# Тень Достоевского

Матвей Баранов

Петербург. Наши дни. Кто-то воспроизводит убийства из романов Достоевского с пугающей точностью — от топора и медных монет «Преступления и наказания» до отравленных идей «Братьев Карамазовых». Следователь Артём Герасимов, привыкший доверять только фактам, вынужден обратиться за помощью к эксцентричному филологу Алисе Морозовой. Она убеждена: это не серия преступлений, а философский спектакль, где каждая смерть — извращённый урок о природе зла и справедливости. Пока убийца выстраивает свой мрачный сюжет, Горелову предстоит не только разгадать замысел, но и ответить на главный вопрос — чью сторону он выберет, когда сам станет персонажем чужой истории.

Данная книга - это возможность переосмыслить Достоевского, увидев его героев и идеи не как музейные экспонаты, а как живую, пугающую реальность. Это книга о том, что философские вопросы о свободе, совести и вере, заданные 150 лет назад, сегодня стоят еще острее.

## Пролог


Сентябрь, за десять дней до первого убийства

Петербургская осень не терпит полутонов. Она либо заливает город беспросветной серой моросью, либо обрушивает на прохожих порывы ледяного ветра с залива, либо — как в этот вечер — стелет по мостовым густой, жёлтый, почти осязаемый туман, в котором фонари кажутся размытыми глазницами древних идолов. Город в такие часы становится похож на наваждение. Или на черновик романа, который ещё не дописан.


В одной из квартир старого дома на Садовой улице горел свет. Окно выходило во двор-колодец — типичный петербургский колодец, где звуки живут собственной жизнью, а эхо повторяет слова по несколько раз, словно передразнивая. В комнате, обставленной почти аскетично, не было ничего лишнего: железная кровать, застеленная серым армейским одеялом, письменный стол у окна, стеллаж с книгами. Все книги были расставлены по тщательно продуманной системе, но один том лежал отдельно — на столе, под лампой с зелёным абажуром.


«Преступление и наказание». Издание 1973 года, с пожелтевшими страницами и загнутыми уголками. Книга была раскрыта на сцене убийства старухи-процентщицы.


Человек, сидевший за столом, не читал. Он перечитывал. Его пальцы медленно скользили по строчкам, иногда останавливаясь, чтобы подчеркнуть простым карандашом отдельные слова. «Тварь я дрожащая или право имею?» — это было подчёркнуто дважды. Чуть ниже — «Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти». И снова — «Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца».


Он поднял голову. Лицо его оставалось в тени, за пределами светового круга от лампы. Только руки были освещены — длинные, нервные пальцы с побелевшими костяшками. На левой руке — тонкий белый шрам, пересекающий ладонь наискосок, словно кто-то когда-то перерезал ему линию жизни.


На краю стола лежала фотография. Мужчина лет пятидесяти, с холёным, самодовольным лицом и прилизанными волосами. На обороте снимка аккуратным почерком было выведено: «Виктор Савельевич Громов, генеральный директор МФО “Дарим деньги”. Адрес: ул. Титова, дом 133, квартира 54. Распорядок дня прилагается».


Человек взял фотографию и поднёс к лампе. Свет упал на его глаза — серые, почти бесцветные, с расширенными зрачками, в которых не было ни злобы, ни безумия. Только глубокая, сосредоточенная, почти молитвенная убеждённость.


— Вот ты и попался, Виктор Савельевич, — прошептал он, и голос его прозвучал почти ласково. — Ты, наверное, думаешь, что ты — вершина пищевой цепочки? Что твоё МФО, твои триста процентов годовых, твои разорённые старухи — это просто бизнес? Нет, дорогой. Это уже не бизнес. Это материал.


Он аккуратно положил фотографию обратно и взял со стола старую записную книжку в кожаном переплёте. Открыл её на первой странице, где тем же каллиграфическим почерком было выведено:


«Проект “Тень”.


Цель: не наказание. Цель — демонстрация.

Метод: следование букве, но не духу.

