получишь строгий выговор.

– Откуда ты знаешь, что будет именно так?

– Эльвира сама мне сказала об этом уже после комиссии.

– Да, ты прав, – сказал он, – надо идти к Эльвире Николаевне, но… я боюсь.

– Трус! – Это слово я чуть не выкрикнул ему в лицо, так, что он вздрогнул и стал наливаться злостью.

– Слушай, может, ты уберёшься, откуда пришёл?

– Только после того, как ты сделаешь то, что я тебе сказал. Или я сам это сделаю, – добавил я.

В голосе моём слышалась угроза, и это ему не понравилось.

– Хорош двойничок! – произнёс он с сарказмом. – Ещё и шантажирует!

Он явно обиделся.

– Успокойся, – сказал я, – и едем к Эльвире.

– Может быть, завтра в школе прийти к ней в кабинет?

– Завтра будет поздно.

– У меня нет денег на автобус, – сказал он.

Я вытащил из кармана купюру и протянул ему.

– Едем!

Он взял деньги, и мы уверенно зашагали к остановке.


Дверь открыла Эдда, дочь Эльвиры, и нисколько не удивилась, она привыкла к частым посещениям. Эдда, моя современница, была на два года старше меня и, когда я увидел эту, одетую по-домашнему, в простеньком халатике и шлёпанцах на босу ногу, то подумал: “а ведь теперь мы ровесники”.

В школе все любили Эдду. И не за то, что она была дочкой директрисы – она была классной компанейской девчонкой, отличной спортсменкой-гимнасткой. Как и её мама, она всех учеников своей школы знала по именам и фамилиям. Это не шутка, знать по именам и фамилиям полторы тысячи человек.

– Проходите, мальчики, – просто сказала Эдда и ушла в комнаты, предоставив нам самим раздеться и разуться.

Из обширной прихожей, отделённой дверью, мы попали в огромный зал. Здесь стояло фортепиано, оригинальная стенка с книгами, журнальный столик, роскошный диван и два кресла.

Эдда пригласила нас присесть и, едва мы удобно устроились на диване, вошла Эльвира Николаевна. Мы вскочили по привычке, приветствуя любимого педагога. Эльвира Николаевна чуть не засмеялась от такого нашего усердия и махнула рукой сверху вниз, будто говоря: “к чему такие церемонии”.

Мы плюхнулись обратно на диван, так что пружины заскрипели, и в это время Эдда внесла с кухни поднос с чайными принадлежностями: чашками, ложками, сахаром и печеньем. Потом она принесла старомодный электрический самовар, который достался Эльвире, наверное, от её прабабушки.

Директриса ни о чём нас не спрашивала, знала, раз пришли, то по делу, и сами всё выложим.

Мы налили себе чай и только потом дружно произнесли:

– Здравствуйте, Эльвира Николаевна.

Директриса рассмеялась.

– Ну, рассказывайте, что у вас, – сказала она, и как-то странно на меня посмотрела.

Её взгляд меня нисколько не смутил. Я отхлебнул горячего чаю и толкнул локтем своего двойника, так что он чуть не поперхнулся, а несколько капель из его чашки пролилось ему на брюки.

Смущённый, он стал стряхивать их рукой, делая вид, что не расслышал вопроса. Поэтому, говорить пришлось мне.

– У нас очень важное дело, – сказал я, – и очень срочное.

– Настолько срочное, что вы не могли подождать до завтра?

– Да, Эльвира Николаевна. Мой брат, – я кивнул на двойника, – всё вам расскажет. Это его касается. И от того, какое вы примете решение будет зависеть его судьба.

– Вот не думала, что у Андрюши есть брат-близнец. В какой школе вы учитесь, молодой человек?

– В вашей, Эльвира Николаевна, но я потом вам всё объясню.

И я снова толкнул локтем своего двойника, который с нахальным видом пережёвывал уже вторую печенюшку.

Он поставил на стол чашку, проглотил печенье и, как бы нехотя, заговорил:

– Эльвира Николаевна… вы знаете… про химкабинет…

– Ещё бы мне не знать. Вы пришли затем, чтобы напомнить мне об этом? Может быть, ты знаешь, кто это сделал?

– Я! – выпалил двойник.

– Вот как! – воскликнула Эльвира. – И что же ты хочешь от меня? Этим делом занимается милиция. Почему бы тебе не пойти к следователю?

– Эльвира Николаевна, – вмешался я, – ему нельзя идти к следователю. Это должен сделать другой человек… Вы.

– Я? – удивилась она.

– Вы, – твёрдо повторил я.

– Но почему? Кто вы такой, молодой человек, чтобы указывать мне?

– Я – Андрей. Андрей Соколов.

В явном недоумении она удивлённо переводила взгляд с меня на двойника и обратно.

– Не морочьте мне голову, – наконец произнесла директриса после долгой паузы.

Я понял, что настал момент всё объяснить, понял, что необходимо раскрыть ей тайну машины времени, иначе, она просто обидится на таких нахальных посетителей, примет всё за розыгрыш или неуместную шутку.

– Эльвира Николаевна, я действительно Андрей Соколов, но… я из будущего. Только не думайте, что это шутка, – поспешил добавить я, увидев как её лицо начало меняться, приобретая гневную окраску. – Взгляните сюда.

И я, сняв с себя аппарат Алексея Ивановича, протянул его ей.

– Что это?

– Машина времени индивидуального пользования, то есть только для одного человека. Эльвира Николаевна, Андрей сказал вам правду. Это он утащил из химического кабинета серу, селитру и бертолетову соль. То же самое, в своё время, сделал я, и жестоко за это поплатился. После суда вы сказали мне, что если бы я пришёл к вам и всё рассказал, то вы могли бы уладить это дело.

– Я такое сказала? – удивилась она.

– Ваш временной двойник.

– Что ж, я действительно могла такое сказать. Но эти ваши бредни насчёт машины времени…

– Это не бредни, поверьте. – Я протянул ей аппарат. – Пожалуйста, посмотрите.

В голосе моём слышалась мольба. Это её тронуло, видно было по лицу.

– Ну, что же, показывай мне свою машину. Откуда у тебя эта игрушка?

Я рассказал ей об Алексее Ивановиче, его гениальных разработках и теории вмешательства машины времени в причинные связи. Она слушала очень внимательно и попросила подробнее рассказать о «точках отсчёта».

Я открыл панель управления, объяснил ей назначение кнопок. Эльвира с большим интересом слушала меня, но всё-таки было видно, что она скептически относится к моим объяснениям.

– И всё же, как происходит перемещение?

Она думала сбить меня с толку этим вопросом, потому что не верила ни одному моему слову, а машину времени приняла, как видно, за электронную детскую игрушку. И я задумался, как доказать ей подлинность своего аппарата.

Пока я думал, Эльвира, как бы нехотя, взяла в руки коробку, перекинула через шею ремень, и своим аккуратным пальчиком стала нажимать кнопки.

– Ну, а сейчас проверим, правду ты говоришь, или лгун несчастный, – сказала она и нажала кнопку «пуск».

Я чуть не закричал: “не надо!”, но было поздно. Эльвира исчезла. Исчезла мгновенно, как будто её и не было.

Мы с двойником растерянно переглянулись и, наверное, подумали об одном и том же: “что же теперь будет?”

В зал вошла Эдда. Пока мы беседовали с Эльвирой, она занималась в своей комнате.

– А где мама? – спросила она.

Мы сидели, растерянно глядя на неё, не зная, что ответить.

В этот момент кто-то позвонил.

– Папа пришёл, – сказала Эдда и пошла открывать.

Это была Эльвира. Она вошла в комнату, остановилась у кресла, и со странной загадочной улыбкой смотрела на нас.

– Эльвира Николаевна! – я чуть не по слогам произнёс её имя и отчество. Голос мой дрожал от негодования.

– Успокойся, Андрюша, – сказала она тихо, – всё хорошо.

– Где вы были, Эльвира Николаевна? – спросил я.

Она улыбнулась и ответила хитро:

– Просто, проверяла твою машину.

