# Такмык, который мы потеряли… Исторические хроники сибирского села за 340 лет

Римма Андреевна Левкина

В книге представлены факты об истории села Такмык, о судьбах его жителей в контексте исторических событий XIX, XX и начала XXI вв. Материалы книги основаны на архивных данных, а также на личных наблюдениях автора и свидетельствах очевидцев.

Книга предназначена для всех, кто интересуется историей освоения Сибири, судьбой русской деревни и взаимоотношениями ее жителей, а также влиянием событий начала XX века на судьбы людей.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

# Римма Андреевна Левкина. Такмык, который мы потеряли…

© Левкина Р. А., текст, 2025

© Издательство «Директ-Медиа», оформление, 2025

## Пролог

Вы не замечали, как уходят туманы глубокой осенью при восходе солнца? Летние туманы восходящее солнце съедает мигом, не то что осенью. Туманы уходят клочками, отрываясь друг от друга, и кажется, это даже не туманы, а потоки дыма. Когда я это первый раз заметила, стала искать, что это горит на открытом лугу под горой, не нашла и поняла, что так отрывочно, по одному уходят к реке туманы.

И теперь, когда пронзительно начинает болеть сердце о невозвратном или о загубленной природе, я успокаиваю себя мыслью, что не все преходящее, что не все можно исковеркать, чтобы извлечь выгоду: вечен луг под горой, речка Винокурка, Затон и Бендирь, Лука и Толмач – места, неповторимые в своей красоте и первозданности.

И еще вечная память о людях, до нас прошедших по земле, может, это их души проносятся осенними туманами над нами, просят о сострадании и прощении, просят нашего покаяния за забвение о них.

## Часть 1. Коньковы

> «– Кожа плохо пошла! – говорит Корнила Егорович.

> – От чего ж так?

> – Сырьем повезли. У иностранца, я вам доложу, руки золотые – не нашим чета. Наш брат русак сметкой взял, а немец – терпеньем. Вот на дворе партия кожи лежит, разваляйте – на воз: тут подрез, тут гниль мясная, а тут все дыры… Вот за границу наша кожа и нейдет, а сырье иностранцы готовы с руками рвать. Из русского сырья они такую тебе кожу сработают, что нашей-то в нос кинется. Вот отчего, государь, стала наша кожа…»

> (Мельников-Печерский. «Красильниковы»).

Не знаю, шла ли кожа с завода Коньковых за границу, но что одевала и обувала она не только волость, но и всю округу – это точно. Кожевенные заводы в Сибири конца XIX – начала XX века – интереснейшая страница купеческой деятельности. И мало изучена. И вот какие мысли меня волнуют, мучают уже четыре года, а точнее, с 21 февраля 1996 года, с того дня, когда я занялась историей кожевенных заводов Коньковых.

Первая: какая такая угроза исходила от кожевенников Коньковых, если даже Павел Иванович Дудиков, купец 1-й гильдии, оставался дольше, и если бы не запачкал свою репутацию кровью убитых в 1918 году красноармейцев, не остался ли он до 1930 годов в Такмыке, до сплошного раскулачивания, как, например, Резин Филипп Осипович в Евгащино и другие купцы в уезде?

Вторая: Коньковых стерли с лица Такмыка в одночасье, хотя, повторяю, репутация у них была безупречная.

Не помню, шли белые или красные, и хозяин приказал 15-летней горничной Наденьке Шабалиной: «Надя, беги домой». Все два километра она бежала до Такмыка, плакала: от страха, от жалости, что теряет хорошее место, от состраданья.

И еще непонятно мне то, что загубили перспективное дело в самом расцвете на корню. И десяти лет ведь не прошло, как Ермолай Артамонович Коньков построил завод.

