Дари Дем
Небесная стая: Отбор крыльев

Эпилог

Ветер дул с юга, тёплый и влажный, пахнущий водорослями с Облачного Моря и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, как гниющие цветы. Эйра забралась на крышу старого ангара за час до заката и с тех пор не шевелилась. Отсюда, с высоты Четвёртого яруса, Край был виден как на ладони.

Край — так называлась площадка для ритуала на восточной оконечности их острова. Ровный каменный выступ, отполированный тысячами босых детских ног за двести лет. Ни перил, ни ограждений — только камень и пустота. За триста метров под ним начиналось Облачное Море.

Внизу собиралась толпа. Человек двадцать — родители, родственники, жрец в сером балахоне с серебряным шитьём по вороту, пара зевак с соседнего острова, прилетевших поглазеть на чужое счастье. На Краю стояла девочка. Лет семи, не больше. Белые волосы до плеч трепал ветер. Руки прижаты к бокам. Спина прямая как струна — её явно учили, как стоять перед прыжком.

Эйра знала, что сейчас будет. Она видела этот ритуал десятки раз. Но каждый раз сердце сжималось одинаково — медленно, мучительно, словно кто-то сдавливал его в кулаке.

— ТРИ! — голос жреца разнёсся над пропастью, усиленный магией воздуха.

Девочка сделала шаг вперёд. Пальцы босых ног повисли над пустотой.

Эйра задержала дыхание.

— ДВА!

Гул толпы стих. Даже ветер, казалось, притих. Мать девочки, стоявшая у края площадки, прижала ладони к лицу.

Эйра смотрела на девочку и думала о своей матери. О том дне, когда она сама должна была стоять на этом Краю.

Ей было шесть. Она помнила тот день урывками — запах гари из мастерской (Болт сжигал старые чертежи, которые никто не купил), мамины руки в масле, её голос: «Ты не такая, как они. Твоё время ещё не пришло». Потом мать обняла её и заплакала. Она редко плакала. Эйра запомнила именно это: солёные капли на маминых щеках и странное чувство, что с ней что-то не так. Что она — ошибка, которую нельзя исправить.

Больше они к этому разговору не возвращались.

— ОДИН!

Девочка прыгнула.

Эйра подалась вперёд, вцепившись пальцами в ржавый край крыши. Маленькая фигурка падала. Секунда. Две. Три.

Вспышка.

Голубые крылья раскрылись за спиной девочки — нежно-голубые, почти прозрачные в закатном свете. Они были маленькими, детскими, размахом не больше метра, но они работали. Ребёнок взмыл вверх с криком чистого, незамутнённого восторга. Толпа взорвалась аплодисментами. Мать девочки, синекрылая Оперенная, взлетела следом и подхватила дочь на руки, смеясь и плача одновременно. Отец обнимал их обоих, и его крылья — тёмно-синие, взрослые, сильные — закрывали всю семью, как щит.

Жрец что-то записывал в свиток. В его движениях не было ни радости, ни печали — только рутина. Он видел это сотни раз. Для него это была работа.

Эйра выдохнула.

Когда-то и она должна была прыгнуть. Но мать отвела её от Края. Увела в мастерскую. Закрыла дверь. «Не сейчас, Эйра. Ты не готова». А через два года исчезла — улетела в Облака и не вернулась. Оставив только дневник в потёртом переплёте и чертежи, которые Эйра до сих пор не могла расшифровать до конца.

Внизу праздновали. Кто-то зажёг магический светильник — ярко-жёлтую искру, плывущую над толпой. Кто-то достал бутылку вина (ритуал был неофициальным, и жрец смотрел на это сквозь пальцы). Дети, которые ещё не прошли Парение, бегали между взрослыми и кричали: «Я тоже так смогу! Я тоже!»

Эйра достала из-за пазухи дневник. Страницы были истрёпаны, уголки загнуты. Она открыла наугад — чертёж планера, размашистые линии, заметки на полях на Древнем Наречии. Мать учила её этому языку тайком, по ночам, когда соседи спали. «Это язык наших предков, Эйра. На нём говорили до Великого Разлома. За него убивают. Помни его. Он тебе пригодится».

Эйра не понимала, почему. Но запоминала.

Она перевернула страницу. Ещё один чертёж. Ещё. И наконец — та самая запись, которую она перечитывала каждую неделю последние десять лет.

«Если ты читаешь это, Эйра, значит, я не вернулась. Не ищи меня, пока не будешь готова. Я люблю тебя. Мама».

Она закрыла дневник. Прижала к груди. Аэра, старшая луна, поднялась выше, и Синод наконец выглянула из-за туч — две луны, белая и голубоватая, освещали Облачное Море, превращая его в серебристую равнину.

Где-то там, в бесконечной серой толще, исчезла её мать. Эйра не знала, жива ли она. Не знала, куда она улетела. Но она знала одно: когда-нибудь она это выяснит.

Она слезла с крыши и пошла домой.

Глава 1 Конверт

Десять месяцев спустя.

Солнце село за Облачное Море час назад. Аэра уже поднялась, а Синод ещё пряталась где-то за горизонтом. В мастерской горели две масляные лампы, и от них пахло гарью и старым фитилём — запах, к которому Эйра давно привыкла, но который всё равно раздражал по вечерам, когда усталость брала своё.

Мастерская помещалась в старом грузовом ангаре на восточной окраине Четвёртого яруса — длинное здание из ржавого гофрированного металла, прилепленное к скале. Когда-то, лет пятьдесят назад, здесь был перевалочный пункт для торговцев с Нижних Уровней: курьеры на планерах залетали через широкую арку в стене, оставляли груз и улетали. Потом торговля переместилась выше, ангар забросили, и его занял Болт — старый механик, ветеран Первой Войны. Теперь здесь была мастерская.

Пол был залит маслом — настоящим, чёрным, густым, которое Болт покупал у контрабандистов с Пятого яруса. На стенах висели инструменты всех размеров и форм: отвёртки, ключи, молотки, зубила, свёрла. В углу стоял горн — старый, кирпичный, с ручными мехами, — но им редко пользовались: уголь был дорог, а заказы на ковку попадались раз в месяц. У дальней стены высились стеллажи с деталями — деревянные каркасы, мотки тросов, рулоны промасленного шёлка, банки с гравитационной крошкой (самое ценное, что было в мастерской, и Болт запирал их в железный ящик).

Эйра лежала на спине, зажав отвёртку в зубах, и пыталась вогнать рессору в паз. Рессора не шла.

— Да чтоб тебя, — пробормотала она, выплюнув отвёртку.