Я мог бы и сам догадаться, что она отправилась в прошлое. Если заранее знать своё будущее, то и жить будет неинтересно. А в прошлом у каждого человека были и горести и радости, и вновь пережить радостные события – это ли не приятно!

Впоследствии оказалось, что я ошибся.

– Эльвира Николаевна, – сказал я, – теперь вы убедились, что я не лгун. Пожалуйста, помогите Андрею.

– Хорошо, я постараюсь, что-нибудь сделать. Думаю, получится.

– Получится! – воскликнули мы оба так громко, что показалось, будто от нашего крика на столе звякнули чашки.

Эльвира вдруг стала серьёзной.

– Андрюша, – сказала она, обращаясь к моему двойнику, – зачем ты это сделал?

Этот вопрос я принял и на свой счёт, и мы, перебивая друг друга, рассказали ей о ракетах, зажигательных смесях, о том, какое это занимательное зрелище наблюдать полёт предмета, движимого реактивной силой.

Эльвира выслушала нас с интересом, и лицо её было чем-то озабочено, пока она слушала.

– А знаете, мальчики, – сказала она, когда мы закончили свои объяснения, – я подумала сейчас, что не мешало бы в нашем городском центре детского творчества организовать кружок ракетомоделирования. Думаю, и подходящий руководитель найдётся. По крайней мере, я внесу такое предложение на собрании городской администрации. И тогда, никакие Андрюши, Васи и Серёжи не будут грабить школьных химкабинетов.

## Рассказывает Эльвира Николаевна Шпинер

Никогда не забуду этот день и то невероятное, что мне пришлось испытать, когда домой ко мне пришли сразу два Андрея Соколова. Даже не знаю, как правильно сказать, ведь это был один Андрей Соколов, но в двух лицах – мой современник, ученик восьмого класса, и его временной двойник из недалёкого будущего.

С их, – или с его, – приходом сразу прояснилась ситуация с химическим кабинетом. Никогда бы не подумала, что Андрюша на такое способен. Но дело даже не в этом. Можно было закрыть глаза на это безобразие и сделать вид, что ничего не произошло, но мой завуч, Артур Степанович Сорокин, человек жёсткий и принципиальный, настоял на возбуждении уголовного дела, и сам с фанатичным рвением взялся за поиски преступника.

– Такие вещи нельзя оставлять безнаказанными, – говорил он на педсовете.

Честно говоря, Артур Степанович, как педагог, совсем мне не нравился. Вся его воспитательная работа заключалась в преследовании школьных курильщиков; во время перемен он неожиданно врывался в туалет, каждый раз заставая кого-нибудь на месте преступления. Затем с торжествующим видом обшаривал чужие карманы, отбирая табачные изделия, зажигалки, спички. Мне надоело, чуть ли не ежедневно выслушивать его тирады по поводу курения в туалетах. И тон, каким он высказывал свои возмущения, тоже мне не нравился; можно было подумать, что в этой проблеме виноват директор школы.

При всём при том, свой предмет, физику, он знал в совершенстве.

Но вернёмся к Андрею Соколову. Когда он с серьёзным и деловым видом рассказал мне свою «сказку», я страшно возмутилась и хотела выставить его вон. Но тот аппарат, о котором он говорил, висел у него на плече на широком кожаном ремне, и, конечно же, не было никакой трудности в том, чтобы уличить его во лжи. Пришлось немного схитрить, но хитрость моя не сработала, потому что аппарат действительно оказался самой настоящей машиной времени.

Набрав программу по подсказкам Андрея, я отправилась в недалёкое будущее, а именно, навестить саму себя, ту самую, о которой мне рассказал Андрей.

Я выбрала такое время, когда мужа и дочки не должно было быть дома, ведь я прекрасно знала привычки и образ жизни своей семьи, и вряд ли этот уклад изменился за два года. Я позвонила и, с не испытываемым ранее щемящим чувством, стала ждать.

Щёлкнул замок, дверь отворилась. Я сделала шаг вперёд и улыбнулась, глядя ей в глаза. Она удивлённо вскинула брови, слегка наклонив голову набок.

– Я сейчас всё объясню, – поспешно сказала я, входя внутрь и закрывая за собой дверь.

Но, оказавшись в квартире, вдруг с ужасом поняла, что никак не могу объяснить своего появления и даже то, кто же я есть. Мысли смешались, превратившись в какой-то кавардак, поэтому и вразумительных слов не находилось в моей голове.

– Что же вы молчите? – спросила она.

Звук её голоса немного привёл меня в чувство.

– Эльвира, ты узнала меня?

– Мне кажется, я уже видела вас где-то.

– Наверное, в зеркале, – улыбнулась я и подвела её к трюмо, стоявшему в прихожей; мы минуты две, не отрываясь, разглядывали свои отражения, переводя взгляд с одного на другое.

– Ничего не понимаю, – наконец вымолвила она. – У меня нет, и никогда не было сестры-близнеца.

– Я не твоя сестра. Я – и есть ты, только чуточку моложе. Взгляни сюда.

Я взяла в руки машину времени, подняла её повыше, приблизив к ней.

– Вот, с помощью этого аппарата, который мне дал Андрей Соколов, ученик нашей школы, я и смогла переместиться на два года вперёд.

Дальше слова так и полились из меня, и я смогла её убедить, что она и я – временные двойники.

– Думаю, ты неспроста явилась ко мне, – сказала она. – Наверное, очень интересно узнать, что нас ждёт в недалёком будущем. Почему же ты не переместилась дальше, лет на десять вперёд, например?

– Сейчас всё объясню. Во-первых, я просто хотела проверить эту игрушку, действует ли она. А если действует, то узнать, правду ли мне рассказал Андрей Соколов. Ну, вообщем, о химкабинете и обо всём, что случилось позже.

Я пересказала ей всё то, о чём мне поведал Андрей.

– Да, так всё и было, – сказала она. – Но послушай, неужели ты хочешь вмешаться в естественный ход событий и изменить прошлое? В конце концов, всё закончилось благополучно, и за два года все забыли об этом инциденте. Кроме Артура Степановича, разумеется.

– Вот-вот, мне совсем не хочется, чтобы этот, с позволения сказать, педагог, тыкал Андрею пальцем, постоянно напоминая о его проступке.

– Но имеешь ли ты на это право? Не изменишь ли ты этим самым наше настоящее?

– Не беспокойся. Этот аппарат уже проверен его изобретателем, и ничего того, о чём пишут в фантастической литературе, не происходит. Я имею в виду связь между причиной и следствием. Андрей рассказал мне о так называемых «точках отсчёта».

– Это ещё что такое?

– Это изменение судьбы временного двойника в прошлом, которое никаким образом не сказывается на судьбе временного двойника в будущем. Я так поняла его объяснения.

У входной двери раздался мелодичный звон.

– Ну, вот, наша дочка вернулась с тренировки, – улыбнулась Эльвира. – Интересно, что она скажет, когда увидит нас вместе?

– Мне пора, – сказала я. – Представляю, что там сейчас происходит! Бедный мальчик, он, наверное, думает, что навсегда останется в прошлом. А Эдда… зачем ей видеть сразу двух мам.

Я набрала программу для возвращения и, прежде чем нажать на кнопку «пуск», крепко обняла Эльвиру.


Мы покинули квартиру Эльвиры в отличном настроении. Особенно был доволен мой двойник, а это радовало меня ещё больше. Было такое чувство, будто это я избавился от неприятностей, не он, а я признался в своем проступке и снял со своей души тяжёлый груз.

Конечно, ещё не все неприятности для него кончились. Впереди его ожидало классное собрание, на котором обязательно будет присутствовать завуч, Артур Степанович, которого в школе никто не любил. Уж он-то постарается наказать его как можно строже; даже предложит исключение из школы, только, вряд ли кто его поддержит. Знаю, ребята осудят поступок Андрея, но простят.

Мы шли молча, думая каждый о своём; не заметили, как миновали целых три квартала, забыв про городской транспорт. Мы оба понимали, что пришла пора расстаться, и неосознанно оттягивали время.

Так мы и шли целый час, пока не пришли к своему дому.

– Посидим на нашей скамейке, – предложил я.

