# Две Ольги

Лиля Саваренская

Владивосток, 1999 год. Пятнадцатилетняя Ольга Кравцова каждое утро в 5:30 ныряет в ледяную воду бассейна. Её жизнь — секунды, свисток тренера и больное сердце отца, которое может спасти только операция в Москве.

Москва, та же дата. Лёля Вакулеева просыпается в 9:30 под аромат свежей выпечки. У неё есть любящий отец-кардиолог, преданный парень и мир, который кажется идеальным.

Судьба сводит двух Ольг на кладбище, куда их приводит одна и та же трагедия. Одна потеряла родителей, другая — отца. А стальной железнодорожный ключ, переходящий из рук в руки, становится символом невыплаченного долга.

Пройти через боль, предательство, любовь и выбор, который не имеет правильного ответа — такова цена взросления для двух девушек по имени Ольга.

## Глава 1

Глава 1. Цена секунд

Утро началось в темноте. За окном выл декабрьский ветер, доносившийся со стороны Амурского залива, и ледяная приморская ночь даже не думала уступать место рассвету. Но секунды покоя закончились, едва взгляд упал на светящиеся электронные цифры будильника. 05:30.

Для пятнадцатилетней Ольги это время давно стало сигналом к началу жёсткого, отточенного до автоматизма ритуала. Пока весь Владивосток ещё спал в глухих зимних сумерках, она уже сидела на краю кровати, натягивая плотные спортивные легинсы. Мышцы после вчерашней вечерней тренировки ныли, напоминая о каждом метре, выплаканном в бассейне.

— Оля, ты встала? — резкий, сухой голос Ирины Николаевны донесся из коридора ещё до того, как скрипнула дверь.

Тренер не просто контролировала её в бассейне — она контролировала её жизнь, фактически забрав девочку к себе на полное обеспечение ради «большого спортивного будущего». Ирина Николаевна была женщиной стальной, советской закалки: идеальная осанка, завязанные в тугой пучок седые волосы и взгляд, который видел Ольгу насквозь. Дома она не превращалась в любящую маму или тётю. Она оставалась тренером.

— Быстрее на кухню. Завтрак на столе. Через двадцать минут мы выезжаем, — сухо бросила женщина и закрыла дверь.

Оля послушно вышла на кухню. На столе её ждал плотный, тяжёлый завтрак — паровую котлету и омлет из трёх яиц Ирина Николаевна приготовила ровно к сроку, лично контролируя баланс белков и высчитывая каждый грамм. На календаре уныло маячил декабрь 1999 года. Весь мир вокруг бредил наступающим миллениумом и ждал чудес от нового века, но в этой квартире менялись только цифры на электронном табло бассейна.

Оля быстро съела всё до последнего кусочка, встала, привычным движением тщательно вымыла за собой тарелку, вытерла насухо и убрала в шкаф. В доме Ирины Николаевны идеальный порядок и дисциплина были таким же незыблемым законом, как и режим тренировок. Любая небрежность каралась дополнительным штрафным километром на воде.

Вернувшись в комнату, Оля вдохнула, глядя на свои ладони с огрубевшей от постоянного контакта с хлорированной водой кожей. Ей пророчили золото на грядущих юношеских соревнованиях, её называли главной надеждой региона, но прямо сейчас, в свои пятнадцать, Ольга больше всего хотела хотя бы поспать до девяти утра.

В этой квартире во Владивостоке Оля жила уже два года, но их система отношений сложилась ещё в Хабаровске. Все началось в бассейне «Дельфин», куда десятилетнюю, хрупкую Олю в середине девяностых привели родители. Оля тогда тайно надеялась, что плавание — это временно, что потом её всё-таки отдадут на танцы. Ей до безумия хотелось примерить пышную пачку, кружиться под музыку и чувствовать себя невесомой, прекрасной.

Но вместо музыки был резкий свисток Ирины Николаевны. Тренер, воспитанница жёсткой советской школы, выцепила Олю из толпы балующихся детей мгновенно. Она разглядела то, что сама Оля в себе не замечала: природную плавучесть, правильный шаг гребка и редкую способность терпеть, когда лёгкие горят от нехватки воздуха.

Для самой Ирины Николаевны, потерявшей с распадом Союза былые союзные перспективы и финансирование, эта девочка стала единственным смыслом жизни. Кругом в девяностые всё рушилось, тренеры уходили торговать на вещевые рынки или уезжали за границу, а она осталась. Ирина Николаевна была фанатиком своего дела. В Ольге она видела свой последний шанс — доказать, что советская тренерская система жива и что наперекор всему на Дальнем Востоке можно вырастить чемпионку.

«В нашем "Дельфине" на двадцатипятиметровых дорожках она закиснет, останется посредственностью, — отрезала тогда Ирина Николаевна на кухне у родителей в Хабаровске. — Ей нужен простор. Нужен Владивосток».

Отец тогда хмурился, пытался заступиться, говорил, что девчонка ломается. Но мама, всегда державшая дом в кулаке, загорелась этой чужой амбицией. В тринадцать лет Олю передали тренеру. Перевезли во Владивосток и заперли в стенах огромного спорткомплекса «Олимпиец». Тот, построенный ещё в 1988-м к Сеульской Олимпиаде, казался Оле огромным. Его пятидесятиметровый бассейн требовал от неё стать послушным автоматом. И Оля подчинилась. Она научилась прятать ту маленькую, нежную девочку, мечтавшую о балете, глубоко-глубоко под толщу холодной воды. Она усыпила её, чтобы не плакать по ночам от тоски по дому.

Оля застегнула замок спортивной сумки и мысленно шепнула той, маленькой себе из прошлого: «Потерпи. Ещё немного. Я помню про тебя».

После тренировки Ирина Николаевна всегда заходила в раздевалку и начинала отчитывать Ольгу за все ошибки на дорожке. Разговор продолжился в салоне старой «Тойоты Короны». Ирина Николаевна уверенно вела машину по сопкам Владивостока. Оля сидела на пассажирском сиденье, чувствуя, как тепло от печки приятно согревает лицо после ледяной воды бассейна.

— Сегодня на стометровке ты шла неплохо, Кравцова, — Ирина Николаевна мельком взглянула на неё, крепче перехватив потёртый руль. — Но на развороте теряешь доли секунды. Внимательнее будь. На грядущем чемпионате страны фаворитки из столицы такую ошибку не простят.

— Я поняла, Ирина Николаевна. Завтра на утренней тренировке отработаю толчок, — спокойно ответила Оля, глядя на пролетающие за окном вечерние огни портового города.

Обсуждение спортивной карьеры и графиков нагрузок продолжалось всю дорогу, пока «Тойота» не припарковалась во дворе обычной, но очень аккуратной многоэтажки. В их квартире всегда царил строгий, почти стерильный порядок — Ирина Николаевна была фанатично чистоплотной, сама всё мыла и тёрла до блеска, поэтому привычный запах хлорки из бассейна здесь мгновенно исчезал, уступая место домашнему уюту.

Едва они разулись в прихожей, Ирина Николаевна прошла к телефонному столику. По её обычно строгому лицу было видно, что недавний звонок, заставший её перед выездом из бассейна, до сих пор не идёт у неё из головы. Она медленно повернулась к Ольге, и в её глазах впервые за весь день проступила глухая, тяжёлая тревога.