Планер был старый, модели «Коршун-4», которую сняли с производства ещё до её рождения. Хозяин — пожилой Оперенный с Третьего яруса, мужчина с усталыми глазами и обвисшими седыми усами, — притащил его в мастерскую третьего дня с жалобой на «странный скрежет при левом вираже». «Странный скрежет» оказался треснувшей рессорой, которую нужно было менять целиком. Но запчастей на «Коршун-4» не найти днём с огнём — модель была допотопной, — так что Эйра третий час пыталась приспособить рессору от «Стрижа-младшего», модели поновее. Размер подходил почти идеально, но паз не совпадал на какой-то злосчастный миллиметр.

Она шлифовала. Подгибала. Материлась. Снова шлифовала. Руки были в масле по локоть, мышиные волосы выбились из пучка и прилипли ко лбу. Она машинально заправила прядь за ухо, оставив на виске масляный след.

В углу мастерской, на перевёрнутом ящике, сидел Корвус. Он пришёл час назад — просто так, без дела, — и теперь наблюдал за её мучениями с выражением сочувственного любопытства.

Корвус был её ровесником, но выглядел младше. Рыжие волосы, которые он никогда не расчёсывал, вечно стояли дыбом. Лицо было усыпано веснушками — даже зимой, даже в тусклом свете масляных ламп они проступали на носу и щеках. Руки, как и у Эйры, были в мелких шрамах и ожогах от инструментов. Он был механиком, как и она, но его специализацией были двигатели — он мог разобрать и собрать гравитационный мотор с закрытыми глазами.

Крылья у него были маленькие, серо-коричневые, с неровными краями. Одно заметно короче другого — результат детской травмы при Первом Парении. Он никогда не рассказывал, как это случилось, но ходили слухи, что его сбросили слишком рано, до того как завязи полностью созрели. Крылья раскрылись не до конца и застыли такими навсегда. Он мог планировать — с трудом, — но взлететь не мог.

— Ты уже третий час возишься, — заметил он.

— Сам вижу.

— Может, плюнешь? Скажешь заказчику, что запчастей нет.

— Не могу. — Эйра наконец вылезла из-под планера и села, вытирая руки о тряпку. — Он заплатил авансом. И у него дочь в Академию поступает через месяц. Ей нужно тренироваться.

— В Академию? — Корвус присвистнул. — Ого. На чём? На этом корыте?

— На этом корыте её отец сам учился. Говорит, планер счастливый.

— Счастливый планер с треснувшей рессорой. Ну-ну.

Эйра усмехнулась, но ничего не ответила. Она потянулась за кружкой с водой, сделала глоток. Вода была тёплой и отдавала железом — в трубах Нижних Уровней вода всегда была такой.

И тут кто-то кашлянул.

В дверях стоял мальчишка-посыльный. Бескрылый, лет десяти, одетый в серую форму городского вестника — с нашивкой гильдии на плече и кожаной сумкой через грудь. Форма была ему велика, рукава закатаны, но держался он по-взрослому, с той особой серьёзностью, какая бывает у детей, которые слишком рано начали работать.

— Госпожа Вейн? — спросил он, вытягивая шею.

— Просто Вейн, — поправила Эйра. — Госпожа — это которые с крыльями. Я без.

Мальчишка моргнул. Шутка пролетела мимо. Он сунул руку в сумку и достал конверт.

— Вам. Из Академии.

Время остановилось.

Эйра замерла с тряпкой в руке. Где-то в углу капала вода — кап-кап-кап. Масляная лампа на верстаке мигнула. Корвус перестал болтать ногой.

— Я сказал: вам конверт, — повторил мальчишка, решив, что она не расслышала. — Из Академии Небесной Стаи.

— Я слышала, — сказала Эйра. Голос прозвучал глухо.

Она медленно поднялась. Ноги затекли от долгого лежания на холодном полу. Отёрла ладони о штаны — тряпка уже не помогала — и подошла к мальчишке.

Конверт был из плотной кремовой бумаги. Такой бумаги она никогда не держала в руках — на Нижних Уровнях письма писали на дешёвых жёлтых листках, которые продавались на рынке по медной чешуйке за пачку. А это... это была другая жизнь. В углу конверта красовалась печать Академии Небесной Стаи — серебряная птица с распростёртыми крыльями, оттиснутая в тёмно-синем сургуче. От конверта пахло чем-то дорогим — не маслом, не гарью, не углём. Чистым. Чужим.

Эйра взяла конверт. Он был тяжёлый.

— Ответ нужен? — спросил мальчишка.

— Пока нет.

Он кивнул, развернулся и вышел в ночь. Его шаги простучали по дощатым мосткам и стихли.

— Что там? — Корвус подошёл ближе.

— Не знаю. — Эйра смотрела на печать. — В Академию не берут Бескрылых.

— Знаю. Открой уже.

Она разорвала сургуч.

Внутри было два листа. Первый — плотный, кремовый, с золотым обрезом. Официальный приказ, написанный каллиграфическим почерком:

«Кадет Эйра Вейн, дочь генерала Кассиана Вейна и инженера Лорны Вейн, зачислена на первый курс Академии Небесной Стаи. Явиться в Цитадель в течение трёх суток для прохождения вступительных испытаний. В случае неявки — трибунал».

Трибунал. Значит, выбора нет. Либо она является, либо её объявляют дезертиром. А дезертиров в Аэросе вешали на цепях над Облачным Морем.

Она перевернула страницу. Второй листок — сложенный вчетверо, дешёвая желтоватая бумага, такую продают на рынке. Почерк незнакомый — размашистый, торопливый, с сильным нажимом. Всего шесть слов:

«Твоя мать жива. Ищи ответы в Цитадели».

Эйра перечитала. Раз. Другой. Третий.

Мать.

Жива.

Её пальцы сжали листок так, что бумага смялась. Она поспешно разгладила её. Снова смяла. Поднесла к глазам.

— Что там? — повторил Корвус.

Эйра не ответила. Она смотрела на шесть слов и не могла дышать.

Мать исчезла, когда ей было восемь. Неделю спустя после казни отца. Она собрала планер, поцеловала Эйру в лоб, сказала: «Я вернусь» — и улетела в Облака. С тех пор — ничего. Ни письма. Ни весточки. Ни намёка. Только дневник, оставленный на верстаке, и чертежи, которые Эйра до сих пор не могла расшифровать до конца.

Соседи говорили: «Смирись. Из Облаков не возвращаются». Госпожа Кэт, торговка рыбой с Восточного рынка, толстая женщина с громовым голосом и добрым сердцем, гладила её по голове и повторяла: «Бедная девочка. Сирота». Эйра ненавидела это слово. Она не была сиротой — она была дочерью, которая ждала.

Год. Два. Три. Пять. Десять.