– Посидим, – согласился он

Мы долго сидели молча. Просто, не о чем было говорить. О чём можно говорить с самим собой? Мы всё друг о друге знали, и вопросы типа: “ты это читал?”, или “а там ты был?” были для нас нелепы и не нужны.

Вдруг он оживился.

– Дай мне взглянуть на твой аппарат.

Я снял с себя машину времени и протянул ему. Он удобно пристроил её на своей груди, и я тоном Алексея Ивановича стал объяснять ему принципы управления. Двойник по моим подсказкам быстро вводил нужные данные и, когда дело дошло до времени удаления и направления перемещения, не задумываясь, установил знак «минус» и какие-то цифры, которых я не заметил, так как он, как бы нечаянно прикрыл их рукой. Я объяснил ему, как пользоваться Иглой Пространства; он занёс в память какие-то данные и вопросительно взглянул на меня.

– Вот и всё, – сказал я, – машина готова к действию. Осталось только нажать кнопку «пуск», вот эту.

Он так и сделал. Нажал «пуск» и мгновенно исчез.

Такого коварства я от него не ожидал и так растерялся, что онемел от изумления; стоял с открытым ртом, силясь, что-то произнести, но из моего горла вырывалось лишь бессвязное “э… э…э…”.

Второй раз за один день я потерял машину времени, доверив её в чужие руки.

Не знаю, сколько бы я так «экал», если бы через минуту он не появился передо мной. Этой минуты хватило, чтобы я успел как следует разозлиться.

– Ты что вытворяешь?! – набросился я на него. – Где ты был?! Что за шуточки?! А если бы ты не справился с аппаратом? Ты подумал о маме с папой?

Он улыбнулся и сказал:

– Но ведь ты же здесь. Если бы я не справился с этой машиной, мама и папа не заметили бы никакой потери. А был я там, где ты сам мечтаешь побывать.

– Ты с ума сошёл!

– Я не более сумасшедший, чем ты.

Этот его довод показался мне убедительным. Гнев мой остыл; в конце концов, ничего страшного не произошло. Но в душе моей закипела зависть – надо же, он сделал то, что сейчас должен был сделать я, а его очередь наступит только через два года. Вот парадокс – он ещё не познакомился с Изобретателем, а уже воспользовался плодами его трудов.

– Спасибо тебе, – сказал он. Снял с себя машину времени и повесил на моё плечо.

– Как долго ты там был? – спросил я.

– Целых четыре месяца. Но мне хватило этого, чтобы понять – никакой романтикой там и не пахнет. Ложь, алчность, жестокость, насилие и ничего хорошего.

– Я тебе не верю, – сказал я.

– Можешь проверить, – сказал он. – Кстати, если встретишь там одноглазого Билли, большого любителя рома, передай ему привет от Эндрю Фэлкона. И будь осторожен с ним; кто-то из Андреев Соколовых здорово его разозлил.

Только теперь, внимательно взглянув на него, я заметил, что он изменился: лицо и шея потемнели от загара, а одежда имела несколько потрепанный вид.

– Мне пора, – сказал я, глубоко вздохнув.

Он сделал то же самое одновременно со мной и мы, глядя друг другу в глаза, чуть не рассмеялись.

– Мне почему-то не хочется расставаться, – признался он. В голосе его слышалась грусть.

– Мне тоже, – сказал я, – но я должен, ты понимаешь.

– Понимаю. – Он снова вздохнул, повернулся ко мне спиной и медленно стал уходить по направлению к дому, пересёк детскую площадку, взошёл на крыльцо и, открыв дверь, исчез в подъезде.

Он ни разу не обернулся, пока шёл, и я понял, почему. Если бы он сделал это, его снова потянуло бы ко мне, а я не смог бы его оттолкнуть.

## Рассказывает Андрей Соколов из года 2069

Этот сентябрьский день был прохладным и пасмурным. С самого утра ветер нагонял тучи, которые опускались всё ниже и ниже, постепенно приобретая тёмно-серый оттенок. Казалось, вот-вот хлынет дождь.

Я только-только покончил со своими уроками. Отодвинув в сторону тетради и учебники, уставился в окно. С высоты четвёртого этажа было хорошо видно всё: детскую площадку перед домом с неизменными качелями и песочницей, а за ней густой сквер, в центре которого возвышался огромный старый тополь.

Там, под этим тополем, стояла деревянная скамейка с истертыми, будто отполированными досками, на которой я любил сидеть в одиночестве, предаваясь своим невесёлым мыслям. Каждый день, закончив делать уроки, я приходил в сквер, садился на эту скамейку и, уставясь в одну точку, размышлял о своём неблаговидном поступке, о том, что меня, похитителя химикатов из школьного химкабинета, разыскивают, найдут, в конце концов, и что будет после этого.

Я глубоко вздохнул и перевёл взгляд на две ракетные модели, стоявшие на моём письменном столе. Они так и стремились ввысь. Но я знал, что этот стол так и останется для них той стартовой площадкой, с которой им не суждено взлететь.

Я снова взглянул в окно, размышляя, пойдёт дождь или нет, идти на прогулку, или оставаться сегодня дома.

Привычка взяла своё. Я надел куртку и вышел на улицу. Прежде чем пересечь детскую площадку и углубиться в сквер, я постоял немного на крыльце, как бы раздумывая, идти дальше или не стоит – прохладный ветерок, пробравшись под рубашку, заставил зябко передёрнуть плечами. Когда подходил к своей скамейке, вдруг заметил: какой-то мальчишка, одетый, как и я, в потёртую светло-голубую джинсовую куртку, сидит на ней. Что-то знакомое почудилось мне в его облике. Возникло ощущение, что это какой-то очень близкий мне человек. Как бы то ни было, сейчас в мои планы не входили встречи или случайные знакомства. Мне просто хотелось побыть одному на этой скамейке под старым тополем. Я повернулся, чтобы уйти восвояси, но не успел сделать даже шага. Этот незнакомец вдруг произнёс такое слово, которое заставило меня резко обернуться.

– Антей, – негромко сказал он.

«Антей» – так назывались мои ракеты, которые я запускал с регулярной периодичностью, пока у меня были химикаты для приготовления горючей смеси. Они были у меня и сейчас, те самые, что я стащил из школы, но совесть мешала воспользоваться ими. «Антей» – это название я придумал сам и никому о нём не говорил. Вот почему это слово прозвучало как пароль и как зов.

Я пристально взглянул на этого мальчишку, и меня вдруг объял страх. Передо мной был… я сам. Я будто окаменел. А он поднялся и подошёл ко мне. На груди его на широком кожаном ремне, перекинутом через шею, висела какая-то коробка размером с фотоаппарат. Я не мог слова вымолвить от изумления и, наверное, с минуту мы стояли молча, в упор глядя друг на друга. Я смотрел на него, будто смотрелся в зеркало. Потом попытался что-то сказать – какие-то нечленораздельные звуки вырвались из моего горла.

– Пойдём, присядем, – сказал он и, взяв меня за руку, повёл к скамейке.

Мы сели, и он, пристально взглянув мне в глаза, произнёс:

– Я пришёл к тебе, чтобы исправить ошибку.

Я понял, о какой ошибке он говорил. Я не понимал другого: как и когда произошло раздвоение моей личности. Брата-близнеца у меня не было. Он выглядел чуть-чуть старше меня, года на два, не больше, и в моей голове вдруг мелькнула мысль: “Он – это я из недалёкого будущего!”

– Такого не бывает, – сказал я, мелко дрожа.

– Бывает, – твёрдо сказал он.

А потом поведал обо всём, подкрепив словами мою догадку.

Так с помощью Андрея, моего временного двойника, мне удалось избавиться от грозивших неприятностей. Он подсказал мне единственно верное решение на мою задачу, потому что наверняка знал на неё ответ. И мне стало неловко перед Андреем, когда узнал о так называемых «точках отсчёта». Андрей, исправляя нашу общую жизненную ошибку, фактически исправил её только для меня.

Когда мы уладили мои дела и стали прощаться, вдруг что-то будто подтолкнуло меня.