— Оля, из Хабаровска звонили, — тихо, но прямо сказала Ирина Николаевна. — Отцу твоему опять плохо. Одышка сильная, сердце совсем нагрузку не держит. Местные врачи помочь не могут, разводят руками.

У Оли внутри всё оборвалось. Стены прихожей словно качнулись, а пальцы, державшие лямку спортивной сумки, судорожно побелели. В горле мгновенно пересохло, и сквозь привычную маску послушного автомата наружу прорвался испуганный, беззащитный ребёнок.

— Папа?.. — Оля сделала шаг вперёд, её голос сорвался на шёпот, а в покрасневших от хлорки глазах заблестели слёзы. — Ирина Николаевна, мне надо к нему. Я я могу поехать в Хабаровск? Прямо сегодня, на вечернем поезде?

— Кравцова, стоять, — Ирина Николаевна жёстко, но бережно перехватила девочку за плечи, останавливая её. В её голосе не было злости — только суровая, отрезвляющая собранность старого тренера. — Послушай меня. В Хабаровске ты ничем ему не поможешь, только время потеряешь. Ему нужны не твои слёзы, ему врачи нужны столичные. Понимаешь меня?

Оля судорожно вздохнула, упрямо сглатывая слёзы, и посмотрела на тренера.

— Я сделаю всё, что смогу, — Ирина Николаевна чуть сильнее сжала её плечи, и её голос смягчился. — У меня в Москве остались старые связи в министерстве, ещё со сборной Союза. Там есть один великий профессор, кардиолог от бога — Павел Андреевич Вакулеев. Если кто-то в этой стране и способен вытащить твоего отца и пересобрать его сердце, то только он. Я добьюсь, чтобы его взяли в московскую клинику, Оля, лично подниму все контакты. Но для этого мы должны достучаться до самого верха. А чиновники слушают только тех, кто побеждает. Твои секунды на дорожке — это единственное, что у нас сейчас есть. Мы заставим их нас услышать. Ты меня поняла?

Оля медленно, тяжело кивнула. Паника отступила, превращаясь в тугую, злую дальневосточную решимость. Слова тренера не были сделкой — они стали для неё единственной соломинкой, за которую нужно было держаться мёртвой хваткой. Чтобы спасти отца, она была готова выжечь себя на воде до капли.

— Иди спать, — голос Ирины Николаевны прозвучал глухо, почти устало.

Оля молча прошла в свою комнату. Легла на кровать, не раздеваясь. Сжала в кулаке холодный трёхгранник отца. За окном всё так же выл декабрьский ветер. Где-то в Хабаровске папа сейчас лежал в больничной палате и, наверное, тоже не спал.

Она не сказала, что будет, если я не сделаю эти секунды.

Оля закрыла глаза. Завтра в 5:30 будильник зазвенит снова.

## Глава 2

Глава 2. Проводник под водой

Знакомый ритмичный стук в передней стойке «Тойоты» сегодня казался Оле особенно громким. Этот дефект старой машины тренера она выучила наизусть, но сейчас он бил по нервам, как метроном. В салоне всё так же пахло японским велюром и терпким кофе из термоса. Ирина Николаевна молча вела машину сквозь сухую, морозную темноту владивостокской ночи. Декабрь стоял бесснежный, жёсткий, асфальт под колёсами казался голым и безжалостным.

Оля прижалась лбом к стеклу. Рука в кармане куртки привычно сжала холодный металл — маленький стальной трёхгранник на цепочке, который проводники используют для вагонных дверей. Это был подарок отца. Он работал на железной дороге и притащил его из депо.

Сжав этот ключ, Оля мысленно перенеслась в своё детство. Папа. Он всегда был таким — тихим, прячущим глаза, пахнущим мазутом и дешёвым табаком. В их доме на окраине Хабаровска его голос никогда не звучал громко. Всем заправляла мать. Её тяжёлые шаги по коридору, вечный стук кастрюль и командный тон держали в страхе всю семью. Мать не умела любить — она умела контролировать. Оля росла тихим, замкнутым ребёнком, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания и буквально вжимаясь в стены, когда мать была не в духе.

И когда Оле исполнилось десять, именно мать, заметив её вечную бледность и сутулость, молча собрала пакет с вещами. Никаких сантиментов не было — мать сухо постановила: «Надо поправить здоровье и укрепить позвоночник». Мнения Оли, разумеется, никто не спрашивал. Её просто привели в бассейн «Дельфин» и сдали в секцию, как вещь в камеру хранения.

В тот день Оля впервые увидела Ирину Николаевну. Тренер тогда показалась ей огромной, как скала. Громоподобный голос, эхо которого билось о кафельные стены, резкий запах хлорки и пронзительный, насквозь видящий взгляд. Ирина Николаевна не смотрела на детей — она их оценивала. Скользнула взглядом по робкой, худенькой Оле, которая испуганно втянула голову в плечи, и задержалась на её длинных руках.

— Порода есть, — отрезала она тогда матери. — Работать будет? Или сопли размазывать пришла?

— Будет, — сухо, чеканя слова, ответила мать и толкнула Олю вперёд, к бортику, даже не обернувшись на прощание.

Оля тогда дико испугалась. Вода показалась ей чужой, враждебной стихией, которая забивала рот и нос. Она начала тонуть, судорожно хватая ртом воздух, и умоляюще посмотрела на трибуны, где стоял папа. Он пришёл тайком, прятался за колонной, сжимая в руках засаленную кепку. В его глазах стояли слёзы жалости, он сделал шаг вперёд, готовый броситься на помощь дочери... но мать, сидевшая рядом, резко и больно дёрнула его за рукав назад. Папа послушно сжался, опустил голову и отступил в тень. Он не защитил её. Не смог.

И тогда над водой прогремел голос Ирины Николаевны:

— Кравцова! На меня смотри! Греби, кому говорю! Вода слабаков топит, а сильных носит! Выплывай!

И Оля выплыла. Именно в те десять лет она поняла: если хочешь выжить, нельзя ждать помощи от папы. Нужно слушаться тренера. Для тихой Оли жёсткие, но понятные команды Ирины Николаевны стали спасением. В отличие от домашних придирок матери, здесь всё было честно: выполнила норматив — тебя не трогают. Оля быстро научилась отключать эмоции и превратилась в послушный автомат.

Перед глазами Оли снова встал перрон хабаровского вокзала. Отец тогда тайком от матери прибежал к поезду. Он не был неудачником — просто мягким, любящим человеком, окончательно задавленным властной женой. Он сунул Оле в руку этот ключ и, испуганно оглядываясь на двери вагона, быстро-быстро зашептал:

— Олечка, дочка Ты только держись там. Этот ключик с моей работы носи с собой, пусть как талисман будет. Если совсем худо станет — сразу мне звони, я приеду, заберу, плевать на мать! Ирина эта она ведь шальная на своём спорте. Мне парень один с вашего «Дельфина» рассказывал, у неё в восьмидесятых Андрюшка занимался, пацан талантливый. Так она его заездила, штангой в зале замучила ради рекордов. Сломала парня. У него в спине хрустнуло что-то, позвоночник Инвалидом остался. Скандал был страшный, по партийной линии её знатно прижали, из сборной попёрли, она в наш Хабаровск от позора сбежала. Дочка, она же из тебя сейчас робота сделать хочет, чтобы перед краем оправдаться! Береги себя, маленькая моя

Оля тогда сглотнула подступивший ком. Мама дома кричала, что отец ничего не понимает в жизни и хочет лишить дочь великого будущего. В тринадцать лет Олю передали тренеру.