Коньковых выгнали. Поставили советских управляющих, в 1930-х годах закрыли бесповоротно хоть и захиревший, но все еще работающий завод. Оборудование растащили, разбросали так же, как в 1970-х мельницу, не удосужились даже сохранить старую технологию выделки кожи, и болтались они, эти кожи, потом на заборах крестьян, как памятник развитому социализму, а сибиряки ходили в кирзовых сапогах, ботах «прощай, молодость» и другом ширпотребе!

В своих заметках я ни на что не претендую. Я просто хочу сохранить память о достойных людях Такмыка, и история Коньковых – первая из этой серии.

### Дом

> Вот дом, вот сад.

> Вот человек на лавке.

> Евгений Винокуров

Дом стоял, встроенный в пространство простора и света, в синее небо, казавшееся в этом месте всегда безоблачным по причине высоты яра, на котором он стоял, да еще потому, что не был окружен высокими деревьями, а только кустарниками и садом.

Дом казался в те времена дворцом (в два добротных этажа) из выдержанного красного леса, окнами на луг, в озеро, в котором отражались зеленый камыш и желтые талины Толмача, на излучину реки, делающей в этом месте самый крутой вираж на всем ее протяжении. Потому и названо это изящное место, затянутое петлей Иртыша как корсетом, Лукой.

Дом казался высоким еще оттого, что крестовый двухэтажный стоял на яру в двух километрах от Такмыка в сторону Тары, в одиночестве.

Одиночество придавало дому вид независимый и гордый, как человеку, привыкшему надеяться только на себя и самых близких.

Был еще добротный одноэтажный дом Виктора Герасимовича Жаковича, управляющего кожевенными заводами, дворянина и присяжного заседателя с 18 декабря 1909 года, дом основательный, но низменный, одноэтажный, длинный, поскольку комнаты, по воспоминаниям старожилов, шли рядами. Был домик Грязнова Степана Ивановича, мастера.

Далее шли подсобные помещения: кухня, домики, где жили сезонные и постоянные рабочие, склады для хранения соли, извести, дуба (коры для окраски и отделки кож), дуботолки, в которых толкли дуб, амбары для муки и провизии рабочим, погреба, надворные постройки. Но они лишь приземленностью своей оттеняли величие и воздушность (умели строить раньше!) жилых покоев Коньковых, одних из самых влиятельных владельцев кожевенных заводов в округе в начале века.

Дом был окрашен синей краской и сливался с синевой летнего неба. На том месте, где стоял дом, ничего не сохранилось.

Дом стоял недалеко от дороги, по которой утром крестьяне ехали на пашню, и вот в Такмыке еще жив человек (В. И. Мелехин, 93 года), который помнит, как Артемий Ермолаевич Коньков, глава большого рода и владелец заводов, стоял неизменно всегда у дома, у тесовых ворот и, заслоняясь от восходящего солнца большой ладонью, шутил и здоровался, как бы благословляя людей на труд, прежде чем приняться за свое дело.

### Дело

Артемий Ермолаевич Коньков с сыновьями Иваном, Михаилом, Тимофеем и Ананием оставили заметный след в предпринимательской деятельности Такмыка.

Размах дела на кожевенном заводе, открытом в 1903 году, был огромным. Кожи свозили со всей округи, рабочих в сезон доходило до 100. За стол в обед садилось 38–40 человек, по два застолья. Это только рабочих, не считая горничных, кухарок, мойщиц шерсти, скотников, доярок, различной прислуги.

Рабочих кормили, одевали, вовремя с ними рассчитывались. Нанимали их со всей волости, занимался этим Миша, самый мягкий, сердечный, добрый из Коньковых. Мотался по Заиртышью, окрестным деревням, приезжал и говорил: «Мамаша, лучше обращайтесь с рабочими, а то я нанимать больше не буду». Была, видно, для тех слов причина.

А в рабочих нужда была огромная не только для кожевенного завода, но и для маслодельного, которым Артемий владел с 1898 года, с производительностью 9000 пудов масла в год. Мастером-маслоделом был Тимофей, сын Артема. Он же имел пимокатный цех, для которого тоже нужны были рабочие и которых нанимал тот же неутомимый Миша, запомнился он больше всех и вошел в такмыкскую историю как боевой, общительный, обходительный, к тому же гармонист замечательный. Был он что-то вроде современного менеджера в большой деловой семье.