– Дай взглянуть на твой аппарат, – попросил я.

Я знал: он не откажет, и моё любопытство будет удовлетворено. Андрей объяснил мне, как действует аппарат, как набирать программу для перемещения во времени и пространстве, и я оказался там, где и хотел, в той эпохе, о которой так много написано, ярко и образно, начале семнадцатого века.

Представляю его изумление, когда я растворился в воздухе на его глазах. Неужели не ожидал от меня такого коварства? Должен был ожидать, ведь знает меня, как самого себя. Ладно уж, не заставлю его долго нервничать и чертыхаться – вернусь через пару минут. Ну а здесь, в этом средневековье, пробуду, сколько получится.


Я стоял на каменистой набережной Плимута и не знал, что делать дальше. Уверенность в своих действиях перед перемещением теперь превратилась в растерянность. Я долго успокаивался, постепенно приходя в себя; быстрая смена эпох подействовала ошеломляюще – четыре с половиной века – это не шутка.

Я с интересом разглядывал немногочисленных прохожих, одетых неброско, но аккуратно. Праздношатающихся не было, каждый торопился куда-то по своим делам. В основном, это были мужчины. Женщины, по всей видимости, сидели дома, занимаясь хозяйством; мне посчастливилось увидеть лишь двоих: старуху с клюкой, медленно проковылявшую мимо меня с огромной плетёной корзиной, другую, лет тридцати, с матерчатым узлом.

Как-то непривычно воспринимались одежда и лица прохожих, будто все они были с другой планеты. На меня тоже обращали внимание и, скорее всего, также воспринимали пришельцем из неведомого; я заметил, что некоторые, пройдя мимо, оборачивались. Их любопытные взгляды несколько смущали, так что мне захотелось убраться куда-нибудь в безлюдное место. Я медленно пошёл по мостовой, решив уединиться где-нибудь на морском берегу, поразмышлять и определиться в своих дальнейших действиях.

Вскоре мостовая кончилась. Каменные ступени спустили меня на песчаный берег, вдоль которого, словно в ряд, на некотором отдалении друг от друга выстроились приземистые лачуги. Лодки, перевёрнутые вверх дном, и растянутые для просушки рыбачьи сети говорили о том, кому принадлежали эти убогие домики.

Идти было неудобно, ноги увязали в песке, и я взял правее, дальше от берега и поближе к жилью, где почва, поросшая низкорослой травкой, была твёрже. Мне надо было пройти километра полтора, чтобы выйти на окраину этого рыбацкого посёлка и оказаться, как я хотел, в одиночестве. Узенькая тропинка, тянувшаяся вдоль домов, вела меня к цели, но желанию моему не суждено было сбыться. Как я ни хотел избежать встречи с кем-нибудь из местных жителей, мне, всё-таки, досталось такое счастье. Сначала, на тропинку, по которой я шёл неизвестно откуда с громким лаем выскочил чёрный пёс. Подбежав почти вплотную, он оскалил клыки и грозно зарычал. Я не боялся собак и знал, как избавляться от их агрессивной назойливости. Я замахнулся рукой, будто собирался бросить камень, и пёс инстинктивно отскочил от меня метров на десять. Как только я продолжил движение, он снова напал на меня, рыча и лая. Его бешено-злой лай не мог остаться без внимания; какая-то женщина в длинном коричневом платье и белом чепце вышла из дома и позвала собаку. Голос ёе, низкий, будто простуженный, не оказал должного действия; пёс продолжал лаять, напрыгивая на меня.

– Не бойтесь его, – сказала женщина, подходя ближе и беря собаку за загривок. Одновременно она с интересом меня разглядывала.

Когда она заговорила, я понял, насколько язык её эпохи отличается от современного мне, к которому я привык, обучаясь в своей специализированной английской школе. Я не сразу уловил то, что она сказала, и в первый момент растерялся.

– Не бойтесь его, – повторила женщина, – он может сколько угодно рычать и лаять, но никогда не укусит. Ищете кого-нибудь? К нам редко забредают незнакомцы.

– Спасибо, что придержали собаку, – поблагодарил я.

– О! Вы чужеземец. Это слышно по вашему выговору.

– Да, я из Московии, – сказал я. – Мы привезли вам пеньку и лес. Я решил прогуляться, и вот, я здесь.

– Обычно, моряки гуляют по городу или коротают время в какой-нибудь таверне.

– Может, подскажете, как разыскать ближайшую?

– О да! Но вам надо вернуться в город, пройти по набережной до самого порта, там вы легко найдёте, что ищете, и, если у вас есть деньги…

– Денег у меня нет, – сказал я.

Она недоверчиво покачала головой, а глаза её так и впились в мой аппарат, который я небрежно поддерживал одной рукой. Наверное, женщина приняла его за маленький сундучок, набитый монетами. Я заметил выражение её лица, когда она смотрела на машину времени; что-то смешанное со злостью и жадностью читалось на нём. Мне стало не по себе от этого взгляда.

“Сейчас она отпустит собаку и сама набросится на меня, чтобы завладеть тем, чего у меня нет”, – подумал я, а вслух сказал:

– Спасибо за совет. До свидания.

Я повернулся и пошёл обратно, чувствуя спиной холодный взгляд. Но не успел пройти и сотни шагов, как услышал позади громкий топот: кто-то бежал за мной торопливо и тяжело, будто впечатывая в землю каблуки сапог. Я обернулся. Двое молодцев почти настигли меня, и по их виду и взглядам, не обещающих ничего хорошего, понял, что именно я им и нужен. Неприятный холодок пробежал по спине, когда один из преследователей преградил мне дорогу, а второй вытащил из кармана широких штанов нож.

– Жизнь или кошелёк, – угрожающе прохрипел он и перевёл взгляд на мой аппарат.

“Не обошлось без этой тётки с собакой”, – подумал я, дрожа и бледнея, одновременно осознавая, что сейчас, сию минуту, у меня отберут машину времени, и я навсегда лишусь возможности вернуться в свой мир.

Драться с двумя противниками, настроенными решительно и агрессивно, я не мог; мне хватило бы тех знаний и навыков, которые я приобрел в школе карате, но, тем не менее, являясь обладателем зелёного пояса, не рискнул ввязаться в поединок, ведь в драке мог повредить аппарат.

Я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, потом откинул крышку аппарата. Панель вспыхнула зеленоватым светом, на ней появились цифры. Надо было действовать быстро, без промедления – уйти от грабителей, унёсшись во времени в прошлое или будущее.

Я слегка передвинул вперёд рычажок корректировки и увидел, как бандит с наставленным на меня ножом начал медленно исчезать, будто таять. Он стал прозрачен, как немытое стекло, и сквозь него я стал различать и море, и убогие хижины, и сети, и лодки; какие-то доли секунды отделяли нас друг от друга.

Видимо, такое же, полупрозрачное, изображение, я представлял и для этих молодчиков, потому что выражение лица, стоявшего передо мной, мгновенно изменилось. Он дико заорал и, попятившись, запнулся, упав на спину. Я не слышал его воплей и понял, почему – звуки уходили в прошлое. Я облегчённо засмеялся и, приняв угрожающую позу, словно привидение, стал надвигаться на лежащего противника. Его глаза расширились от ужаса, он заорал ещё громче, потом вскочил и понёсся прочь.

Ни на секунду я не забывал о втором, находившемся у меня за спиной. Обернувшись, я увидел его, неподвижно лежащего на песке вверх лицом и с закрытыми глазами. Этот грабитель-неудачник оказался более впечатлительным, чем его дружок, и от необычайного зрелища просто свалился в обморок.

Я вернул себя в исходную точку. Окружающая действительность приобрела чёткость, наполнилась звуками. Я склонился над неподвижным телом и похлопал по щекам этого, совсем молодого, парня. На вид ему было лет семнадцать-восемнадцать. Бледное, как снег, лицо, застыло в оцепенении. Мне стало страшно, не умер ли этот, в сущности, ещё мальчишка, от сильного испуга. Можно было плюнуть на всё, подняться и уйти, но я не мог оставить человека в беспомощном состоянии, пусть он и хотел меня ограбить. Приложив ладонь к его груди, я ощутил сердцебиение, и мне стало легче на душе. Благодаря моим усилиям – похлопыванию по щекам и энергичному растиранию носа и ушей – лицо парня порозовело, он открыл глаза и бессмысленным взором уставился в небо.