Оля открыла глаза. Владивостокская темнота за стеклом автомобиля послушно качнулась, стирая образ хабаровского перрона.

«Тойота» жёстко затормозила у спорткомплекса «Олимпиец». Пока они ехали, ночь успела налиться предрассветной синевой. Огромное, монументальное здание из тёмно-коричневого кирпича величественно возвышалось на фоне светлеющего неба над Амурским заливом. Заглушив мотор, Ирина Николаевна повернулась к Оле. Её взгляд в полумраке салона снова стал тем самым — скалистым, не терпящим слабости.

— Приехали, Кравцова. Выходи. Сегодня работаем на пределе.

Они вошли внутрь через служебный вход. Сначала была сухая разминка в зале. Оля в плотном спортивном костюме и кроссовках послушно гнулась, растягивала мышцы и крутила тяжёлый медицинский мяч. Ирина Николаевна ходила рядом. Её шаги эхом отдавались от стен, а в руке тускло поблескивал металлический секундомер. Она не кричала — она просто требовала идеального автоматизма.

А потом был выход к воде. И вот здесь весь страх отступал.

Большая пятидесятиметровая чаша бассейна «Олимпийца» была для Оли не врагом, а единственной отдушиной. Огромные витражные окна уже ловили первые лучи зимнего солнца. Вода для тренировок держалась профессиональная — бодрящие, жёсткие двадцать пять градусов, от которых у новичков сводило зубы. Но Оля настолько привыкла к этим дорожкам, что для неё эта гладь казалась ласковой, обволакивающей и тёплой, как Японское море в солнечном августе.

Оля поправила очки, спрятала волосы под резиновую шапочку и поднялась на стартовую тумбочку. Пальцы ног привычно уцепились за шершавый край. Снизу на неё смотрела родная, принимающая стихия, а за спиной раздался резкий, сухой щелчок тренерского свистка.

Оля толкнулась и полетела вниз.

Мир вокруг мгновенно изменился. Как только уши скрылись под водой, все звуки внешнего мира исчезли. Пропал сухой голос Ирины Николаевны, растворился резкий, пронзительный свисток тренера, который на суше бил по барабанным перепонкам. В воде спортсмен не слышит никого. Здесь, в глубине олимпийской дорожки, Оля наконец-то была предоставлена самой себе.

Вода держала её, делая невесомой. Строгие законы тренера тут не работали — здесь Оля снова становилась той самой девочкой, которая тайно мечтала о балете. Её гребки, скольжение тела, повороты у бортика — всё это под водой превращалось в её личный, невидимый никому танец. Вода была её добрым другом, укрытием от жёсткого прессинга старой женщины, стоявшей там, наверху, на суше, со своим вечным секундомером. На глубине Оля была абсолютно свободна. Она плыла свой первый километр, чувствуя, как водная гладь ласкает лицо.

Тяжёлая двухчасовая тренировка пролетела как один миг. Оля тяжело дышала, держась за прорезиненный бортик и поджав под себя ноги в бурлящей воде. Ирина Николаевна ждала её на суше, вытирая секундомер краем махрового полотенца. В её глазах уже не было утренней ярости — только глубокая, въевшаяся усталость.

— Вылезай, Кравцова. Переодевайся и зайди ко мне в тренерскую, — сухо бросила она.

Через двадцать минут Оля, пахнущая хлоркой, с влажными волосами под шерстяной шапкой, робко постучала в крашеную деревянную дверь. Ирина Николаевна сидела за столом, заваленным советскими журналами «Плавание» и пухлыми папками с нормативами. Перед ней дымился стакан чая в подстаканнике.

— Садись, — тренер кивнула на свободный стул. Она дождалась, пока Оля опустится на край, и заговорила тихо, без привычной командной стали в голосе. — Я созвонилась с Москвой. Напрягла всех, кого могла. Профессор Павел Андреевич Вакулеев согласился взять твоего отца. Лично сделает операцию.

У Оли внутри испуганно затрепетала надежда. Она подалась вперёд:

— Ирина Николаевна Когда? Мне нужно

— Сиди, — резко оборвала тренер, но тут же смягчилась. — Раньше осени две тысячи первого года не получится. У Вакулеева всё расписано на год вперёд, к нему со всего СНГ очередь стоит. Я это место зубами вырвала, Оля. Буквально втиснула твоего отца между какими-то министерскими чиновниками. До осени он будет под постоянным наблюдением хабаровских врачей, лекарства я ему вышлю через свои каналы. На операцию его доставят спецрейсом. Павел Андреевич пообещал, что сам лично заберет твоих родителей прямо от борта самолёта. Но ты помнишь наше условие?

Оля молча кивнула. Сглотнула сухой ком в горле.

— Твоя задача — пахать, — Ирина Николаевна посмотрела на неё в упор своим скалистым взглядом. — На весеннем чемпионате края ты должна быть первой. Министры должны увидеть твой результат до того, как Вакулеев подпишет окончательные бумаги на госпитализацию. Сделай секунды — и отец будет жить. Свободна.

Оля вылетела из тренерской, даже не взглянув на Ирину Николаевну. Хлопнула дверь, и эхо гулко ударило по пустому коридору. Она бежала. Не шла, не семенила, а именно бежала, срываясь с места, как со стартовой тумбочки. Кроссовки гулко стучали по кафельному полу, дыхание рваными толчками вырывалось из груди.

Она ничего не соображала. Перед глазами стоял только папа — его испуганный взгляд на перроне, трясущиеся руки, когда он вкладывал в её ладонь холодный трёхгранник. И голос матери, отдающий приказ за приказом. В голове гудело: «Осень две тысячи первого», «Операция», «Сделай секунды».

Бежать. Просто бежать.

Она толкнула дверь на улицу, даже не сбавляя скорости. Ударила плечом тяжёлую створку, вылетела под ледяной ветер, и тот сразу обжёг лицо, намотанные под шапку мокрые волосы тут же начали замерзать сосульками. Но Оля не остановилась. Она пробежала ещё несколько шагов по скользкому асфальту, пока не упёрлась руками в капот старой «Тойоты».

## Глава 3

Глава 3. Время Лёли

В Москве этот декабрьский день начинался совсем по-другому. Здесь не было ледяного ветра с океана, только пушистый новогодний снег тихо ложился на ветки деревьев в старом филёвском дворе. Да и стрелки часов показывали совсем иное время.

На прикроватной тумбочке бесшумно замигал экран ультрасовременного электронного будильника. 09:30.