Она перестала ждать. Она просто работала. Чинила планеры, копила деньги, собирала «Стриж». Дневник лежал в ящике у кровати, и она открывала его раз в неделю — не в поисках ответов, а чтобы помнить.

А теперь — шесть слов на дешёвой бумаге.

«Твоя мать жива».

— Эйра? — Корвус тронул её за плечо. — Ты побледнела. Что случилось?

Она молча протянула ему записку. Он прочитал. Его глаза расширились.

— Это правда?

— Не знаю.

— Но кто...

— Не знаю. — Она забрала листок, сложила и сунула в карман. — Но я выясню.

— Эйра, — Корвус понизил голос. — Академия — это не просто школа. Это армия. Там смертельные испытания. Там погибают. Ты уверена, что хочешь туда?

— У меня нет выбора. — Она показала на приказ. — Трибунал.

— Трибунал — это смерть. Но Академия — это тоже может быть смерть.

— Значит, выберу ту смерть, где есть шанс найти мать.

Корвус долго смотрел на неё. Потом вздохнул.

— Тогда я с тобой.

— Что?

— Я тоже подам заявление. У меня есть квота для механиков. Я не попаду в элиту, но в резерв — может быть.

— Корв...

— И не спорь. — Он скрестил руки на груди. — Ты моя подруга. И если ты собралась в Академию, где тебя, скорее всего, попытаются убить, я буду рядом. Хотя бы для того, чтобы крикнуть «берегись» за секунду до того, как тебя сбросят в Бездну.

Эйра не нашлась, что ответить. Она просто смотрела на него — на рыжие волосы, на веснушчатое лицо, на куцые крылья — и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не страх. Не ярость. Благодарность.

— Спасибо, — сказала она.

— Пока не за что. — Он взял с верстака отвёртку. — Давай закончим эту проклятую рессору. У тебя три дня.

Глава 2. Стриж

За три дня Эйра почти не спала.

Нужно было закончить заказы — объяснить клиентам, что механик Вейн временно недоступен. Собрать вещи. И главное: подготовить планер.

«Стриж» она собирала три года.

Когда мать исчезла, от неё остались только дневник и несколько чертежей. Чертежи были сложные, непонятные: мать использовала древние обозначения, которые Эйра не могла расшифровать. Первые годы она просто копировала линии, не понимая смысла. Потом, когда пошла в ученицы к мастеру Болту, начала разбираться.

Болт говорил: «У твоей матери был дар. Не магический — инженерный. Она видела воздух иначе». И это было правдой. Мамины чертежи не походили на те, что Эйра видела у других механиков. В них было что-то особенное — какая-то интуитивная точность, словно мать не рассчитывала линии, а чувствовала их.

Эйра познакомилась с Болтом через год после исчезновения матери. Ей было девять, у неё не осталось никого, и она сидела на краю старого причала, гладя обломки отцовского планера. Она не знала, что с ними делать. Просто сидела и гладила рваную обшивку, вспоминая, как отец поднимался на нём в небо — ещё до ареста, до казни, до того, как его золотые крылья отрубили и заменили механическими.

Старик подошёл бесшумно — только стук деревянного костыля о камень. Он был старый. Очень старый. Лицо — как карта ветров Аэроса: глубокие складки у рта, морщины веером от глаз, нос с горбинкой, сломанный когда-то и неправильно сросшийся. Один глаз — мутный, с бельмом: говорили, его повредило осколком гравитационного кристалла во время аварии на военном транспортнике, когда Болт ещё служил в Стае. Второй — ярко-карий, цепкий, как у старой птицы, которая видит всё, даже то, что ты пытаешься спрятать.

Левая нога заканчивалась культей ниже колена. К ней был пристёгнут деревянный костыль с медной оковкой на конце — стёртой, с глубокими царапинами от камней. Единственное уцелевшее крыло, серое и тусклое, висело за спиной сломанное и бесполезное. Он не мог его ни сложить до конца, ни расправить. Оно просто висело, как старая тряпка, и иногда, в сырую погоду, у него начинались боли — тогда он пил самогон и ни с кем не разговаривал.

— Чего сидишь? — спросил он хрипло.

— Ничего, — буркнула Эйра, вытирая нос рукавом.

— Врёшь. — Он опёрся на костыль и долго смотрел на обломки планера. Потом сказал: — Это машина Кассиана Вейна. Я её знаю. Я её чинил. Двадцать лет назад, когда твой отец ещё был курсантом.

Эйра подняла глаза. Так она познакомилась с Болтом.

Он взял её в ученицы не сразу. Сначала просто позволял сидеть в углу мастерской и смотреть. «Принеси отвёртку», — говорил он. «Нет, не эту. Крестовую. Слепая, что ли?» Она не была слепой. Она была девятилетней девочкой, которая никогда не держала в руках инструментов. Но она училась быстро. К двенадцати годам она уже чинила планеры лучше иных взрослых. К шестнадцати — сама принимала заказы. К восемнадцати — собрала «Стриж».

Болт был груб, как наждак. Он никогда не хвалил. «Сойдёт», «не развалится», «руки у тебя кривые, но уже не такие, как в прошлом году» — вот высшая похвала, которую она от него слышала. Он не рассказывал сказок на ночь. Не жалел её. Никогда не спрашивал, как у неё дела. Но он был единственным человеком на всём Четвёртом ярусе, который не называл её дочерью предателя.

Он был ветераном Первой Войны — той самой, что разразилась сорок лет назад, когда мятежные кланы восточных островов попытались отделиться от Архипелага. Болт служил техником на военном транспортнике «Альбатрос». Его сбили над Грозовыми Пиками — теми самыми, где жили Ночные Фениксы. Крыло раздробило осколком гравитационного кристалла, ногу размозжило обломками фюзеляжа. Он выжил чудом — единственный из всего экипажа. Его нашли через три дня, в полубессознательном состоянии, вцепившегося в обломок крыла.

С тех пор прошло сорок лет. Все эти сорок лет он чинил планеры и не летал. Жил один. Друзей не заводил. Говорил, что все его друзья остались в небе.

Он знал отца Эйры. Знал мать. И, кажется, знал гораздо больше, чем говорил. Но когда она спрашивала о прошлом, он мрачнел и отворачивался к верстаку. «Не время ещё, — бросал он через плечо. — Принеси лучше шлифовальную пасту».

И она приносила.

«Стриж» был собран по маминым чертежам. Лёгкий каркас из гнутого дерева — Эйра гнула его паром, обжигая пальцы, и каждое утро просыпалась с новыми волдырями. Обшивка из промасленного шёлка — она сшивала её вручную, стежок за стежком, сидя при свете масляной лампы, пока глаза не начинали слезиться. Складные крылья на шарнирах. Хвостовой стабилизатор, который она придумала сама — у мамы в чертежах его не было, но без него планер заваливался в штопор.