Я поднялся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Как легко и уверенно чувствовал я себя, обнаружив поразительные возможности машины времени. Теперь я ничего не боялся, ведь в любой момент мгновенно мог скрыться во времени от грозившей мне неприятности.

Я вернулся на набережную и зашагал в сторону порта. Минут через сорок быстрой ходьбы я оставил позади каменные строения и передо мной открылся незабываемый вид: в широкой бухте стояли на рейде корабли с убранными парусами. Множество шлюпок, привязанных к пирсу, представлявшему собой невысокий бревенчатый настил на сваях, покачивались на волнах.

Порт, по сравнению с немноголюдной набережной и почти вымершим рыбацким посёлком, выглядел средоточием жизни. Здесь оказался и рынок, где бойкие торговцы громко расхваливали свой товар: зелень, рыбу, сыр, мясо. Я прошёлся между рядами и, глядя на изобилие съестного, почувствовал голод. Отправляясь в прошлое, я нисколько не задумывался о том, как буду добывать себе пищу.

“Пообедать я бы мог и в портовой таверне”, – мелькнула в голове мысль, – “если бы у меня были деньги”.

А денег не было. И, тем не менее, ни на что не надеясь, я разыскал заведение, где кормили и подавали выпивку. Мысленно перекрестившись, я открыл дверь и шагнул за порог.

Когда я зашёл в таверну, сразу обратил внимание на этого человека: его рыжая взлохмаченная шевелюра не могла не броситься в глаза. Вид он имел угрожающий. Единственный глаз на круглом угрюмом лице злобно сверкал, отражая свет, бивший из небольшого оконца. Огромные плечи нависали над столом; казалось, мощная фигура сейчас раздавит его.

В таверне были ещё посетители, но этот огромный рыжий детина сидел в одиночестве. Очевидно, его вид пугал окружающих. Початая бутылка рома стояла перед ним, и он из глиняной кружки, как воду прихлебывал ароматный обжигающий напиток. Взгляд мой как будто застыл на этой колоритной фигуре.

Он вдруг резко поднял голову и уставился на меня своим единственным глазом. При этом движении крупная серьга в его левом ухе будто подпрыгнула и закачалась. Я постарался сохранить спокойствие, хотя губы непроизвольно раздвинулись в нервной усмешке.

И тут я увидел, как побледнело лицо этого громилы; изумление и страх отражались на нём. Чего он испугался? Меня? Моего необычного вида? Но ведь другие посетители тоже видели меня, и никто так не среагировал на моё появление, как он. Наверное, мой вид вызывал у него какие-то неприятные ассоциации.

За его столом было свободное место, и я прошёл и сел; просто не мог поступить иначе – моим действиям требовалось логическое продолжение.

Детина замахал руками, как бы отгоняя от себя какое-то наваждение, что-то замычал непонятное и с шумом отодвинулся от стола вместе со скамьёй, на которой сидел. Этот шум привлек внимание посетителей, все головы как по команде повернулись в нашу сторону. С десяток человек с любопытством взирали на нас. Некоторые злорадно улыбались.

– Опять ты?! Зачем?! – Он говорил хрипло, с придыханием, в голосе слышалась мольба и плаксивые нотки.

Я почувствовал себя уверенней и улыбнулся, в упор глядя на него. До меня дошло, что этот субьект имел дело с кем-то, похожим на меня, и та встреча не принесла ему ничего хорошего.

– Эндрю Фэлкон, зачем ты преследуешь меня?! Проклятый колдун!

“Эндрю Фэлкон – Андрей Соколов! Так вот в чём дело! Этот рыжий встречался с моим временным двойником!”

Я ещё шире раздвинул губы в улыбке.

– Привет, – сказал я, – не надо так напрягаться. Успокойся и закажи что-нибудь перекусить. Я голоден, как волк.

Он медленно придвинулся обратно к столу, оторвал взгляд от моего лица и вдруг с силой обрушил кулак на дубовый стол. Я чуть не подскочил от неожиданности; вздрогнул так, что сердце ёкнуло, а спина покрылась холодным потом. Но его вспышка гнева была направлена не в мой адрес.

– Чего уставились?! – прорычал он.

Все, кто находились в таверне, тотчас отвернулись.

– Хозяин!

Появился невысокий худой человек.

– Что вам угодно, Билл? Еще рому?

“Ага”, – отметил я про себя, – “его зовут Билл”.

– Баранину и сыр для молодого джентльмена!

Человек исчез, и через пару минут передо мной стояла глиняная миска с мясом и пара лепешек с сыром. Я накинулся на еду. Билл сидел, низко опустив голову, тупо уставившись в стол; какие-то мрачные мысли не давали ему покоя.

Когда я уничтожил всё, что стояло передо мной, Билл поднял голову и спросил:

– Ты опять хочешь пойти со мной?

Это его «опять» вновь уверило в том, что он принимает меня за другого.

– Конечно, Билл, – сказал я.

Лицо его стало ещё угрюмее.

– И снова будешь вытворять свои дьявольские штучки?

Я не знал, о каких дьявольских штучках он говорит, но поспешил успокоить его.

– Нет, – сказал я.

Он замотал головой, будто не веря.

– Ты обещаешь?

– Обещаю, – твёрдо сказал я.

– Теперь я хожу на другом корабле. «Золотой лани» больше нет, как нет и её славного командира.

«Золотая лань» – корабль Френсиса Дрейка! Значит, Билл – моряк, может быть, пират. Чёрт побери, то, что мне надо!”

– Как называется твой корабль?

Он крепко сомкнул губы, будто боясь проговориться, потом махнул рукой:

– Всё равно, от тебя не отделаться. Это «Скорпион». Завтра с приливом мы уходим. Торчим здесь уже два месяца. Сначала отдыхали после славного дельца, потом привели в порядок свою посудину, а потом испортилась погода. Шторм прекратился только вчера. Но предупреждаю, это твоя забота, как ты попадёшь на корабль. Я не стану помогать тебе.

Я задумался лишь на мгновение.

– Нет, станешь, – сказал я, с вызовом глядя на него.

Я блефовал, говоря эти слова. Только интуитивно чувствовал, что Билл не посмеет мне отказать – в какой-то зависимости он находился у Эндрю Фэлкона, с которым уже встречался и которого боялся по причине, пока мне неизвестной.

– Ты представишь меня командиру и поручишься за меня, и я стану вашим юнгой, – нагло заявил я.

– Ты представляешь себе, что значит быть юнгой на таком корабле, как наш? Хотя… – Он поднял руку и ударил ладонью по столу.

Я понял, что Билл принял решение.

– Только, смотри, ты обещал. Никакого колдовства.

– Обещаю, – сказал я, в уме прикидывая, о каком колдовстве он говорит, и что такого необычного можно сотворить с помощью машины времени.

Ночевали мы тут же, в этой забегаловке. Хозяин предоставил нам небольшую, но уютную комнатку на втором этаже. Билли, грузно поднявшись по крутым скрипучим ступеням, тут же завалился на свой топчан, не раздеваясь и не снимая сапог. Он заснул, едва голова коснулась подушки. Я ожидал, что сейчас раздастся мощный богатырский храп, но ошибся. Билли спал спокойно, и лишь однажды из груди его вырвался жалобный стон, будто всхлипнул маленький ребенок. Я последовал примеру своего неожиданного товарища – улёгся на другой топчан, и сам не заметил, как заснул.

Было часов пять утра, когда Билли растолкал меня и сказал, что пора идти.

– Куда в такую рань? – попытался я возразить сонным голосом.

– Через час начнётся прилив, – ответил Билл. – Ты забыл, что наш «Скорпион» именно сегодня уходит в рейд? Так что, если в тебе не угасло желание идти с нами, то поднимайся. Мне ещё надо представить тебя командиру и дать рекомендации.

– Билли, надеюсь на тебя, – сказал я, вскакивая с топчана.