Первая сцена: “Преступление”.

Вторая сцена: “Идиот”.

Третья сцена: “Бесы”.

Четвёртая сцена: “ Подросток”.

Финал: Братья Карамазовы».


Под этим списком был приклеен газетный снимок. На нём двое мужчин стояли у парапета канала Грибоедова. Один — в форме следователя Следственного комитета, с усталым, замкнутым лицом. Второй — пониже, в штатском, что-то говорил, жестикулируя. Заголовок гласил: «Следователь столичного СК Артём Герасимов: “Раскрываемость тяжких преступлений в Петербурге достигла исторического максимума”».


Человек провёл пальцем по лицу Герасимова на фотографии.


— А вот и ты, Артём Сергеевич. Ты будешь моим читателем. Самым внимательным. Самым пристрастным. Ты ещё не знаешь, но мы с тобой уже связаны. И ты, и я — мы все давно уже не просто люди. Мы — персонажи. А этот город — наша сцена.


Он захлопнул книжку и встал. Тень его легла на стену — огромная, искажённая, почти фантастическая. В этой тени не было ничего человеческого. Казалось, за его спиной стоит кто-то ещё.


За окном, в густом октябрьском тумане, часы на башне бывшей городской думы пробили полночь. Звук разнёсся по каналу, ударился о стены домов, рассыпался на сотни осколков и затих, словно захлебнувшись собственной гулкостью.


Человек погасил лампу. Комната погрузилась во тьму.


Где-то далеко, на улице Титова, в квартире номер пятьдесят четыре, Виктор Савельевич Громов допивал вечерний коньяк и смотрел фильм. Он ещё не знал, что часы его сочтены. Он ещё не знал, что на его пороге скоро появится тень. И что эта тень — всего лишь первая.


Петербург спал тревожным, лихорадочным сном. Над его крышами, над его каналами и дворами-колодцами, над его живыми и мёртвыми — незримо, но неотвратимо — сгущалась та самая тень, о которой когда-то писал человек, чьё имя теперь носит улица, станция метро и самая загадочная болезнь русской души.


Тень Достоевского пробудилась.


И она была голодна.

## Акт первый. Преступление и наказание


Суббота, семь часов утра. За десять дней до того, как всё началось, Артём Герасимов ещё верил, что мир устроен просто. Что у каждого преступления есть мотив, способ и возможность. Что зло — это отклонение от нормы, а не сама норма, надевшая маску.


Он ошибался.


Дождь зарядил с ночи и к утру не ослабел. Он барабанил по жестяному козырьку над входом в здание Следственного комитета на набережной Фонтанки, стекал грязными ручьями по водосточным трубам, размывал окурки и осенние листья в чёрную кашу под ногами. Артём Герасимов поднял воротник плаща и, перепрыгивая через лужи, взбежал по ступеням служебного входа.


В коридоре было тихо — субботнее утро, оперативники досыпали после ночных дежурств. Из-за приоткрытой двери в комнату отдыха доносился запах растворимого кофе и чей-то храп. Герасимов кивнул дежурному, взял со стеллажа папку со сводками за ночь и направился в свой кабинет.


Кабинет был маленький, с окном во двор-колодец. В такие дворы в Петербурге не заглядывает солнце даже в июле, а уж в октябре здесь царил вечный, сырой полумрак. На стене висела карта города, утыканная разноцветными булавками — раскрытые и нераскрытые эпизоды. Красных в этом году было тревожно много.


Герасимов сел за стол, машинально поправил стопку бумаг — он терпеть не мог беспорядка — и открыл сводку. Мелкое хулиганство, семейная драка с поножовщиной на Васильевском, сгоревший автомобиль на Просвещения. Ничего серьёзного. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, позволяя себе несколько минут тишины перед тем, как город окончательно проснётся и начнёт исторгать из себя всё то тёмное, что копилось в нём за ночь.


Тишина продлилась недолго. На столе завибрировал телефон. Звонил оперативный дежурный.