Ольга нехотя открыла глаза и потянулась под тяжелым, уютным одеялом. Ноги после вчерашней вечерней дискотеки на школьном новогоднем вечере гудели так, словно она пешком обошла всю Москву. С кухни доносился едва уловимый, домашний запах свежей выпечки с корицей — верный знак того, что сегодня суббота, и спешить вообще никуда не нужно.

Дверь в комнату тихо приоткрылась, но вместо мамы на пороге показался высокий силуэт отца. На ходу завязывая пояс домашнего халата, он подошел к кровати и с легкой усмешкой потянул за край одеяла.

— Ну что, гулёна, подъем, — негромко, чтобы не услышала мама на кухне, пробасил он. — Часы двенадцать бьют, а наша главная семейная ценность всё еще в бегах от реальности?

Оля высунула нос из-под подушки и заговорщически улыбнулась. С Павлом Андреевичем ей всегда было проще, чем с правильной, любящей порядок матерью, Еленой Борисовной. Отец мог казаться жестким и резким с чужими людьми, но с ней он становился совсем другим.

— Пап, ну имей совесть, — прошептала она, садясь на кровати и потирая глаза. — Мы только в час ночи из школы ушли. Директор лично проверял, чтобы все по домам разошлись, а ты меня в такую рань поднимаешь.

— В час, говоришь? — Павел Андреевич присел на край постели и хитро прищурился. — А мне мать доложила, что ключи в замке повернулись без пятнадцати два. Ладно, твой секрет под надежной охраной. Но если сейчас не встанешь, мама со своими пирожками устроит нам обоим разбор полетов за нарушение семейного режима.

Оля тихо засмеялась, чувствуя, как уходит ночная усталость. С отцом можно было не притворяться «правильной девочкой». Он понимал её без лишних слов.

— Ладно, сдаюсь, — Лёля спустила ноги на паркет и потянулась к халату. — Только чур, ты защищаешь меня от маминых расспросов, кто меня провожал.

— А кто тебя провожал? — спросил отец и громко засмеялся. Он поднялся и подмигнул ей: — Договорились. Марш умываться, я пока займу круговую оборону на кухне.

Лёля быстро умылась, натянула любимый теплый свитер и вышла на кухню. Мама как раз доставала из духовки вторую порцию румяных, пышных пирожков, а на столе в фарфоровых чашках уже дымился свежесваренный ароматный кофе. Отец, подмигнув дочери, аккуратно складывал утреннюю прессу. За столом не было допросов — мама лишь мягко пожурила её за поздний приход, а отец тут же перевел разговор на главное.

— Так, девчонки, — басовито произнес он, делая глоток кофе. — Хватит сидеть в четырех стенах. До Нового года неделя, на улице погода сказочная. Собираемся и едем в центр. Лёлька, покупаем тебе то зимнее пальто, которое ты присмотрела, а потом — гулять.

Через час их тяжелый черный внедорожник уже уверенно пробивал дорогу сквозь легкие предновогодние пробки в сторону Красной площади. Москва конца девяностых на пороге миллениума бурлила. Тверская и Охотный Ряд были залиты яркими огнями рекламы, витрины магазинов сверкали, а из уличных динамиков доносились праздничные мелодии.

Они оставили машину и пошли пешком к ГУМу. Отец шел чуть впереди, уверенно прокладывая дорогу сквозь толпу, крепко держа маму за руку под локоть. Лёля шла рядом, подставляя лицо падающим крупным хлопьям снега, и улыбалась.

Сначала они зашли в пассаж за тем самым пальто. Отец без колебаний оплатил покупку для дочери. Но на этом предновогодние жесты не закончились. Напротив бутика светилась вывеска ювелирного, и отец, перехватив взгляд мамы, решительно потянул её туда, чтобы выбрать украшение. А когда на выходе из пассажа Лёля застыла у витрины с красивым, пушистым белым шарфом, отец лишь понимающе усмехнулся.

— Держи, гулёна, — улыбнулся он, накидывая ей мягкий шарф поверх обновки прямо у кассы. — К пальто в самый раз. В новый век нужно входить красивой.

Лёля обняла отца, уткнувшись носом в его колючую от мороза дубленку, и поймала ласковый, счастливый взгляд мамы. В этот момент, окруженная теплом, светом и безграничной родительской любовью, Лёля чувствовала себя под абсолютной защитой. Весь этот сияющий праздничный мир принадлежал ей, и казалось, что так будет всегда. Она была центром этой маленькой вселенной, где сильные руки отца могли оградить её от любой беды.

— Пап, у меня тут встреча в кафе с подружками! — Лёля отстранилась и быстро поправила шапку. — Я побежала!

— Да куда ты, модница? — Павел Андреевич добродушно покачал головой, но удерживать дочь не стал. Он крепко поцеловал её в лоб и легонько подтолкнул к выходу. — Ладно, беги. Только к ужину чтобы дома была как штык. Город перед Новым годом сумасшедший.

— Буду, папочка! — Лёля просияла, выскочила из ГУМа и вихрем бросилась к метро.

В залитом ярким полуденным солнцем кафе на углу Дорогомиловской её ждал совсем не девичник. За дальним столиком у окна, лениво перебирая пальцами по белоснежной скатерти, сидел Глеб. Вихрастый, дерзкий, ненадежный — он весь состоял из уличной свободы, которая так пугала Елену Борисовну и так отчаянно манила Лёлю. На его потертой косухе всё ещё таяли капли свежего декабрьского снега.

— Привет, отличница, — Глеб улыбнулся своей привычной, немного наглой улыбкой и сразу вытащил из-за спины небольшой бумажный сверток, небрежно подвинув его по столу. — Держи. С Новым годом, Лёлька. Кое-как нашел в ГУМе то, что ты хотела.

Лёля нетерпеливо развернула обертку. На ладонь легли тонкие, белоснежные перчатки. Она восхищенно выдохнула, прижав их к щеке.

— Глеб... они идеальные! Спасибо!

— Да ладно, чего там, — Глеб наигранно фыркнул, но по его глазам было видно, что ему приятен её восторг. — У пацанов на базе еле отмазался, сказали, что я совсем ополоумел с этими подарками.

Лёля оглянулась на полупустой зал, залитый дневным светом, быстро подалась вперед и украдкой, обжигающе горячо поцеловала его в губы, пахнущие табачным дымом и зимней улицей. Глеб перехватил её руку, крепко сжав пальцы под столом.

— А помнишь вчерашнюю дискотеку? — Лёля тихо рассмеялась, вспоминая их грандиозный новогодний вечер. — Как мы танцевали? И как потом бросились наутек по темной лестнице, когда в коридоре застучали каблуки завуча? Я думала, у меня сердце выскочит!

— Завуч у нас старая, она бы нас в темноте не догнала, — хмыкнул Глеб, притягивая Лёлю ближе к себе. — Но лицо у неё, когда она нас провожала, было знатное. Она точно поняла, что в зале кто-то был, только доказать ничего не может. Наш танец она точно пропустила.

Они сидели у окна, сквозь которое пробивалось яркое зимнее солнце, и Лёля чувствовала себя абсолютно, оглушительно счастливой. Её жизнь была идеальной.

Мир застыл на пороге миллениума, и Лёля была уверена, что эта новогодняя сказка никогда не закончится.