– Но ты и сам не должен ударить в грязь лицом, – сказал Билл, – иначе до берега будешь добираться вплавь.

Я лишь рассмеялся на его слова.

На пирсе нас ждала шлюпка.

– Билли, ты сегодня – первый.

Такими словами вместо приветствия встретил его один из гребцов.

– Привет, Джим, привет, Том, – угрюмо ответил Билл.

– Кто это с тобой? – спросил Джим, надменно и с вызовом глядя на меня.

– Там узнаешь, – загадочно ответил Билл. – Ни о чём меня не спрашивайте, ребята, но мальчишка идёт с нами.

– Славный из него получится вояка!

Оба гребца так заразительно захохотали, что мне стало неловко за себя и обидно.

– Он когда-нибудь держал в руках абордажный тесак, или это ему не под силу?!

– Мне не нужен тесак, – зло парировал я. – Если хотите, я справлюсь с вами обоими голыми руками.

Такого веселья я давно не наблюдал. Только Билл оставался серьёзным.

– Ребята, он не шутит! – предупредительно сказал он, чем вызвал новый приступ хохота.

Мне надоели эти насмешки. Я поманил к себе пальцем Джима и тот, не переставая смеяться, вразвалку подошёл ко мне и рукой попытался толкнуть в грудь. Когда, неожиданно для себя, он очутился на земле, смех его моментально прекратился. Мой противник обалдело уставился на меня, не понимая, что произошло. Зато Билл и Том смотрели на меня с восхищением.

По самолюбию Джима был нанесён сильный удар. Он вскочил и ринулся на меня, обхватив руками. Я легко освободился от захвата, и провёл второй приём. Джим вновь оказался на земле. Он упал на спину, так смешно подкинув вверх ноги, что я сам не смог удержаться от смеха.

– Довольно, Джим! – громко сказал Билл. – Я же тебя предупреждал.

Джим поплёлся в шлюпку, уселся на банку и отвернулся от всех. Вид у него был довольно унылый. Я сел рядом с ним и, положив руку на его плечо, сказал:

– Не расстраивайся, Джимми. Хочешь, я тебя научу?

Он отдёрнул плечо, нисколько не заинтересовавшись моим предложением; может, затаил обиду; а мне совсем не хотелось наживать себе врагов.

Когда я предстал перед командиром «Скорпиона», Артуром Джексоном, и Билл Рик представил меня, то первое, что я услышал из уст пирата – страшные проклятья.

– Билл Рик, дьявол тебя побери, ты в своём уме?! Немедленно за борт этого щенка!

– Это невозможно, сэр, – невозмутимо ответил Билл.

– Что-о-о?! – вспылил Джексон. – Ты отказываешься повиноваться?!

– Нет, сэр. Но этот щенок, как вы посмели выразиться, не позволит никому этого сделать, выкинуть себя за борт.

Джексон усмехнулся.

– Хотелось бы мне взглянуть на подобное зрелище. Вот, будет потеха!

– Пожалуйста, сэр, прикажите кому-нибудь расправиться с ним. Только не мне, – добавил он поспешно.

– Вы что, издеваетесь?!

– Нет, сэр. Но мальчишка действительно необычный. Том и Джим уже имели счастье в этом удостовериться.

Как мне не хотелось, но, всё-таки пришлось продемонстрировать Джексону свои борцовские способности. Это произвело на него впечатление.

– И чего же ты хочешь? – спросил он меня. – Служить в абордажной команде под началом Билла?

– Нет, сэр, – ответил я, – мне никогда не приходилось убивать. Скажу больше, мне вообще не нравится война и кровопролитие.

– Так, какого чёрта ты явился сюда?! Или Билл не сказал тебе, чем мы промышляем?

– Мне это хорошо известно, сэр. И, если вы позволите, а я надеюсь на это, то мне бы хотелось научиться управлять кораблём.

– Ладно, – сдался Джексон, – с этого дня ты – юнга. Вахту будешь нести с рулевыми. Размер твоей доли обговорим в контракте, и не думай, что она будет высока.

– Согласен, командир, – сказал я.

Меня поселили в кубрике вместе с вантовой и абордажной командами. Относились ко мне не то, что доброжелательно, а вроде как, снисходительно, будто не воспринимали всерьёз. Но это меня устраивало. По крайней мере, никто не лез ко мне с дурацкими выходками и не иронизировал по поводу отсутствия у меня морских навыков. К тому же, я стал обучать нескольких человек приёмам рукопашного боя, чем заслужил в экипаже уважение. Даже Джексон одобрительно отозвался о моём почине.

– Молодец, юнга, – как-то сказал он, – хотя ты и выглядишь совсем мальчиком, но характер у тебя, как у взрослого мужчины.

Признаюсь, эта похвала, прозвучавшая из уст человека, с головы до ног забрызганного кровью, мне очень понравилась. Я даже возгордился немного, и совсем свободно почувствовал себя на пиратском корабле.

Обучаться борьбе захотели, в основном, молодые люди, двадцати-тридцати лет – молодёжь во все времена тянется к новому. Для них, привыкших к силе мускулов, было большим откровением узнать, что противника можно победить не силой, а ловкостью. На тренировках они радовались как дети, когда удачно и чисто проводили отработанный приём.

Я изредка устраивал показательные бои, которые собирали большую толпу и приводили зрителей в восторг.

Довольно быстро я научился владеть штурвалом, и мне доверили нести самостоятельную вахту, чем я сильно гордился. Самостоятельное несение вахты делало меня полноправным членом экипажа и, фактически, я перестал быть юнгой, хотя мне многому ещё предстояло научиться. И я старался, как мог. Признаюсь, мне было нелегко. Иногда я мысленно говорил себе: “довольно романтики, пора возвращаться”. Но меня удерживало то, что я ещё не видел самого главного: морского боя, абордажа, захваченных сокровищ. Пока меня мало волновало, какой ценой и кровью всё это достигается.

С тех пор, как я ступил на палубу пиратского корабля, прошло тридцать дней, и ничего интересного не происходило. Хотя, для меня та обстановка, в которой я оказался уже представляла интерес: сам корабль, его оснастка и паруса, бесконечный океан, то ласковый и спокойный в тихую солнечную погоду, то неистово бушующий, когда поднимался ветер, а также, люди – их вид, одежда, манера говорить, отношение друг к другу.

Утро сорокового дня ничем не отличалось от всех предыдущих. Я заступил на вахту и, получив указание, держал нужный курс. Ход был невелик, потому что половина парусов была убрана. Нам и не требовалось полного хода – мы вышли в нужную точку и, просто, поджидали жертву.

Я не сразу обратил внимание на то, что обстановка вокруг меня изменилась. Послышались свистки боцманской дудки, люди, как сумасшедшие взбирались на мачты и, вот, наш «Скорпион» заблистал во всей красе в убранстве парусов.

– Юнга! Влево три румба, чёрт бы тебя побрал!

Я поспешил переложить штурвал и почувствовал: происходит что-то необычное. К штурвалу подошли Джексон и рулевой Джим.

– Ну, ребята, – обратился к нам командир, – не подведите.

Джексон тут же исчез, а Джим встал за штурвал, отодвинув меня в сторону.

– Что происходит! – почему-то не произнёс, а прокричал я Джиму.

Он взглянул на меня, как мне показалось, с презрением, и спокойно ответил:

– Абордаж.

– Но я не вижу противника!

– Его ещё догнать надо.

– А если не догоним?

Джим усмехнулся и промолчал.

Я побежал на бак, чтобы с высоты надстройки оглядеть океан. По всему левому шкафуту стояли вооруженные люди, подчинённые Билла Рика, та самая абордажная команда, которой предстояло выполнить самое главное.

Я взглянул на океан и обомлел: наш «Скорпион» преследовал сразу три испанских корабля, два галеона и один галиот. Я поразился смелости и безрассудству Джексона: галеоны, перевозившие из Нового Света золото, серебро и прочие ценности, были вооружены не хуже галиотов, испанских военных кораблей. Мне стало страшно и, в то же время, я ощутил в себе сладостное чувство ожидания чего-то необычного.