— Артём Сергеевич, труп в элитном жилом комплексе на Титова, сто тридцать три, квартира пятьдесят четыре. Похоже, убийство.


Герасимов открыл глаза, встал и тишина ушла. Взял свой плащ, отпил уже остывший кофе и поехал по указанному адресу.


Дом номер сто тридцать три на Титова оказался мрачным зданием с архитектурой старого дворца и золочёными воротами. В холле пахло дорогим освежителем воздуха и чем-то ещё — тем особым, химическим запахом благополучия, какой бывает в местах, где люди платят за квадратный метр больше, чем его бабушка получала пенсии за год.


Лифт поднял Герасимова и бригаду криминалистов на четвёртый этаж. Дверь квартиры пятьдесят четыре была приоткрыта. На площадке уже топтался участковый — молодой, бледный, явно впервые попавший на тяжкое преступление.


— Следователь Герасимов, — Артём показал удостоверение. — Что здесь?


— Тело обнаружила консьержка, — участковый сглотнул. — Хозяин не выходил с вечера, не отвечал на звонки. Она поднялась, дверь была не заперта. Ну и… вот.


Герасимов шагнул в квартиру.


В прихожей горел свет. Тело лежало на полу, головой к двери, словно человек пытался бежать, но не успел. Мужчина лет пятидесяти, крупного телосложения, с залысинами и аккуратно подстриженной бородкой. На нём был дорогой домашний халат — шёлковый, бордовый, с вышитыми инициалами «В.Г.». Халат был залит кровью. Кровь успела потемнеть и загустеть, значит, смерть наступила несколько часов назад.


Причина смерти была очевидна: проломленный череп. Удар пришёлся в темя, чуть левее темени, и был нанесён с огромной силой. Орудие лежало тут же — обычный деревенский топор, брошенный на пол рядом с телом. Лезвие тускло блестело в свете лампы.


Герасимов присел на корточки, разглядывая орудие. Топор был старый, с деревянной рукоятью, какие продаются в любом хозяйственном магазине. Но что-то в нём было не так. Артём не сразу понял, что именно. Потом дошло: топор был абсолютно чистым. Ни следов ржавчины, ни зазубрин, ни намёка на то, что им когда-либо пользовались по назначению. Его купили специально для этого. Или — хранили специально для этого.


— Интересно, — пробормотал он.


Криминалист, уже работавший с телом, поднял голову.


— Артём Сергеевич, вы гляньте-ка вот на это.


Он указал пинцетом на пол возле левой руки убитого. Там лежали старинные карманные часы на цепочке — массивные, с потускневшим серебряным корпусом и гравировкой на крышке. Часы были старые, явно антикварные. Крышка приоткрыта, циферблат разбит.


И чуть дальше — россыпь монет. Медные, потемневшие от времени, рассыпанные веером, будто их выронили в падении. Герасимов насчитал двенадцать штук. Копейки. Старые, ещё имперской чеканки.


Он выпрямился и оглядел квартиру. Гостиная, кухня, спальня — всё в идеальном порядке. Никаких следов взлома, никаких признаков борьбы, кроме последнего, отчаянного рывка в прихожей. На журнальном столике — открытая бутылка коньяка, один бокал. Хозяин явно ждал гостя. Или гостя, которого не боялся.


— Личность установлена? — спросил Герасимов.


— Так точно. Виктор Савельевич Громов, генеральный директор и единственный учредитель микрофинансовой организации «Дарим деньги».


Герасимов поморщился. Название было ему знакомо. «Дарим деньги» гремел по всему городу — своими рекламными щитами, обещавшими «деньги за пятнадцать минут без справок и поручителей», и бесконечными судебными исками от разорённых заёмщиков. Полгода назад журналисты раскопали, что компания Громова выдавала займы под триста процентов годовых, загоняя в долговую кабалу стариков и малоимущих. Был даже сюжет на федеральном канале. Но Виктор Савельевич вышел сухим из воды — хорошие адвокаты, продуманные договоры, формально всё чисто.