### Дом

Конечно, не барская усадьба, не дворянское гнездо, как в средней полосе России, но дом был по-настоящему купеческий, богатый, горделивый. Внутреннее убранство дома, по-современному интерьер, описываю со слов горничной Нади Шабалиной (Н. В. Брагиной), прожившей 95 лет.

Может, несколько приблизительно, но с точки зрения этнографии, считаю, просто необходимо. Может, что и забыла Надежда Васильевна за давностью (80 лет прошло), но не исключены большие модные зеркала, бархатные занавеси, фарфоровые безделушки, фикусы в кадках, деревянные диваны (канапе), кровати с подушками, чуть не до потолка. Образа по углам, перед ними лампады, расписанные плафоны на потолке и музыка! Музыка была, не могло не быть, чтобы в таком красавце-доме не было музыки! Музыка была, клавесин или граммофон. Скорее всего, граммофон. Это помнит Лиза Конькова (Е. Т. Капустина), дочь Тимофея, внучка Конькова.

### Сад

Елизавете Тимофеевне сейчас 97 лет, она живет в Большеречье. Имеет ясный ум и твердую память. И с ее слов доподлинно известно: вокруг дома был разбит изумительной красоты сад, сирени было насажено столько, что по весне все вокруг от ее цветения было синим. Черемуху и садить не надо было, ее в этих местах гибель, так же, как крушины, ежевики, клубники, боярки, красной смородины. Насажено было в саду смородины, малины, крыжовника – тьма! Как только вся эта благодать поспевала, Екатерина Степановна, бабушка, посылала за внучкой Лизой в Такмык, ягоды собирать. Добрых полгектара занимал этот сад.

Собирая в этих местах малину лет 20, всегда удивлялась, что вроде и дикая она, а по сортам будто есть такая, что садовой крупнее.

Теперь знаю, кого должны благодарить жители Такмыка за эту малиновую россыпь. Это как свет далекой звезды: звезда угасла, а свет идет годы и годы, так и малиновая благодать, рассыпанная щедрой рукой Коньковых, как бы напоминает людям: мы были, мы жили, мы ушли…

Сад у дома Коньковых был естественным продолжением уникальной природы у Толмача (так называется это место). Мне почему-то всегда казалось, что небо здесь выше, земля теплее, вода внизу в озерках, сохранившихся чудом, когда по всему лугу много озер просто высохло и умерло, – прозрачнее и холоднее. Может, потому что у подножия особенно высокого увала, в самой дреме, я обнаружила однажды несколько родников, живущих глубинной жизнью и питающих озера.

Сохранилась здесь дикая природа лучше, я думаю, по причине отдаленности от центральной усадьбы совхоза, от новостройки, где так много «хозяев», охочих до дармовых жердей и дров.

Я сама видела на улице Лесной вырезанную семью берез, на месте которой рачительные хозяева сложили сено, дрова.

Отдаленность – не главная причина сохранности Толмача. Защищенный высотой увалов, чащобой из тала, боярки, черемухи, колючей ежевики – летом, весной – талой водой, подходящей к самому подножью увалов, зимой занесенный глубоким снегом – место это просто недосягаемое для коней и машин, а пеший его не вытопчет.

Когда урожай малины обилен, ее можно брать везде, начиная от семафора до первого буерака со стороны Такмыка. Малина спускается то в овраги, то в старую силосную яму (так и говорят: пойдем на яму), переселяется то в лес, то в заброшенное картофельное поле, ее то много в одном месте, то тьма-тьмущая на следующий год в другом.

Она как будто убежала из большого ухоженного сада и торопится облагодетельствовать как можно больше людей, высматривая среди июльского полуденного зноя девочку Лизу…