Я побежал обратно к штурвалу и наткнулся на Билла Рика. Он загородил мне дорогу и сказал негромко:

– Смотри же, ты обещал.

Я не сразу понял, о чём он, да и понимать не хотел.

– Билл, тебе не страшно? – спросил я.

– Только дурак не боится, – ответил Билл. – Но тебе-то какое до этого дело?

– Билл, ведь там три «испанца»! Не один, а три! И у них вдвое больше пушек, чем у нас!

– Зато канониры у них неважные и, если наши ребята не подведут, а они не подведут, то один из галеонов будет нашим ещё до заката.

– А второй?

– К чёрту второй! Впрочем, как решит Джексон. Но ты обещал мне не вмешиваться. Помнишь наш уговор? – Билл покосился на мой аппарат.

– Я помню уговор, – твёрдо сказал я, – и обещаю: никаких дьявольских штучек.

Ах, как мне было интересно узнать, какие же дьявольские штучки вытворял мой временной двойник!

Мы преследовали испанскую флотилию почти до полудня и, когда позволило расстояние, наши канониры дали залп. Били по галиоту, так как он, хорошо вооруженный, имеющий на борту обученных солдат, представлял наибольшую опасность. Справившись с ним, можно было без особого труда захватить галеоны. Как говорил Билл, испанские канониры и в самом деле были неважные – их ядра далеко ложились от нашего «Скорпиона», и каждый вражеский залп сопровождался злорадным хохотом абордажной команды. «Скорпион» не произвёл и десяти выстрелов, а на галиоте уже были существенные повреждения: разбитый фальшборт и рухнувшая мачта, что сильно сказалось на его ходе. Командиры галеонов понимали, что им не стоит отрываться друг от друга, только вместе они могут рассчитывать на победу, поэтому на всех парусах спешили к раненному товарищу. А наши канониры били, не переставая, стараясь нанести как можно больший урон галиоту; потопить его, имеющего несколько слоев дубовой обшивки, было довольно сложно. Такая конструкция утяжеляла корабль, делала его тихоходным и неповоротливым; мнимая непотопляемость сильно сказывалась на ходовых качествах.

Я понял замысел Джексона: разъединить испанские корабли, лишив их парусной оснастки, и захватить каждый поодиночке. Ещё я понял, что Джексон не так уж безрассуден, как мне показалось вначале. Хорошо зная тактику морского боя, учитывая достоинства и недостатки кораблей, во всём доверяя своим канонирам, он вполне мог выйти победителем в этой неравной схватке. Английские канониры в то время считались лучшими на всех флотах, и больше, чем половина успеха в бою зависела от их меткой стрельбы. Такую тактику разработал ещё Френсис Дрейк, и англичане неукоснительно её придерживались, уделяя большое внимание обучению канониров. Лёгкость, быстроходность и манёвренность английских кораблей в сочетании с хорошей прицельной пушечной стрельбой делали англичан непобедимыми на море. Вот почему я не видел на лицах людей теней сомнения в исходе поединка. Наоборот, лица этих сорвиголов аж светились в предвкушении схватки и будущей победы.

Так и оказалось. Нам удалось поджечь галиот. Пожар был такой силы, что экипажу было не до боя. Командиры галеонов, поняв это, приняли решение уходить. Развернувшись по ветру, распустив все паруса, они рассчитывали непонятно на что. Наш «Скорпион», не получив ни одного повреждения, снова бросился вдогонку. Не прошло и двух часов, как наши пушки меткой стрельбой заставили один из галеонов сбавить ход, а затем лечь в дрейф. Красно-золотистый испанский флаг, гордо реявший на высокой кормовой надстройке, поспешили убрать, признавая свое поражение. Мы на полном ходу подошли к галеону. Корабли столкнулись с такой силой, что я не удержался и полетел на палубу. Хорошая реакция и умение падать, группируясь, спасли меня от ушибов. Впрочем, я больше беспокоился не за себя, а за свой аппарат, который постоянно висел у меня на шее; страшно было подумать о том, что могу его лишиться.

Человек десять, державших в руках абордажные крючья, тут же намертво вонзили их в борт неприятельского корабля, и в тот же час команда Билла Рика, размахивая тесаками, ворвалась на палубу «испанца». Команда галеона и не думала сопротивляться. Люди демонстративно сложили оружие у ног гордого Билла, рассчитывая на снисходительность. Их тут же окружили и связали руки.

Захваченный галеон представлял огромную ценность. В его трюмах мы обнаружили около трёх тонн серебра в слитках, золотые изделия. Один из трюмов был полностью забит мешками с какао.

Как объяснил испанский капитан, их небольшая флотилия шла из Перу, и что теперь он проклинает тот день, когда согласился выйти в море под прикрытием всего лишь одного галиота.

Радости Джексона и всей команды не было предела. Очевидно, второй галеон имел тот же груз, и упускать его, теперь одинокого и беззащитного, было непростительной глупостью. Джексон быстро принял решение. Перегрузив добычу на свой борт, он бросил захваченный галеон на произвол судьбы, сохранив жизнь пленникам за то, что они сдали корабль без боя.

Сбежавший галеон успел скрыться за горизонтом, и сколько наши марсовые ни всматривались в океан, они так и не смогли его обнаружить. В то время моряки рассчитывали только на остроту своих глаз, потому что подзорных труб ещё не существовало. Чутьё подсказало Джексону, куда идти. Если галеон хотел оторваться, естественно, он пошёл прямо по ветру. Джексон указал курс и «Скорпион» на всех парусах ринулся вперёд.

Вскоре наступила ночь. Нас с Джимом сменили, а мы отправились спать. Если расчёт Джексона верен, то мы настигнем галеон через двенадцать-пятнадцать часов. Как знать, может быть, на рассвете на горизонте появится его парус.

Когда я забрался в свой гамак, мимо меня прошёл Билл Рик и, как мне показалось при тусклом свете масляной лампы, подмигнул мне своим единственным глазом. Я заметил его довольную физиономию. Впрочем, исходом сегодняшнего дня были довольны все. Ещё бы, захватить такую богатую добычу без жертв и повреждений!

Утро следующего дня выдалось пасмурным. На юго-западе появилась тёмно-серая туча, которая стремительно росла. Ветер стал свежее, на волнах появились белые барашки. Ход «Скорпиона» значительно увеличился, усилилась килевая качка. Меня то прижимало грудью к штурвалу, то, наоборот, приходилось стискивать его руками, чтобы не упасть на спину. Я заметил озабоченного хмурого Джексона.

– Хорошо идем, командир! – я постарался придать своему голосу как можно больше бодрости.

– Это так, – ответил Джексон, – но приближается шквал. Запоминай приметы, юнга.

И он, вытянув руку, указал на приближающуюся чёрную тучу, которая занимала уже половину неба.

– Ещё пять-шесть часов и начнётся потеха.

– Испанцы! – вдруг услышали мы громкий крик марсового. – Право, четыре румба!

Джексон оживился. Я крутанул штурвал, не дожидаясь команды.

Это был тот самый галеон, и мы быстро настигали его. Лёгкость недавней победы окрылила Джексона и, сейчас, он вновь рассчитывал на такую же, лёгкую, победу. Однако Джексон ошибся.

Как и в прошлый раз, наши канониры меткой стрельбой сумели сбить одну мачту. Галеон замедлил ход и почти лёг в дрейф. Но, когда «Скорпион» почти вплотную сблизился с «испанцем», с его борта грянул залп из всех восьми пушек левого борта. «Скорпион» получил пробоину чуть выше ватерлинии. Мачты, к счастью, остались целы. Но почти половина абордажной команды была выведена из строя меткими выстрелами из мушкетов. Команда этого галеона решила или победить, или погибнуть.