Она ещё не знала, что этот предновогодний вечер — одна из последних спокойных точек в её привычной жизни. И что пока она наслаждается жизнью, на другом конце страны её ровесница Ольга упрямо режет воду в пустом бассейне Владивостока, подчиняясь безжалостному свистку.

## Глава 4

Глава 4. Тайны новогоднего бала

Вернувшись из центра, Лёля сразу ушла к себе, а мама в гостиной аккуратно разбирала новогодние покупки. Праздничный вечер прервал резкий телефонный звонок. Павел Андреевич снял трубку, коротко выслушал Дениса — молодого интерна и сына их давних семейных друзей — и тут же потянулся за пальто. В клинику привезли тяжёлого пациента, требовалась срочная операция. Мама закрыла за ним дверь и тихо вздохнула. В их семье врачебная жизнь никогда не считалась с выходными.

Это была настоящая потомственная династия. По материнской линии Лёли все мужчины отдавали себя медицине, а её дед, профессор Вакулеев, и вовсе был легендарным, известным на весь Союз исследователем в мире кардиологии. Именно дед Лёли на закате советской эпохи заложил теоретическую базу и начал первые секретные разработки уникального кардиорегенеративного вещества, способного защитить разрушающийся миокард. Павел Андреевич глубоко уважал медицинские заслуги семьи своей жены, бережно хранил эти архивные черновики в своём кабинете и свято верил, что дочь продолжит этот великий путь, вдохнув новую жизнь в дедовскую формулу КРВ.

Пока отец радовался её отличным оценкам по химии, биологии и остальным предметам, полагая, что дочь готовится к поступлению в медицинский, Лёля вовсю разворачивала свои организаторские таланты в школе. Лёлька была круглой отличницей, шла на золотую медаль, и этот системный ум помогал ей во всём.

Тот самый новогодний вечер был от и до придуман и собран её руками. Пятнадцатилетняя Лёля сама нашла поддержку среди родителей, составила план мероприятий, выбила у завуча разрешение на дискотеку до часу ночи и жёстко координировала одноклассников. Родители лишь добродушно списывали это на обычную школьную активность, не замечая, что за этой деловой хваткой скрывался секрет. Лёля была по-подростковому отчаянно и романтично влюблена в своего одноклассника Глеба — вихрастого гитариста и главного школьного бунтаря. Весь этот грандиозный вечер затевался ради одной цели: станцевать с Глебом под медленную песню в самом конце дискотеки. И именно Глеб провожал её вчера до самого подъезда филёвского дома.

Едва за отцом закрылась входная дверь, в Лёлиной комнате тихо затрещал сотовый. Она мгновенно вытащила его из-под подушки и прижала к уху, сдерживая счастливое дыхание.

— Алло, Глеб? — прошептала она, косясь на дверь.

— Привет, — раздался в трубке хрипловатый, улыбающийся голос. — Твой строгий отец меня не пристрелит за поздний звонок?

— Он только что уехал на срочную операцию, так что мы в безопасности, — Лёля завернулась в одеяло, глупо улыбаясь в темноту. — Спасибо за вчерашнее. Перчатки просто волшебные. Белоснежные, мягкие

— Тебе идёт белый цвет, — тихо ответил Глеб, и на том конце провода послышался лёгкий перебор гитарных струн. — С наступающим тебя. Скоро миллениум. В новом веке мы обязательно будем вместе, поняла?

— Поняла, — выдохнула она, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

Мама в это время присела у стола в гостиной и улыбнулась, вспомнив один случай семилетней давности, когда жёсткая целеустремлённость её дочери проявилась впервые. Это было лето на даче в Подмосковье. Восьмилетняя Лёлька тогда спасла соседского Ваньку, который перелетел через руль велосипеда и сильно рассек колено. Лёля не испугалась, тайком утащила перекись и бинт и совершенно спокойным, точным движением заливала рану перекисью.

Отец тогда, узнав об этом, громко хохотал: «Наша порода, готовый хирург растёт». Но эта черта в итоге сыграла против семейной традиции. Лёля наотрез отказалась продолжать династию Вакулеевых. Белые халаты её не привлекали. На пороге нового века она мечтательно заявляла, что хочет стать крутым и преуспевающим менеджером в какой-нибудь крупной компании. И переубедить её было невозможно.

Мама вздохнула и подошла к окну. За стеклом крупными хлопьями падал мягкий филёвский снег, укрывая припаркованные во дворе машины. Из комнаты Лёли доносился тихий шёпот — она всё ещё говорила по телефону. Позади оставались тяжёлые девяностые, а впереди искушающе сверкал огнями таинственный новый век.

Материнское сердце подсказывало, что её девочке ещё придётся столкнуться с миром, который невозможно просчитать в бизнес-планах. С миром, где отцовские возможности окажутся бессильны. Прямо сейчас в Москве царило предновогоднее тепло. Мир застыл на пороге миллениума, отсчитывая последние дни до грандиозного излома времени.

А в это самое время в операционном блоке клиники кардиологии гасли тяжёлые бестеневые лампы.

Павел Андреевич устало стянул с лица медицинскую маску, покрытую каплями пота, и тяжело выдохнул. Операция, длившаяся четыре часа, была окончена. Сердце пациента, за которое они боролись, наконец-то поймало ровный, послушный синусовый ритм.

— Ну что, Дениска, с боевым крещением тебя, — Павел Андреевич ласково, по-отцовски приобнял за плечо молодого интерна, который стоял рядом, бледный от напряжения и переполнявшего его восторга. — Ассистировал сегодня безупречно. Рука твёрдая, глаз зоркий. Весь в отца пошёл. Ладно, идём ко мне в кабинет, попьём чаю. Отдохнуть надо.

В кабинете профессора пахло старыми медицинскими книгами и мебельным лаком. Павел Андреевич опустился в кресло, посмотрел на Дениса, который уже потянулся к чайнику, и вдруг профессор добродушно усмехнулся:

— Да брось ты этот чай, Дениска! За такой день и за такие новости конвейерного Цейлона мало. Тут коньяка не грех выпить. А ну-ка, лезь в шкаф, неси фужеры.

Профессор подошел к тяжелому сейфу в углу. Щёлкнул замок, и на рабочий стол легли объёмные папки с пожелтевшими от времени архивными листами, исписанными мелким, убористым текстом. Денис бережно поставил на стол два хрустальных фужера, и Павел Андреевич щедро плеснул в них янтарную жидкость.

— Смотри, Дениска, — тихо, с благоговением произнёс профессор, погладив ладонью обложку. — Я ведь выполнил то, что обещал. Поднял все архивные наработки своего тестя, великого академика Вакулеева. Те самые первые секретные черновики КРВ-модулятора, которые он не успел дописать перед смертью. И у меня для тебя грандиозная новость.

Денис замер с фужерами в руке, боясь шелохнуться.

— Министерство дало мне официальное разрешение на дальнейшие клинические исследования, — Павел Андреевич победно улыбнулся, и в его глазах загорелся фанатичный огонь истинного учёного. — Мы доведём дело Вакулеева до конца, Дениска. Мы создадим это лекарство.