Размах — четыре метра. Вес — чуть больше двадцати килограммов. В сложенном виде убирался за спину как рюкзак. Никакой магии. Чистая механика.

В последнее утро перед отправлением Эйра выкатила «Стриж» на старый причал. Ветер был боковой, порывистый. Худшее, что можно придумать для тестового полёта. На востоке собиралась гроза — тёмная полоса на горизонте, откуда доносился глухой рокот.

— Ты уверена? — спросил Корвус, который пришёл посмотреть. Он сидел на перевёрнутом ящике у края причала, кутаясь в залатанную куртку. Его маленькие серые крылья подрагивали от холода.

— Нет, — честно ответила Эйра, затягивая ремни на груди. — Но выбора нет.

— Выбор есть всегда. Можно не лететь.

— И что? Явиться в Академию и сказать: «Здрасьте, я Бескрылая, возьмите меня без испытаний»?

— Ну, они же сами тебя позвали.

— Вот именно. Позвали. А зачем — непонятно. — Она дёрнула ремень сильнее, чем нужно, и поморщилась. — Если я не пройду этот тест, они просто выставят меня за дверь. Или сбросят с Края.

— Не сбросят, — неуверенно сказал Корвус.

— Сбросят, — мрачно возразила Эйра. — Ты же знаешь правила. Небеса не терпят слабости. У нас на Нижних Уровнях это знают даже дети.

— Эйра.

— Что?

— Ты не слабая, — тихо сказал Корвус. — Ты просто... другая.

Она обернулась. Он смотрел на неё серьёзно, без обычной ухмылки. Рыжие волосы стояли дыбом от ветра. Веснушки на носу казались ярче обычного — то ли от волнения, то ли от холодного утреннего света.

— Спасибо, Корв, — сказала она. — Но «другая» в Академии — это приговор.

И прыгнула.

Первые секунды — свободное падение. Ветер рванул одежду, волосы, вышиб воздух из лёгких. Желудок подскочил к горлу. Планер за спиной был сложён. Эйра считала про себя: раз, два, три...

На счёт «четыре» она дёрнула рычаг. Крылья раскрылись с хлопком, ткань натянулась. Планер клюнул носом, и Эйру рвануло вперёд.

Она засмеялась — громко, на весь пустой причал.

Это было лучшее чувство в мире. Не магия. Не дар. Просто ты и воздух, и вы договорились. Ветер обтекал крылья, «Стриж» слушался малейшего движения рукояток, и на секунду — всего на одну короткую секунду — Эйра почувствовала себя свободной.

Она заложила вираж вокруг скалы, пронеслась над рыночной площадью. Внизу госпожа Кэт, торговка рыбой, задрала голову и погрозила кулаком: «Вейн, опять ты над моим прилавком летаешь! Рыбу распугаешь!» Эйра помахала ей рукой, рассмеялась и ушла в новый вираж.

— Давай! — крикнул Корвус с причала. — Покажи им!

И тут боковой ветер ударил.

Планер завалился вправо. Крыло черпнуло воздух. Эйру потащило вниз, к скале. Она вцепилась в рукоятки управления. «Не паниковать. Не паниковать. Выровнять. Выровнять!»

Поздно.

Скала приближалась слишком быстро. Эйра увидела острые выступы, тёмные трещины, пятна лишайника — жёлтого и серого, — и в последний момент поджала ноги и задрала нос планера. Крылья чиркнули по камню. Ткань треснула с противным звуком — рвущийся шёлк, скрежет дерева о камень. Планер дёрнулся, чиркнул днищем по скале и плюхнулся на причал, проехавшись по щебню.

Тишина.

Эйра лежала на спине, глядя в небо. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали — сильнее обычного. Крыло планера было надорвано, обрывки шёлка хлопали на ветру. На плече наливался синяк.

— Ты цела?! — Корвус подбежал и упал на колени рядом. — Эйра! Эйра, ты цела?!

— Почти, — выдохнула она и засмеялась — нервно, с надрывом. — Почти получилось.

— Почти?! Ты чуть не разбилась!

— Но не разбилась же. — Она приподнялась на локтях. Пучок растрепался в полную катастрофу — мышиные волосы выбились из-под шпильки и лезли в лицо. Эйра сдула прядь с глаз, раздражённо закрутила узел обратно и заколола шпилькой, которую чудом не потеряла при падении. — Я не разбилась, Корв. И это главное.

— Ты сумасшедшая, — сказал он с чувством. — Ты это знаешь?

— Знаю. — Она поднялась, отряхиваясь. — Но через три часа я должна быть в Академии. А для этого нужно, чтобы «Стриж» летал.

Она подошла к планеру, осмотрела надрыв.

— Некритично. Залатаю за час.

— Ты вообще спала в эти три дня?

— Нет.

— Ясно. — Корвус вздохнул и потянулся за своей сумкой с инструментами. — Тогда я помогу. Давай иглу.

Они сидели на холодном причале, сшивая надорванное крыло, пока Аэра поднималась всё выше. Ветер стих. Синод показалась из-за горизонта — младшая луна, голубоватая и холодная. Эйра работала молча, сосредоточенно, и Корвус не мешал.

Только когда последний стежок был сделан, она заговорила.

— Знаешь, что самое странное? Я боюсь. Не Академии. Не испытаний. А того, что я найду.

— Про мать?

— Да. — Она убрала иглу в футляр — старый, кожаный, с выцветшей монограммой матери на крышке. — Шесть слов. «Твоя мать жива. Ищи ответы». А если ответы — не те, что я хочу услышать?

Корвус помолчал. Потом сказал:

— Тогда ты всё равно будешь знать. А знать лучше, чем гадать.

Эйра посмотрела на него. Корвус был младше неё на год, но сейчас он казался старше. Может, потому что он тоже был «другим» — со своими куцыми крыльями, которые не могли поднять его в воздух. Он понимал.

— Спасибо, — сказала она.

— Да ладно. — Он поднялся, отряхнул колени. — Иди собирайся. Через час подъёмник.

Эйра закинула «Стриж» на плечо, поправила пучок и в последний раз оглянулась на причал. На Четвёртый ярус. На свой дом. Она знала, что, возможно, никогда сюда не вернётся. Но она знала и другое: возвращаться было некуда. Её дом был там, впереди. В Цитадели. В шести словах на дешёвой бумаге.

И она пошла к подъёмнику.

Глава 3. Остров академии

Общественный подъёмник на Академический ярус ходил раз в сутки.