— Значит, вот ты какой, — тихо сказал Герасимов, глядя на мёртвое лицо. — Многим ты, наверное, дорогу перешёл.


Он обернулся к участковому:


— Опросите консьержку подробно. Кто входил, кто выходил, были ли посторонние за последние двадцать четыре часа. Меня интересует любой человек, не проживающий в доме. И поднимите записи с камер видеонаблюдения.


— Тут такое дело, — участковый замялся. — Камеры в холле есть, но они не работают. Второй месяц как. Жильцы собрание никак не проведут, чтобы ремонт оплатить.


Герасимов усмехнулся. Классика.


Два часа спустя он уже сидел в своём кабинете и разглядывал фотографии с места преступления. Топор. Часы. Монеты. Всё это не давало ему покоя. Убийство выглядело не как спонтанная вспышка ярости, а как тщательно срежиссированная сцена. Убийца не просто убил. Он оставил подсказки. Но для кого? И с какой целью?


В дверь постучали. Вошёл старший оперативник майор Ветров — полный, усатый, с многолетним опытом и привычкой всё на свете решать через крепкое словцо и чашку чая с долькой лимона.


— Ну что, Артём Сергеевич, раскрыл уже дело? — он уселся на стул, не спрашивая разрешения. — Гляжу, ты уже с утра на выезде. Что за птица этот Громов?


— Крупный ростовщик. Врагов — полгорода. Клиентов разорил тысячи. Мотивов — вагон и маленькая тележка.


— Это хорошо, — Ветров почесал усы. — Значит, будем искать среди обиженных. Кому он конкретно насолил в последнее время? Может, угрозы были?


— Выясняем. Но меня другое смущает.


Герасимов подвинул к нему фотографию.


— Топор, часы, горсть копеек. Не находишь, что это напоминает?


Ветров посмотрел на фотографии с места преступления и пожал плечами:


— Убийство старухи-процентщицы? «Преступление и наказание»? Это любой дурак с школьным аттестатом знает. Может, маньяк какой-нибудь? Сейчас этих подражателей развелось — пруд пруди.


— Не маньяк. У маньяков нет такого холодного расчёта. Здесь всё выверено, продумано, начищено до блеска. Он хотел, чтобы мы увидели именно эту сцену.


— Тогда жди следующих. Если он играет в Раскольникова, то это только начало.


Телефон на столе зазвонил вновь.


— Герасимов, — Артём поднял трубку.


— Артём Сергеевич, это оперативный. Тут такое дело… Вам звонят из университета. Девушка какая-то. Говорит, она знает, кто убил вашего ростовщика.


Герасимов и Ветров переглянулись.


— Соединяйте.


В трубке послышался женский голос — молодой, звонкий и до странности спокойный, словно речь шла не об убийстве, а о расписании лекций.


— Следователь Герасимов? Меня зовут Алиса Морозова. Я доцент кафедры русской литературы, специалист по Достоевскому. Вы сейчас сидите и разглядываете фотографии с места преступления и думаете: зачем убийца оставил там часы и монеты? Я отвечу. Он не «оставил». Он процитировал. И если вы немедленно со мной не встретитесь, следующее убийство будет ещё более… живописным.


Герасимов сжал трубку так, что побелели пальцы.


— Так. Стоп. Откуда вы знаете про часы и монеты? Информация ещё не проходила в прессу.


— Об этом уже давно во всех социальных сетях пишут. Я очень хорошо знаю Достоевского. Лучше, чем кто-либо в этом городе. И я знаю, как читать такие знаки. Жду вас в кафе «Бар Королевы» на Итальянской через час. Не опаздывайте — у вашего убийцы, судя по почерку, очень плотный график.


Она повесила трубку, не дожидаясь ответа.


Ветров присвистнул.


— Ничего себе барышня. Может, это сообщница? Или просто сумасшедшая?


Герасимов уже вставал, натягивая плащ.