Денис замер, чувствуя, как внутри всё сжалось от отчаянной, робкой надежды. Он был без ума от этих исследований, но как простой интерн даже не смел надеяться, что профессор Вакулеев позовёт его в проект такого уровня. Парень затаил дыхание, боясь услышать, что для лаборатории наймут именитых столичных доцентов, а его оставят за бортом.

Но следующие слова Павла Андреевича мгновенно развеяли все опасения Дениса.

— И это ещё не всё, — профессор победно улыбнулся, приподняв свой фужер. — Я нашёл спонсоров. Какие-то очень крутые ребята из новых холдингов, денег у них немерено. Они выделяют колоссальные средства и строят под нас идеальную, ультрасовременную лабораторию. Прямо там, где сейчас возводят эти гигантские башни «Москва-Сити». Новейшее немецкое оборудование, полная независимость. И руководить всей исследовательской группой мы будем вместе. Ты — мой главный преемник, Дениска. Я без тебя этот КРВ-модулятор даже запускать не стану.

Он помолчал, и его голос стал тише, серьёзнее:

— И ещё, Дениска. Ты должен знать. Я уже три месяца даю Елене Борисовне микродозы КРВ. Показатели держатся, но это временно. Нам нужно закончить исследования как можно быстрее. Её сердце ждать не может.

Денис сглотнул подступивший к горлу ком, судорожно сжав ножку хрустального фужера.

— Спасибо, Павел Андреевич Я даже не знаю, как — искренне пробормотал парень, чувствуя, как от масштаба перспектив кружится голова.

— Мне-то за что? Ты парень толковый, честный, — Вакулеев мягко, по-отцовски приобнял его за плечи и заговорщически подмигнул. — Да и вообще, пора уже привыкать к масштабам. Я ведь, Дениска, не просто в лабораторию тебя беру. Я очень надеюсь, что ты скоро в нашей семье совсем своим человеком станешь. Зятем моим будешь. Лёлька у меня девка золотая, умница, а ты — единственный мужчина, которому я готов её доверить. Давай, за наше будущее лекарство и за нашу семью. До дна.

Хрусталь тихо звякнул в полумраке кабинета. Молодой интерн пил терпкий, обжигающий коньяк, чувствуя, как по телу разливается глухое, оглушительное счастье. Ему казалось, что эта ослепительная московская ночь принадлежит им двоим, а впереди — только победы, признание и большая, чистая любовь, которую профессор так легко и благосклонно ему пообещал.

Денис улыбался, глядя на янтарные капли на дне фужера, и совершенно не замечал, как за тёмным стеклом больничного окна, над строящимися бандажами далёкого Москва-Сити, лениво кружатся первые тяжёлые хлопья мокрого декабрьского снега. Мир застыл на пороге миллениума, ослеплённый праздничными огнями, и послушно отсчитывал последние часы до грандиозного, безжалостного излома времени.

## Глава 5

Глава 5. Излом

ТУК ТУК ТУК

В кардиологии этот звук называют синусовым ритмом. Ровные, послушные удары здорового человеческого сердца. Автоматическая система, которая обязана работать без сбоев. Но любая, даже самая надёжная система уязвима, когда в неё вмешивается внешняя, непреодолимая сила.

ТУК ТУК ТУК

Этот звук теперь рождался не в груди, а в недрах электронного монитора отделения реанимации. Зелёная ломаная линия на экране послушно прыгала вверх и вниз, отсчитывая минуты.

В стерильной, пахнущей лекарствами тишине палаты у постели Павла Андреевича застыл Денис Игоревич. Совсем молодой, бледный от напряжения врач-кардиолог не отрывал взгляда от приборов. Его пальцы до боли сжимали планшет с историей болезни.

Денис Игоревич чувствовал себя совершенно беспомощным. Он смотрел на осунувшееся лицо профессора, и его душил глухой, панический страх. Все те годы, что Денис зубрил латынь, сдавал анатомию и сутками пропадал на кафедрах, казались ему сейчас бесполезной бумажной теорией. В учебниках всё было просто. Там были схемы, дозировки и чёткие алгоритмы. А здесь, в стерильной тишине реанимации, перед ним лежал человек, который знал о сердце абсолютно всё. Светило кардиологии, перед которым трепетали доценты. И это светило сейчас уходило, а Денис — мальчишка в накрахмаленном белом халате — ничем не мог ему помочь. Его знаний катастрофически не хватало. Руки мелко дрожали. Денис судорожно перебирал в голове варианты, вспоминал лекции, но приборы бесстрастно фиксировали, что ломаная зелёная линия неумолимо превращается в прямую. Самое страшное было осознавать, что прямо сейчас на его глазах рушится вселенная. Учитель, который казался Денису бессмертным богом медицины, умирал, и вся хвалёная московская профессура вместе с новейшими аппаратами ИВЛ была бессильна против этой искореженной на МКАДе реальности.

Денис Игоревич быстрым шагом вышел в коридор реанимационного отделения, чтобы позвать дежурного реаниматолога, и в этот момент тяжёлые двери с грохотом распахнулись. В коридоре появились Лёля и Глеб — они только что узнали об аварии и мчались сюда со всех ног, задыхаясь от ужаса. Лёля была бледной как мел, её пальцы судорожно вцепились в рукав куртки Глеба, который упрямо вёл её вперёд сквозь пытавшихся их остановить медсестёр.

Денис преградил им путь, жёстко упершись ладонью в грудь Глеба.

— Куда прёшь? Назад! Сюда нельзя, это реанимация! — глухо, но яростно прошипел Денис, сверкнув глазами.

— Руки убрал от меня, доктор хренов! — Глеб дёрнул плечом, наступая на Дениса и закрывая собой Лёлю. — Там её отец лежит, пропусти её, слышишь ты?!

— Ей там делать нечего! Ты соображаешь своей головой, куда ты её притащил? — Денис не отступил ни на сантиметр, его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Там стерильный бокс, идёт борьба за жизнь! Убери её отсюда, уличный ты придурок!

— Папа! Папочка! — Лёля билась в руках Глеба, пытаясь прорваться к стеклу палаты. — Денис, пусти меня, пожалуйста, пусти!

В этот момент из дверей выбежала Елена Борисовна. Лицо матери было серым, выплаканным, она едва держалась на ногах. Увидев дочь, она вскрикнула и бросилась к ней.

— Лёля! Доченька моя! — Елена Борисовна мёртвой хваткой вцепилась в Лёлю, увлекая её назад, вглубь коридора, подальше от страшных дверей бокса. — Лёлечка, маленькая моя, не надо туда, не смотри Глеб, держи её, господи, держи

Два парня так и остались стоять друг против друга. Глеб тяжело дышал, не опуская кулаков, а Денис, тяжело вздохнув, повернулся спиной к коридору и прижался лбом к холодному стеклу бокса.

Гребок, гребок, поворот, тишина и спокойствие воды.