Это была огромная платформа на гравитационных кристаллах, огороженная ржавыми перилами. Когда-то, может, она была красивой — на бортах ещё виднелись остатки серебряной краски и выцветшие гербы старых гильдий: скрещённые крылья Дома Навигаторов, молот и шестерня Гильдии Механиков, звезда Дома Астралис. Теперь краска облупилась, перила проржавели, а кристаллы, вделанные в пол, светились тускло и неравномерно. Некоторые мерцали, как умирающие светлячки. Другие погасли совсем, и в этих местах платформа едва заметно проседала.

Эйра стояла у перил, придерживая «Стриж» в сложенном виде, и смотрела вниз. Четвёртый ярус уходил в туман. Её ярус. Её дом.

Она прожила там всю жизнь. Знала каждый переулок, каждый трос, каждый мостик. Знала торговку рыбой госпожу Кэт — толстую женщину с громовым голосом и руками, вечно пахнущими солью и чешуёй, которая всегда подкладывала лишнюю рыбину «для костей». Знала старую булочницу с Восточного рынка, госпожу Имбер, которая пекла хлеб с тмином и делала вид, что ошиблась со сдачей. Знала мальчишек, бегавших за ней с криками «Бескрылая!» — пока она не начала кидаться в них гайками. Знала старого Болта, который научил её всему, что она умела. Знала Корвуса, который стал ей почти братом.

Теперь всё это оставалось внизу. А она поднималась — на Второй ярус, куда Бескрылым без лицензии путь был закрыт. У неё не было лицензии. У неё был только приказ — и шесть слов на дешёвой бумаге.

Подъёмник полз медленно. Мимо проплывали острова Третьего яруса — Ремесленного. Отсюда они казались ласточкиными гнёздами, прилепленными к скалам. Дома из камня и дерева, узкие улочки, дым из кузнечных труб, поднимающийся к небу. На одном из островов Эйра заметила группу детей, играющих на краю пропасти — они носились друг за другом, расправив маленькие крылья. На соседнем острове женщина развешивала бельё на верёвке, протянутой между двумя скалами. Обычная жизнь. Чужая.

Подъёмник дрогнул и остановился на промежуточной станции Третьего яруса. Вошли новые пассажиры — группа ремесленников в рабочих комбинезонах, с ящиками инструментов. Один из них, пожилой мужчина с зелёными крыльями, ворчал на цены: «Медную чешуйку за проезд! Раньше было полчешуйки. Куда катится мир?» Его спутник, молодой парень с серыми крыльями, только пожимал плечами.

Эйра смотрела на монеты, которые ремесленник отсчитывал в ладонь кондуктору. Медные чешуйки — мелкие, тонкие, с дырочкой посередине. Такие же были у неё в кошельке — все её сбережения за последние полгода, восемнадцать чешуек и два серебряных пера. Перья были крупнее, тяжелее, с выгравированным профилем Альциона. Одно такое перо равнялось двадцати чешуйкам и могло оплатить месяц аренды мастерской. Эйра заработала их на сложном заказе — ремонте гравитационного мотора для богатого купца с Третьего яруса.

Она сунула руку в карман, нащупала кошелек. На месте. В Академии деньги, скорее всего, не понадобятся — кадеты на полном обеспечении. Но она всё равно взяла их. Привычка. На Нижних Уровнях без денег не прожить.

Подъёмник снова дрогнул и пополз вверх.

На Втором ярусе их встретила стража. Трое Крылатых в серой форме, с когтями на поясе — короткими изогнутыми клинками, закреплёнными на кожаных наручах. Эйра видела такие раньше только на картинках в старых военных справочниках Болта. В реальности они выглядели куда опаснее — острые, хищные, с желобками для стока крови.

Офицер — высокий мужчина с зелёными крыльями, редкость в небе, магия земли — проверял документы. Зелёные крылья означали связь с земной стихией: их обладатели были физически сильнее, выносливее, но летали хуже. Их часто нанимали в охрану — на земле они были незаменимы, а в воздухе их прикрывали напарники.

— Документы, — произнёс офицер, когда Эйра подошла к воротам.

Она протянула конверт. Он взял его, открыл, прочитал. Перевёл взгляд с печати на Эйру, с Эйры — на печать. Его зелёные крылья дрогнули.

— Кадет Вейн? — переспросил он.

— Да.

— Бескрылая?

— И это тоже.

Он хмыкнул. Поставил штамп в какую-то ведомость. Но конверт не вернул.

— Планер снимите, — сказал он.

— Что?

— Планер. На спине. Снимите. Здесь не разрешено носить летательные приспособления без специального допуска. Для кадетов исключений нет. Получите на складе после заселения.

Эйра замерла. «Стриж» был её единственной защитой. Единственным способом летать. Без него она — просто Бескрылая. Просто мишень.

— У меня приказ о зачислении. Я кадет.

— Кадеты не носят планеры. Они носят крылья. — Офицер смотрел на неё без злобы, но и без сочувствия. — Снимите.

Эйра медленно расстегнула ремни. «Стриж» соскользнул с плеч и оказался в руках стражника. Тот взвесил его, присвистнул.

— Тяжёлый. Сами делали?

— Сама.

— Добротно. — Он передал планер второму стражнику. — На склад. Метка «Вейн». — И наконец вернул Эйре конверт. — Проходите, кадет.

Эйра шагнула за ворота. Без «Стрижа» за спиной было пусто. Непривычно. Словно она оставила часть себя там, у входа. Ветер с Облачного Моря трепал выбившиеся из пучка пряди. Она заправила их за ухо и пошла вперёд.

Академия открылась перед ней внезапно — за поворотом дороги, сразу за старой каменной аркой.

Эйра замерла.

Это был не просто замок. Это был город в городе. Белые башни уходили в небо, соединённые ажурными мостами без единой опоры. Арки без перил парили над пропастью. С высоты центральной башни — Цитадели — в облака срывался водопад. Искусственная река, питаемая магическими источниками, падала в Бездну с высоты не меньше пятисот метров, и капли разбивались о невидимый магический купол, создавая радугу. Даже сейчас, в сумерках, она мерцала — бледная, призрачная, но различимая.

Вокруг — сотни Крылатых. Белые крылья. Золотые. Серебряные. Синие. Зелёные. Мелькали повсюду: в небе, на мостах, на балконах. Они не ходили — они порхали. Опускались на балконы, срывались с арок, перелетали с башни на башню. Каждое движение было лёгким, естественным, как дыхание.

Эйра стояла, задрав голову, и не могла оторвать взгляда. Она видела красивые здания и раньше — с Верхних ярусов присылали заказы на починку дорогих планеров, и она рассматривала выгравированные на них гербы. Но это... Это было другое. Это был целый мир, и он парил над пустотой, как будто гравитация была для него пустым звуком.

— Первый раз на Академический? — спросил кто-то рядом.