— Не знаю. Но если она и правда знает Достоевского лучше всех в городе, то она пригодится. И она права насчёт графика, у нас действительно нет времени.


Кафе «Бар Королевы» пряталось в подвальчике на Итальянской улице, воссозданное по образцу знаменитого артистического кабаре Серебряного века. Внутри было сумрачно, пахло старыми книгами и крепким кофе. На стенах висели афиши и портреты поэтов, а за единственным в этот час занятым столиком сидела девушка.


Герасимов узнал её сразу. Молодая, лет двадцати пяти — двадцати шести, с копной непослушных тёмных волос, небрежно собранных в пучок. Одета она была в чёрную водолазку, длинную клетчатую юбку и массивные ботинки на шнуровке — явно не по погоде. На стуле рядом с ней лежал потрёпанный рюкзак, а перед ней на столе были разложены несколько томов в старых обложках.


— Вы пунктуальны, — она подняла голову, и Герасимов увидел её глаза — светлые, серо-зелёные, с тем странным, мерцающим выражением, какое бывает у людей, которые привыкли жить в мире идей, а не вещей. — Садитесь. Кофе?


— Я не пить сюда пришёл, — он опустился на стул напротив. — Вы обещали объяснить мне детали преступления.


— Это несложно. — Она пододвинула к нему раскрытый том. — «Преступление и наказание», издание 1973 года. Сцена убийства. Орудие — топор, «новый, с деревянной рукоятью». На месте преступления остаются заложенные часы — символ того, ради чего Раскольников совершил убийство. И монеты — у убитой было их немного, медные. Ваш убийца воспроизвёл детали с точностью литературоведа. Правда, с одной важной оговоркой.


— Какой?


Алиса провела пальцем по строчке.


— Раскольников убил старуху-процентщицу, потому что считал её «вошью», недостойной жизни. Это была его философская идея — проверить, «право имеет» он или нет. Но ваша жертва, Виктор Громов, не старуха-процентщица. Он — тот, кто сам разорял старух. Убийца инвертировал смысл романа. Он словно спрашивает: «А достоин ли жизни тот, кто наживается на чужой беде? Имеет ли право карать его тот, кто прочитал Достоевского?»


Герасимов откинулся на спинку стула. В голове у него щёлкнуло — именно это ощущение неправильности мучило его с самого утра. Сцена была скопирована филигранно, но жертва не подходила.


— Допустим, — сказал он медленно, — вы правы. Но зачем убийце это делать?


— Потому что это не просто убийство. Это пролог. — Алиса закрыла книгу и посмотрела ему прямо в глаза. — «Преступление и наказание» — только первая часть так называемого «великого пятикнижия» Достоевского. За ним следуют «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы». Ваш убийца, судя по оставленной им инсценировке, не остановится на одном романе. Он пройдёт по всем пяти. И каждое новое убийство будет страшнее предыдущего.


Герасимов почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику — тот самый холодок, который он привык подавлять годами рациональной работы. Но сейчас, в этом полуподвальном кафе, под пристальным взглядом странной девушки, подавить его не удалось.


— Откуда такая уверенность?


— Потому что я знаю этот почерк, — она достала из рюкзака папку с газетными вырезками. — Посмотрите. Четыре года назад в Лондоне было совершено похожее преступление — мужчина убил ростовщика, оставив на месте преступления томик Диккенса. Через месяц — второе, по «Оливеру Твисту». Его не поймали. Затем Москва, два года назад — инсценировка сцены из «Мастера и Маргариты». Тоже два эпизода, и тоже убийца исчез.


Герасимов взял вырезки. Статьи были на английском и русском, некоторые пожелтевшие, с оторванными краями.


— Вы следите за этим?


— Я литературовед, который специализируется на связях литературы и криминологии. Тема моей докторской диссертации — «Архетип преступления в русской классической литературе». — Она усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. — Видите ли, Артём Сергеевич, я всю жизнь изучала, как вымышленные герои совершают преступления. И теперь кто-то решил превратить мои исследования в реальность.