В эти же секунды во Владивостоке пятидесятиметровая дорожка «Олимпийца» обнимала вторую Ольгу своим привычным, обволакивающим теплом. Свисток Ирины Николаевны остался где-то там, на далёкой суше, а здесь, на глубине, Оля наконец-то могла побыть наедине со своими мыслями. Вода дарила ей покой, и каждый размеренный вдох-выдох превращался в безмолвную молитву. Она думала о родителях. Они ведь только вчера улетели в Москву. Прежде чем сесть на самолёт, они специально приехали к ней во Владивосток, чтобы обнять и благословить. Отец выглядел бледным, тяжело дышал, и Оля знала страшный диагноз, который врачи обсуждали шёпотом: синдром прогрессирующей сократительной деструкции миокарда. Сердце отца отказывало, клапан практически не работал, и перелёт в Москву к знаменитому профессору Вакулееву был их последним, отчаянным шансом на спасение.

Оля вспомнила, как перед самым отъездом, прямо у входа в спорткомплекс, она вернула отцу тот самый стальной трёхгранный ключ, который он когда-то подарил ей на хабаровском перроне. «Забери его с собой, пап, — прошептала она тогда, вкладывая холодный металл в его слабую ладонь. — Он помог мне выиграть не одно соревнование, он приносил мне победу на каждой дорожке. Это самый сильный талисман. Он теперь тебе нужнее, он обязательно поможет, и твоё сердце починят». Отец тогда улыбнулся и спрятал ключ в карман куртки. Оля верила, что в эту самую минуту московские светила кардиологии уже творят чудо, и её талисман бережёт отца на операционном столе.

Она сделала очередной мощный гребок, коснулась бортика и вынырнула, тяжело переводя дыхание. Оля поправила очки, и в то же мгновение над её головой раздался резкий, укоризненный голос Ирины Николаевны. Тренер стояла на бортике, скрестив руки на груди, и недовольно щёлкала секундомером.

— Кравцова, ты что, спишь в воде? — сухо отрезала женщина, сверху вниз глядя на девочку. — На три десятых хуже твоего обычного времени. Где концентрация? Опять в облаках витаешь?

— Ирина Николаевна, я просто я про родителей думаю, — тихо ответила Оля, держась за разделительную дорожку. — Они ведь сейчас в Москве, у папы операция

— Твои родители взрослые люди, без тебя разберутся, — равнодушно оборвала её тренер, даже не изменившись в лице. — Их отъезд — не повод срывать тренировочный план. Твоё дело — резать воду и давать результат, а не размазывать сопли по бассейну. У них своя жизнь, у тебя — своя. Если Павла Андреевича Вакулеева называют лучшим, значит, починит он твоего отца. А вот тебя никто не починит, если ты форму растеряешь. А ну-ка, марш на исходную. Ещё два километра вольным стилем. Живее!

Оля сглотнула обиду, натянула очки и уже приготовилась уйти под воду, как вдруг тишину огромного зала «Олимпийца» прервал пронзительный, громкий телефонный звонок. Стационарный аппарат на столе дежурного у бортика разрывался отчаянными, частыми гудками. Ирина Николаевна раздражённо нахмурилась и пошла к столу.

Оля осталась у бортика, лениво подрабатывая ногами и глядя на тренера. Ирина Николаевна сняла тяжёлую чёрную трубку.

— Да. Бассейн «Олимпиец», слушают вас, — резко бросила она.

В следующую секунду её прямая, стальная спина будто слегка просела. Оля никогда не видела, чтобы Ирина Николаевна менялась в лице, но сейчас тренер медленно опустила руку с секундомером. Металлический прибор глухо стукнул о деревянную столешницу. Женщина молчала почти минуту, только её бледные губы сжались в тонкую нитку, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в телефонный провод.

— Поняла — её голос вдруг стал непривычно тихим, осипшим. — Опознание?.. Да. Я привезу девочку. Спасибо.

Она медленно положила трубку на рычаг и несколько секунд стояла спиной к бассейну, глядя в огромный витраж, за которым расстилался в ярких красках Амурский залив. Оля почувствовала, как внутри всё сжалось от нехорошего, липкого предчувствия.

Ирина Николаевна повернулась. Её лицо снова было каменным, но взгляд взгляд изменился. Она подошла к самому краю бортика, опустилась на одно колено перед Олей и протянула руку. Её сухие, жёсткие пальцы коснулись мокрого плеча девочки. Это было первое ласковое движение за все годы их тренировок — непривычное, неуклюжее, но от этого ещё более страшное.

— Вылезай, Оля, — негромко, без тени привычной стальной резкости произнесла она. — На сегодня тренировка окончена. Иди в душ, одевайся теплее Нам нужно ехать.

Оля смотрела на неё снизу вверх, боясь задать главный вопрос. Ей не нужны были слова. По этому первому, скупому и неловкому проявлению чужого сочувствия шестнадцатилетняя спортсменка Кравцова поняла, что её счастливое детство только что утонуло на дне этой пятидесятиметровой дорожки.

Она ещё не знала, что тяжёлый внедорожник Павла Андреевича превратился в груду металла на МКАДе. Она не знала, что её родители погибли мгновенно, а стальной трёхгранник сейчас лежит в пакете с вещами покойных в подвале московского морга. И что прямо сейчас за стеклом столичной реанимации ТУК ТУК

Линия на мониторе внезапно дрогнула. Денис Игоревич резко развернулся к приборам, чувствуя, как внутри всё леденеет. Зелёный зигзаг стал ленивым, растянутым, словно уставшая пружина. Лёля в коридоре закричала и рванулась к двери бокса, но Глеб удержал её, прижимая к себе и понимая, что происходит самое страшное.

— Павел Андреевич — тихо, одними губами позвал молодой врач, зная, что учитель его не слышит.

В этот дождливый осенний вечер 2001 года две шестнадцатилетние девочки в одну секунду лишились всего. Для московской Лёли этот предсмертный писк монитора в отцовской реанимации навсегда похоронил даже мысль о том, чтобы связать свою жизнь с медициной.

Звук прибора стал ровным и невыносимо долгим.

Пи-и-и-и

## Глава 6

Глава 6. Талисман

Солнце в тот октябрьский день светило ослепительно, почти жестоко. Небо над Подмосковьем выцвело до прозрачной, ледяной синевы, а сухой воздух был таким чистым, что каждый звук на кладбище казался оглушительным. Золотая листва берёз горела на этом свету, создавая фальшивое, праздничное ощущение, которое только сильнее резало по нервам.

Шестнадцатилетняя Ольга Кравцова стояла у края двух свежих могил. Яркие лучи безжалостно высвечивали сухую, комковатую жёлтую глину и чёрные лакированные борта гробов. В Хабаровске у них не было ни близких, ни родственников. В Москве жила троюродная тётка по материнской линии, к которой они изначально и планировали поехать, но и та, словно по какому-то роковому совпадению, померла прямо перед их прилётом. Везти тела обратно на Дальний Восток было некому и не на что, поэтому две одинокие могилы выросли здесь. Профессора Павла Андреевича Вакулеева хоронили на другом, элитном московском кладбище, где в эти же минуты собиралась вся медицинская профессура столицы.

Оля зажмурилась от резкого солнечного света. Её лицо онемело, а в глазах застыло глухое, стеклянное безразличие. Ирина Николаевна стояла чуть позади, как чёрное каменное изваяние. Её стальная, прямая тень ложилась прямо на плечо девочки, словно фиксируя её, чтобы та не упала на эту сухую землю.