Эйра обернулась. Девушка с пушистыми кремовыми крыльями стояла в двух шагах и улыбалась. У неё были светлые, почти белые волосы, заплетённые в две косы, и огромные голубые глаза — такого яркого оттенка, какой бывает только у магов воздушной стихии. Крылья — мягкие, с розоватым отливом у оснований — подрагивали на ветру.

— Что, простите?

— Ты первый раз на Академический ярус? — повторила девушка. — У тебя лицо такое... ну, как у человека, который первый раз видит облака снизу. Или водопад. Или всё сразу.

Эйра невольно усмехнулась.

— Вообще-то я их каждый день вижу. Облака.

— Но не с такой высоты. — Девушка кивнула вверх. — Я Зефир. Можно просто Зефи. Я на третий курс поступаю. Вернее, надеюсь поступить. Экзамены через неделю. А ты?

— Уже поступила. Вроде бы.

— Вроде бы?

— Долго рассказывать.

Зефир не обиделась. Она просто улыбнулась и встала рядом.

— Я с Третьего яруса, — сказала она. — У нас там красиво, но тут... — она обвела рукой башни, мосты, водопад, — тут вообще сказка. Ты знаешь, почему водопад никогда не иссякает?

— Нет.

— Говорят, под Цитаделью есть подземное озеро, которое питается от Облачного Моря. Магия поднимает воду вверх, а потом она падает обратно. Вечный круговорот. Красиво, да?

— Красиво, — согласилась Эйра. — И немного жутко.

— Жутко? Почему?

— Слишком красиво. Как ловушка.

Зефир засмеялась — легко, переливчато.

— Ты забавная. Как тебя зовут?

— Эйра. Эйра Вейн.

Зефир моргнула. Улыбка на секунду замерла.

— Вейн? Как генерал Вейн?

Эйра напряглась. Вот оно. Сейчас начнутся вопросы. Или обвинения. Или косые взгляды. Она слишком хорошо знала этот момент — когда фамилия падает между тобой и собеседником, как камень в воду, и по кругам на воде все понимают, кто ты.

— Как генерал Вейн, — спокойно подтвердила она. — Он был моим отцом.

Пауза.

— Мне жаль, — сказала Зефир.

— Что?

— Что его казнили. Я не верю, что он был предателем. Мой отец служил под его командованием на Восточном фронте. Говорил, лучше генерала не встречал. — Она пожала плечами. — Я не знаю, что там случилось. Но я знаю, что героев часто обвиняют в том, чего они не делали.

Эйра не нашлась, что ответить. Она просто смотрела на эту пушистую, улыбчивую девушку, которая говорила то, чего ей никто не говорил десять лет.

— Спасибо, — наконец выдохнула она.

— За что?

— За то, что не назвала меня дочерью предателя.

— А ты дочь предателя?

— Нет.

— Тогда зачем тебя так называть? — Зефир улыбнулась и подтолкнула её плечом. — Смотри, Цитадель. Нам туда.

Впереди возвышалась центральная башня Академии — огромная, из белого камня, с серебряным шпилем, на котором развевался флаг Небесной Стаи: серебряная птица на синем поле. У входа толпились кадеты — одни взволнованные, другие надменные, третьи деловито-спокойные. Офицеры выкрикивали фамилии. Чиновники с планшетами что-то записывали.

В толпе Эйра заметила фигуру, которая выделялась сразу. Высокий, широкоплечий, с чёрным крылом и стальным протезом вместо второго. Он стоял в стороне от всех — один, но не изгой. Вокруг него было пустое пространство, словно невидимая стена, которую никто не решался пересечь. Шрам наискосок через всё лицо — от правого виска, через переносицу, до левой челюсти. Тёмные глаза смотрели куда-то поверх толпы.

— Ты его знаешь? — спросила Зефир, проследив за её взглядом.

— Нет. А ты?

— Это Кастор Вейл. — Зефир понизила голос. — О нём ходят слухи. Говорят, он последний из Ночных Фениксов. Его клан уничтожили, когда он был ребёнком. Ещё говорят, что он убил свою невесту на Парном Полёте. И спит со всеми подряд, но никого не оставляет до утра.

— Приятный тип, — сухо прокомментировала Эйра.

— Он опасен, — добавила Зефир. — Держись от него подальше.

Эйра кивнула, но продолжала смотреть. Что-то в его позе — в том, как он стоял, один среди сотен, — было странно знакомым. Она не могла понять, что именно. Но это чувство застряло где-то под рёбрами.

Она встряхнула головой и отвернулась.

— Готова? — спросила Зефир.

— К чему?

— К новой жизни.

Эйра поправила пучок, одёрнула куртку и шагнула в тень Цитадели.

Глава 4. Главнокомандующий Альцион

Церемония открытия проходила на Плацу Облаков.

Так называлась огромная площадь на западной оконечности Академического острова — каменный язык, выступающий над Бездной. Ни перил, ни страховочных сетей. Только камень, ветер и три тысячи метров пустоты под ногами.

Плац был заполнен. Сотни кадетов выстроились в шеренги по курсам: первый курс — ближе к краю, где ветер сильнее всего, старшие — дальше, где можно было укрыться за спинами товарищей. Крылья всех цветов и размеров: белые, золотые, синие, зелёные, серебряные, чёрные — подрагивали на ветру, как живое море. Эйра никогда не видела столько Крылатых одновременно. На Нижних Уровнях их было мало — в основном Оперенные, изредка обедневшие аристократы. А здесь... здесь была элита. Цвет Архипелага.

Эйра стояла в первом ряду. Там, где её было видно всем.

— Смотрите, это она? — донеслось откуда-то сзади.

— Бескрылая?

— Да. Дочь предателя.

— И что она здесь забыла?

Эйра не оборачивалась. Она смотрела прямо перед собой, в центр площади, где на возвышении стояли офицеры.

Их было пятеро. Центурион Галеас — высокий, жилистый, со шрамом через пол-лица, проходящим через пустую глазницу. Его единственный глаз, холодно-голубой, смотрел так, словно взвешивал каждого на предмет боевой ценности и находил слишком лёгким. Крылья стального цвета были плотно сложены за спиной. Капитан Веспер — начальница стражи, худая, с острыми чертами лица и крыльями цвета воронёной стали. Её форма была безупречна — ни единой складки. Двое младших офицеров, чьи имена Эйра ещё не запомнила. И в центре — Главнокомандующий Альцион.

Он был выше всех. Шире всех. Его золотые крылья, сейчас сложенные за спиной, достигали пяти метров в размахе — Эйра знала это, потому что каждый ребёнок в Аэросе с детства слышал рассказы о золотых крыльях Альциона, которые сияли так ярко, что освещали поле боя. Сейчас, в сумерках, они действительно светились — мягко, как угли в горне. Каждое перо излучало тепло.