Пока испанцы перезаряжали пушки, наши дали залп по пушечным портам. Это принесло результат – нам удалось сблизиться вплотную. Но, едва абордажники попытались сцепиться с галеоном, с его борта вновь раздался мушкетный залп. Человек десять из абордажной команды были убиты или ранены. Среди раненных оказался и Билл Рик. Пуля, застрявшая в плече, привела Билла в ярость. Он перемахнул на борт неприятельского корабля и, размахивая тесаком, обратил в бегство и стрелков, и тех, кто собирался схватиться врукопашную. Мощный оголенный торс Билла, единственный глаз, сверкающий злобой, так устрашили испанцев, что никто не посмел вступить с ним в поединок. За Биллом устремились остальные, и теперь на палубе «испанца» шла жестокая сеча. Люди превратились в диких зверей. С палубы галеона до меня доносились ужасные вопли, вскрики раненных, громкие стоны от невыносимой боли, пистолетные выстрелы и звон клинков.

Мне стало не по себе от этих звуков. Привыкший видеть подобные сцены только на экране телевизора, наяву все происходящее показалось ужасным и противным. Я побледнел от страха, по спине побежал холодный пот. И вновь в мозгу мелькнула мысль: “Пора возвращаться! Довольно! Я уже видел, всё, что хотел!”.

Но любопытство – а что же будет дальше? – удерживало меня.

Какой-то подленький внутренний голос говорил мне: “Какое тебе дело до чужих проблем? Это их жизнь. И, если они убивают друг друга, не ты в этом виноват. Каждому повезло родиться в своё время, и за своё время надо отвечать. А то, что происходит сейчас на моих глазах, давно прошло, и нет уже в живых этих людей. Чего ты боишься? О чём беспокоишься? О том, что человек тридцать убиты, а ещё больше ранены после этой драки?” И тут же другой голос возразил первому: “Ты говоришь так, потому что ничего не можешь поделать, ничем помешать происходящему. И, если бы ты мог, то обязательно остановил бы этих людей, или сделал так, чтобы они сами не смогли творить противное человеческому разуму, то, о чём писал ещё Лев Толстой. Ах, если бы я мог! Я бы сотворил, какие-нибудь штучки, такие штучки, что повергли бы в ужас и удивление всё это средневековье. Стоп! Не о таких ли дьявольских штучках говорил мне Билл Рик? Он очень боялся этих штучек и того, кто их творил, то есть, моего временного двойника. Но что? Что я могу сотворить с помощью своей «игрушки»? Я сам могу унестись, куда угодно, в прошлое, или в будущее, могу до предела замедлить течение времени, или ускорить его бег, но только для себя лично. Такую возможность аппарата я уже испробовал, когда на меня напали те двое. Но я не могу перенести во времени всех этих людей вместе с кораблем. Ах, если бы я мог!

Я застонал от собственного бессилия, так громко, что Джим удивленно на меня уставился.

– Что с тобой, юнга? – спросил он. – Жалеешь, что на твоём счету не будет ни одного испанца? Не беспокойся, Билл Рик уложит их столько, что будет и на твою долю. Матёр твой дружок, и нет ему равного в драке. Впрочем, и ты, парень, не промах. Где ты научился таким штукам?

– В моей стране все умеют вытворять такие штуки, – солгал я.

Джим усмехнулся. Конечно, он мне не поверил.

А сражение, между тем, прекратилось. Даже полчаса не прошло с тех пор, как Билл Рик ворвался на галеон.

– Джим, – сказал я, – можно я схожу, взгляну?

– Чего уж там, иди. Вот, возьми на всякий случай.

Джим протянул мне кремнёвый пистолет. Я взял его и сунул за пояс.

На палубе галеона шла последняя расправа над испанцами. Всех их, оставшихся в живых, крепко связывали и бросали за борт. Руководил этим Билл Рик. Я ужаснулся тому, что увидел и, в первый момент, хотел убежать обратно на «Скорпион». Но, в следующее мгновение, выхватил пистолет и наставил его на Билла.

– Билл Рик, – строгим голосом сказал я, – прикажи немедленно прекратить расправу.

– Ты что, рехнулся, юнга?!

Кто-то сильно толкнул меня в спину.

– Это враги! Посмотри, сколько наших они уложили!

– Они защищали свою жизнь, – возразил я. – Прошу вас, джентльмены, дайте им шанс.

Вокруг меня раздались возмущённые голоса. Молчал только Билл. Он отвернулся и смотрел куда-то вдаль.

– Билл! – позвал я его. – Не желаешь ли дьявольских штучек?

Он резко обернулся. Взгляд его стал насторожённым.

– Но ты обещал, – тихо сказал он.

– Я передумал, – заявил я. – Но, если ты сохранишь жизни этим людям, можешь рассчитывать на мою милость.

Никто ничего не понимал – великан Билл Рик робко и неуверенно разговаривал с каким-то мальчишкой.

– Билли, убей его, и дело с концом! – выкрикнул кто-то из толпы. – По какому праву здесь распоряжается этот щенок?!

Я насторожился и, на всякий случай, положил руку на рычажок корректировки во времени. Билл Рик заметил мое движение. Наверное, он подумал невесть что, и поспешно выкрикнул:

– Развязать пленных!

– Да ты что, Билл?!

– Выполнять! – рявкнул Билл. – Кто не подчинится, будет иметь дело со мной!

Люди, удивленно переглядываясь, бросились выполнять приказание.

Вдруг появился Джексон.

– Что здесь происходит?! – строго спросил он.

– У нашего юнги слабые нервишки, – сказал Билл. – Он чуть не хлопнулся в обморок, когда мы выбросили за борт одну католическую собаку.

– Вы почему здесь, Эндрю Фэлкон?! Марш к штурвалу!

– Командир, – взмолился я, – не убивайте этих людей! Во имя милосердия, дайте им шанс. Приближается ураган и, если им суждено погибнуть, то пусть погибнут в борьбе со стихией!

Джексон долго смотрел мне прямо в глаза, а я смотрел исподлобья на него, не отводя взгляда.

– Ты прав, юнга, – наконец произнёс он, – у нас мало времени. Эй, ребята, живо всю добычу на «Скорпион!”

Ещё часа три ушло на перегрузку – золото, серебро, какао, как и на первом галеоне. Я помогал перетаскивать тяжёлые мешки и ящики со слитками. Испанцы, оставленные в покое, старались не смотреть на наше занятие. Что стоила жизнь по сравнению с этим золотом и серебром? Сейчас они, как никогда, осознали это. И, когда наша работа была почти закончена, ко мне подошёл высокий испанец с благородными чертами лица. Он низко склонился передо мной, и что-то с чувством произнёс по-своему. При этом на его глазах выступили слёзы. Я понял, что он благодарит меня за вмешательство. Не зная испанского, я ничего не мог ему ответить, только дружески улыбнулся и пожал его крепкую загорелую руку.

Между тем, ветер усилился. Корабли, пришвартованные друг к другу, с глухим стуком бились бортами. Мы поспешили покинуть ограбленный галеон и, развернувшись, взяли курс «ост». Некоторое время мы могли ещё идти правым галсом, пока ветер и волны не усилились до такой степени, что капер стало швырять из стороны в сторону; он почти не поддавался управлению. Тогда Джексон приказал лечь в дрейф, из всей парусной оснастки оставив лишь кливера. Мы с Джимом, привязавшись к штурвалу, с трудом удерживали корабль поперёк волны. Килевая качка была настолько сильна, что «Скорпион», глубоко проваливаясь в бушующую бездну, принимал на себя огромные потоки воды. Они катились по шкафутам до самой кормы, подобно вышедшей из берегов реки. Пробоина, полученная в сражении, была заделана плотниками, все верхние люки надёжно задраены. Если бы не это, наш корабль давно бы пошёл ко дну. Никогда раньше мне не приходилось испытывать подобных ощущений, когда корабль высоко поднимало вверх, а затем резко проваливало вниз. Американские горки, на которых мне приходилось кататься, были ничем по сравнению с этими ощущениями. Теперь представьте, что это длится часами. Нервы, просто, не выдерживали. Мы с Джимом были мокры с головы до пят и я, убежденный атеист, мысленно молил Бога, чтобы всё это побыстрее кончилось. Рокот катящейся по палубе воды, свист ветра в снастях, противный скрип мачт наполняли душу страхом. Удивительно, как корабль выдерживал неистовый натиск стихии; казалось, ещё немного, и он развалится на части.