За соседним столиком звякнула чашка. Где-то на улице взвыла сирена — скорая или полиция, не разобрать. А в подвальчике на Итальянской двое людей сидели друг напротив друга, и между ними, невидимая, но уже осязаемая, сгущалась та самая тень, которую один из них отказывался признавать, а другая изучала всю свою сознательную жизнь.


— Если вы правы, — медленно сказал Герасимов, — то у нас есть не более чем несколько дней до следующего убийства. И убийца будет выбирать жертв, которые символически воплощают пороки, описанные в романах.


— Именно. Он не просто убивает. Он проповедует. Он хочет, чтобы мы прочитали его послание. И пока мы не поймём, что именно он хочет сказать, мы будем на шаг позади.


Герасимов посмотрел на книги, разложенные на столе, на старые часы с фотографии, которые теперь лежали у него в папке, на эту девушку, которая смотрела на него с вызовом и странным, почти пугающим пониманием.


Он не верил в судьбу. Он не верил в символы. Он верил в улики, в баллистику, в рапорты и протоколы.


Но где-то в глубине души, в том самом тёмном уголке, куда он запрещал себе заглядывать после того давнего, незакрытого дела, он уже знал: это расследование изменит всё.


— Хорошо, — сказал он наконец. — Вы будете консультировать следствие.


— Неофициально?


— Естественно. У меня нет полномочий нанимать гражданских специалистов без санкции начальства.


— Это я и хотела услышать. — Она улыбнулась, и в её улыбке промелькнуло что-то такое же острое и опасное, как лезвие топора, оставленного в квартире на Титова. — Тогда начнём. Прямо сейчас. Расскажите мне всё, что вы видели в этой квартире. Каждую деталь.


Герасимов открыл папку, и они склонились над фотографиями. За окнами кафе сгущались сумерки, город зажигал первые огни, а где-то в лабиринте петербургских улиц человек с тонким белым шрамом на ладони уже готовил вторую сцену своего мрачного спектакля. Имя ей было — «Идиот».

## Акт второй. Идиот


В романе «Идиот» Достоевский написал: «Мир спасёт красота». Но он не уточнил — какая красота и от чего именно спасёт. И есть ли спасение для тех, кто превращает красоту в товар, а милосердие — в рекламный слоган.


Убийца знал ответ. И он собирался показать его всем.


На следующее утро Морозова уже сидела в кабинете Герасимова и чувствовала себя как дома.


— Итак, — Алиса отодвинула все со стола и положила перед Герасимовым раскрытый томик «Идиота». — Что вы знаете об этом романе?


Герасимов поморщился. Он читал «Идиота» в университете на курсе «Русская литература XIX века», но помнил смутно: князь Мышкин, больной эпилепсией, возвращается в Россию, попадает в любовный треугольник, всё заканчивается плохо. Кажется, там ещё была какая-то сцена с ножом и убитая женщина. Но связывать это с убийством ростовщика ему пока не удавалось.


— Князь Мышкин — положительный герой, идеал человека, — начала Алиса тоном лектора. — Он приезжает в Петербург, чистый, как ребёнок, и сталкивается с миром лжи, страстей и лицемерия. В центре сюжета — две женщины: Настасья Филипповна, которую все считают падшей, и Аглая Епанчина, гордая красавица. В финале князь не спасает ни ту, ни другую. Рогожин убивает Настасью Филипповну ножом. Мышкин сходит с ума. Красота не спасает мир — она гибнет, растоптанная.


— И как это связано с нашим убийцей? — Герасимов нетерпеливо постучал пальцем по столу.


— Прямо. В первой инсценировке он перевернул «Преступление и наказание»: убил не жертву-процентщицу, а самого ростовщика, паразита, наживавшегося на чужой беде. Если следовать логике, во втором эпизоде он возьмёт жертву, которая воплощает собой ложную, показную красоту и фальшивую святость. Он убьёт того, кто притворяется спасителем, а на деле сам порочен. И сделает это по мотивам «Идиота».