Он был немолод — седина тронула виски, морщины пролегли от носа к уголкам губ, — но возраст не ослабил его. Наоборот: он выглядел как человек, который прошёл через десятки битв и вышел из них сильнее.

Альцион поднял руку. Простой жест — и гул стих мгновенно. Полная тишина. Даже ветер, казалось, замер.

— Кадеты, — произнёс он.

Его голос разносился над площадью без всяких рупоров. Магия воздуха. Эйра почувствовала, как вибрирует воздух вокруг неё, когда он говорил. Это было странное ощущение — словно кто-то касался её кожи невидимыми пальцами.

— Вы стоите на Краю. — Он сделал паузу, обводя строй взглядом. — Сегодня вы сделаете первый шаг к тому, чтобы стать частью Небесной Стаи. Или не сделаете. И тогда Край станет для вас последним, что вы увидите.

Идеальная тишина.

— Небеса не терпят слабости, — продолжил Альцион. — Вы слышали это с детства. Ваши родители слышали это от своих родителей. Ваши деды — от основателей Архипелага. Но мало кто понимает, что это значит на самом деле.

Он медленно прошёлся вдоль строя, и его шаги отдавались в каменных плитах.

— Слабость — это не отсутствие силы. Слабость — это неумение применить то, что у тебя есть. У каждого из вас есть крылья. У каждого — свой дар. Вопрос в том, готовы ли вы довериться себе. Готовы ли вы шагнуть в пустоту и знать, что не упадёте.

Его взгляд скользил по шеренгам. Эйре показалось, что он на секунду задержался на ней. Всего на долю секунды. Но она почувствовала этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, как у ювелира, который рассматривает неогранённый камень.

— Завтра на рассвете, — объявил Альцион, — вы пройдёте Прыжок веры. Первое испытание. Вы прыгнете с Края. Вы взлетите. Кто не взлетит — того не ждут.

По строю пробежал шёпот. Кто-то нервно переступил с ноги на ногу.

— А теперь, — Альцион повысил голос, — я представлю вам ваших командиров. Центурион Галеас — тактика и строевая подготовка. Если вы думаете, что маршировка — это скучно, он докажет вам обратное. Капитан Веспер — дисциплина и порядок. Если вы опоздаете на построение, она докажет вам, что карцер — не самое страшное место в Академии. Магистр Компас — навигация и звёздное дело. Он научит вас летать ночью, в тумане и в грозу. Магистр Вулкания — боевая подготовка. Она научит вас убивать. И, надеюсь, выживать.

Каждый из названных выходил вперёд и коротко кланялся. Галеас — сухо, по-военному. Веспер — холодно, едва заметно. Компас — спокойно, с лёгкой улыбкой. Вулкания — энергично, сжав кулак. Она была невысокой, коренастой женщиной с огненно-рыжими волосами и золотыми крыльями — редкость для женщины, но не уникальность.

— И наконец, — Альцион обернулся, — капитан Арктур, командир элитного отряда «Серебряный Вихрь».

Из-за спин старших офицеров вышел молодой человек.

Эйра услышала, как несколько девушек в строю дружно выдохнули.

Арктур был безупречен. Высокий, стройный, с серебряными крыльями размахом не меньше четырёх с половиной метров. Волосы — светлые, почти белые, собраны в низкий хвост. Лицо — правильные черты, гладкая кожа, голубые глаза. Он двигался с грацией, которая бывает только у тех, кто родился в небе и никогда не ходил по земле. Его форма сидела идеально — серебряные канты на синем сукне, эмблема «Серебряного Вихря» на груди: стилизованное крыло, пронзающее облако.

— Кадеты, — произнёс он, и его голос был мягким, но звучным. — Для меня честь служить с вами. Те, кто пройдут испытания, станут частью моей стаи. А я своих не бросаю.

Он улыбнулся — открыто, тепло — и вернулся в строй офицеров.

Зефир, стоявшая в соседней шеренге, поймала взгляд Эйры и одними губами произнесла: «Красавчик». Эйра не ответила. Что-то в Арктуре настораживало её. Она сама не понимала, что именно. Может, то, что он был слишком идеален. Может, то, что его улыбка не доходила до глаз. А может, она просто привыкла не доверять людям, которые говорят правильные слова.

— Строй разойдись! — скомандовал Галеас. — Завтра на рассвете — Прыжок веры. Будьте готовы. И помните: Небеса не терпят слабости.

Строй рассыпался. Кадеты расходились, переговариваясь, смеясь, хлопая друг друга по плечам. Эйра осталась стоять на месте, глядя на удаляющуюся фигуру Главнокомандующего.

— Ты в порядке? — спросила Зефир, подходя ближе.

— Да. Просто думаю.

— О чём?

— О том, почему он на меня так смотрел.

— Альцион? — Зефир нахмурилась. — Он на всех смотрит. Он Главнокомандующий.

— Нет. — Эйра покачала головой. — Он смотрел на меня иначе. Как будто ждал чего-то.

Зефир пожала плечами.

— Может, ждал. Ты дочь генерала Вейна. Может, он знал твоего отца.

Эйра задумалась. Знал ли Альцион её отца? Конечно, знал. Все знали генерала Кассиана Вейна, героя Восточного фронта. Альцион наверняка присутствовал на том суде. Может быть, даже голосовал за казнь.

— Идём, — сказала Зефир, беря её под руку. — Завтра тяжёлый день. Нужно выспаться.

Эйра позволила увести себя с площади. Но, уходя, она бросила последний взгляд на офицерское возвышение. Арктур всё ещё стоял там, беседуя с кем-то из старших. И на секунду — всего на одну короткую секунду — их взгляды встретились.

Он улыбнулся.

Эйра отвернулась и пошла быстрее.

Глава 5. Прыжок веры

Рассвет застал их на Краю.

Тот самый выступ, который Эйра видела с площади вчера, теперь был заполнен кадетами первого курса. Их выстроили в одну шеренгу вдоль края пропасти. Ветер здесь был сильнее — он рвал одежду, волосы, выбивал слезы из глаз. Внизу, в трёх тысячах метров, клубилось Облачное Море — серое, густое, непроглядное.

Галеас стоял перед строем. Его стальные крылья были плотно сложены. Он не выглядел взволнованным — но Эйра уже поняла, что он вообще никогда не выглядит взволнованным.

— Прыжок веры, — произнёс он без предисловий. — Самое простое и самое сложное испытание. Вы прыгаете. Вы взлетаете. Никаких правил. Никаких поблажек. Страховочных сетей здесь нет — не надейтесь. Кто не взлетит — того не ждут. Вопросы есть? Вопросов нет.

Он махнул рукой.

— Первый!