Профессора Павла Андреевича Вакулеева хоронили на элитном московском кладбище. Здесь было многолюдно, пафосно и тошнотворно.

Лёля стояла у свежей могилы отца, сжимая в кулаке край чёрного платка. Ей было нечем дышать.

— Денис, — сказала она, не глядя на него. — Я не могу здесь больше. Увези меня.

— Куда?

— Туда. К ним. К её родителям. Она там одна.

— Зачем?

— Потому что я должна. Из-за них…

Он не стал спорить. Они пошли к выходу.

Им навстречу двигалась странная процессия. Люди в чёрных костюмах, с бритоголовыми затылками и бычьими шеями. Они несли венки — тяжёлые, массивные, чёрные ленты в лучах яркого солнца казались ещё более зловещими, чем их лица. Не скорбь, не память — только показная, злая сила. Они не шли — они переставляли ноги, как механизмы.

Впереди шагал человек — седая голова и щетина, тяжёлый взгляд. В нём не было ни горя, ни уважения — только власть. Страшная, безликая, чужая.

Лёля вздрогнула.

— Кто это?

— Не знаю, — Денис ускорил шаг, уводя её к машине. — И знать не хочу.

Они сели в автомобиль и уехали, оставив позади кладбище, отца Лёли и эту странную, страшную процессию.

Другое кладбище встретило их тишиной.

Лёля упрямо шла по сухой траве к двум одиноким холмикам, у которых осталась только одна — вся в слезах девчонка в спортивной куртке.

Они остановились друг напротив друга. Две шестнадцатилетние Ольги, в один день потерявшие всё. Солнце золотило Олины растрёпанные волосы и высвечивало покрасневшие от хлорки глаза. В руках хабаровской Оли что-то тускло поблескивало, ловя резкий солнечный зайчик. Она медленно разжала кулак. На её ладони лежал маленький стальной железнодорожный трёхгранник на цепочке. Тот самый, который спасатели достали из кармана её погибшего отца.

Лёля сделала шаг вперёд, собираясь что-то сказать, но Кравцова опередила её. Взгляд хабаровской пловчихи внезапно вспыхнул такой яростной, дикой болью, что Лёля отшатнулась.

— Зачем ты пришла? Посмотреть на то, что натворил твой отец?! — голос Оли сорвался на глухой, дрожащий крик. Из её глаз брызнули слёзы, которые она тут же зло размазала по лицу. — Твой папаша… великий доктор! Он вызвался их встретить! Если бы он не погнал свой чёртов внедорожник по встречке, если бы он не устроил эту жуткую аварию на МКАДе, мои мама и папа были бы живы! Они на операцию летели, понимаешь ты?! А твой отец убил их! Он их просто уничтожил!

Лёля застыла, глотая воздух ртом. Слова Кравцовой били наотмашь. Она ничего не знала про детали аварии — мать берегла её и скрывала, что Павел Андреевич в туманную ночь не справился с управлением.

— Мой папа вёз этот ключ мне… Это был мой талисман! Он помогал мне выигрывать! — Оля в сердцах замахнулась и с силой швырнула стальной трёхгранник прямо под ноги Лёле. Металл со звоном ударился о сухую землю.

Лёля опустила взгляд на упавший в пыль ключ, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. Она хотела закричать в ответ, защитить отца, но Ирина Николаевна уже жёстко, непреклонно перехватила Кравцову за плечи и потянула назад, к выходу с кладбища.

— Хватит, Оля. Замолчи. Нам пора в аэропорт. Самолёт до Владивостока ждать не будет. Завтра утром у тебя тренировка.

Кравцова послушно повернулась и пошла за тренером, тяжело дыша и больше не оборачиваясь. Она уходила обратно в свой ледяной спортивный конвейер, оставив свой единственный талисман лежать в подмосковной пыли.

Лёля медленно опустилась на колени и подобрала холодный стальной трёхгранник, намертво сжимая его в кулаке. К ней быстро подбежал Денис Игоревич, помогая подняться.

— Лёль, господи, что она несёт? Не слушай её, она в безумии от горя… Идём, машина ждёт, — тихо зашептал он, испуганно глядя вслед уходящей фигуре Кравцовой. — Выбрось эту железку.

— Нет, — прошептала Лёля, пряча ключ глубоко в карман куртки. — Не выброшу. Я его ей верну.

В салоне машины пахло кожей и застоявшимся холодом. Денис уверенно вёл автомобиль по подмосковной трассе в сторону Филей, но его взгляд то и дело возвращался к зеркалу заднего вида, где на сиденье, свернувшись в комок, молча сидела Лёля.

Денис тяжело вздохнул, крепче перехватив руль.

— Лёль, ты только не думай о том, что эта девчонка наговорила, — негромко произнес он. — Она была в неадекватном состоянии. На МКАДе фуру занесло, Павел Андреевич ни в чём не виноват.

Лёля ничего не ответила, лишь плотнее прижалась лбом к боковому стеклу. Денис помолчал, а потом его голос вдруг потерял всю привычную уверенность. Он стал звучать растерянно.

— Знаешь… а я ведь испугался её, — тихо признался Денис, и его пальцы на руле слегка дрогнули. — Не её криков, а… её взгляда. Я ведь в академии лучшим был. Все годы только и делал, что зубрил латынь, сдавал анатомию. Я думал, что готов ко всему, что медицина — это точные формулы. А там, в реанимации, когда Павел Андреевич умирал, я понял, что вся моя учёба — это просто бумага. Моих знаний вообще ни на что не хватило. Я стоял как дурак у монитора и ничего не мог сделать. Применять всё это на практике, видеть живую, не книжную смерть… это невыносимо тяжело. У меня до сих пор её слова в ушах звенят.

Лёля медленно вытащила руку из кармана, раскрыла ладонь и посмотрела на стальной ключ, на котором всё ещё оставались крупицы сухой кладбищенской глины.

— Ты будешь хорошим врачом, Денис, — тихо, но удивительно твёрдо сказала она. — Потому что тебе больно. Мой папа всегда говорил, что кардиолог с холодным сердцем — это просто мясник. А ты живой. И ты должен учиться дальше. Ради него. И ради тех, кого мы не успели спасти.

Денис молча кивнул, сглотнув ком в горле, и снова включил передачу. Машина тронулась вперёд. Молодой исследователь ещё не знал, что эта израненная дальневосточная спортсменка Ольга Кравцова и её страшное обвинение станут его главным внутренним вызовом. Что он навсегда уйдёт из операционных в тишину лабораторий — изучать тот самый синдром прогрессирующей сократительной деструкции миокарда, который убил хабаровского железнодорожника. Что все следующие пять лет он будет фанатично вести клинические исследования, пытаясь синтезировать новое революционное лекарство КРВ-модулятор.

И когда в 2006 году ему предложат возглавить медицинский штаб и новые научно-практические исследования здоровья спортсменов в национальной сборной России по плаванию, он согласится без колебаний. Ради одной цели — найти ту девчонку на бортике бассейна и доказать ей, что его разработки способны защитить и спасти человеческое сердце.

Но это будет п