Первый кадет — молодой Оперенный с синими крыльями — шагнул к краю. Замер на секунду. Прыгнул. Его крылья раскрылись мгновенно, поймали воздух, и он взмыл вверх, к одобрительному гулу товарищей.

— Второй!

Девушка с зелёными крыльями. Прыжок. Взлёт.

— Третий!

Белые крылья вспыхнули в утреннем свете.

Эйра стояла в конце шеренги. Она смотрела, как один за другим кадеты прыгают и взлетают, и с каждым успешным прыжком её сердце билось быстрее. «Стриж» остался на складе. Она была безоружна.

— Десятый! Одиннадцатый! Двенадцатый!

Очередь приближалась. Эйра видела, как прыгнула Зефир — её пушистые крылья раскрылись с лёгким хлопком, и она взмыла вверх с радостным криком. Видела, как Корвус (которого тоже зачислили — чудом, по квоте для механиков) прыгнул и заскользил вниз, не в силах подняться, и его пришлось ловить страховочной сетью, которую выставили специально для него.

— Двадцатый!

До Эйры оставалось три человека.

— Двадцать первый!

Два.

— Двадцать второй!

Один.

— Кадет Вейн!

Эйра шагнула вперёд. Край был ближе, чем ей казалось. Ещё шаг — и пустота. Ветер выл. Облачное Море колыхалось.

— Смотрите, Бескрылая! — крикнул кто-то.

— Она без планера! — подхватил другой.

— Она разобьётся!

Смех. Шепотки. Эйра слышала их, но не слушала. Она смотрела вниз и думала об отце. О том, как он стоял на таком же Краю много лет назад — молодой кадет, ещё не генерал, ещё не герой, ещё не предатель. И прыгнул.

— Кадет Вейн, — раздался голос Галеаса. — У вас нет крыльев. У вас нет планера. Что вы собираетесь делать?

Эйра обернулась. Лицо центуриона было непроницаемым.

— Я собираюсь прыгнуть, сэр.

— И как вы планируете выжить?

— Я не планирую, сэр. Я верю.

Галеас поднял бровь. По строю пробежал удивлённый гул.

— Во что?

Эйра помедлила. Она думала о матери. О шести словах. О дневнике. О чертежах. О «Стриже». Обо всём, что привело её сюда.

— В то, что моя мать была права. И что я не упаду.

Она повернулась к пропасти. Сделала шаг.

И прыгнула.

Ветер рванул её вниз. Свободное падение — три тысячи метров пустоты. Сердце колотилось. Кровь стучала в ушах. Она падала, и падала, и падала...

И тут она почувствовала это.

Жар между лопатками. Тот самый, о котором рассказывал отец. Слабый, едва заметный, как тлеющий уголёк. Завязи — две тёплые отметины на спине, которые никогда не работали, — вдруг запульсировали.

Эйра закричала.

Не от страха — от напряжения. Её тело выгнулось дугой. Она зажмурилась, сосредоточилась, приказала себе взлететь...

И ничего не произошло.

Завязи запульсировали и погасли. Крылья не раскрылись.

Она падала.

В последний момент, когда скалы уже приближались, она выбросила руки вперёд — инстинктивно, отчаянно — и закричала снова.

И гравитация отозвалась.

Это было не похоже на полёт. Это было похоже на рывок. Какая-то сила подхватила её, дёрнула вверх и швырнула обратно к Краю. Эйра перелетела через перила — которых не было, — прокатилась по камню и замерла.

Тишина.

Она лежала на спине, глядя в небо. Сердце колотилось так, что его, наверное, было слышно на соседнем острове. Руки дрожали — как всегда, только теперь дрожь была не слабостью. Она была отголоском силы.

Эйра медленно села.

Сотни глаз смотрели на неё. Кто с изумлением, кто с ужасом, кто с азартным любопытством.

Альцион, стоявший на возвышении, удовлетворённо кивнул.

— Зачислена, — произнёс он. — С позорным статусом «Технарь». Следующий.

Эйра выдохнула. Руки всё ещё дрожали. Но она прошла.

Она поднялась и, пошатываясь, пошла к строю. Проходя мимо Кастора, она на секунду встретилась с ним взглядом. Он не смеялся. Не ухмылялся. Он смотрел на неё — пристально, оценивающе.

И промолчал.

Глава 6. Первое унижение

Горн протрубил затемно.

Эйра проснулась мгновенно — привычка, въевшаяся за десять лет работы в мастерской, где заказчики могли прийти в любое время. Она села на койке, потянулась затёкшими мышцами и машинально нащупала шпильку на тумбочке. Пучок растрепался за ночь — мышиные волосы торчали во все стороны, жёсткие и непослушные. Она закрутила их в тугой узел, заколола и огляделась.

Спальня для новобранцев-девушек представляла собой длинную комнату с каменными стенами и рядом высоких окон, выходящих на восток. Сейчас, в предрассветных сумерках, за ними клубился туман — густой, почти осязаемый, подсвеченный бледным светом Синод. Вдоль стен стояли двадцать коек — простых, деревянных, с тонкими матрасами, набитыми сушёным мхом. Над каждой — крюк для крыльев (пустой у Эйры) и полка для личных вещей. На полу — серые каменные плиты, холодные даже летом.

В комнате было зябко. Отопления в общежитии не предусматривалось — Крылатые не мёрзли, их магия согревала изнутри. Бескрылые мёрзли всегда. Эйра натянула форменную куртку и только потом спустила ноги с койки.

Вокруг уже суетились другие девушки. Кто-то застёгивал форму — синюю с серебром, с обязательными разрезами на спине. Кто-то расчёсывал волосы перед мутным зеркалом — длинным, в полный рост, с трещиной в левом углу. Кто-то торопливо перешёптывался:

— Говорят, сегодня Галеас будет нас гонять до потери пульса.

— Он всегда гоняет. Он же ветеран Восточного фронта. Там, говорят, он один удержал мост против двадцати мятежников.

— Ветераны — они либо лучшие, либо садисты.

— А Галеас — и то, и другое.

Эйра натянула сапоги — высокие, на шнуровке, с reinforced носками. Форма сидела отвратительно. Она подошла к зеркалу, протиснувшись между двумя Оперенными девушками, которые обсуждали вчерашнюю церемонию.

Из мутного стекла на неё смотрела худая девушка с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Мышиные волосы уже начинали выбиваться из пучка. Она раздражённо заправила прядь за ухо. Куртка висела мешком. Разрезы на спине зияли пустотой — они были рассчитаны на крылья, а у неё их не было. Она дёрнула ткань на плечах, пытаясь убрать лишние складки. Бесполезно.

— Не натягивай, — сказала Зефир, возникая рядом с кружкой горячего чая. Она уже была полностью готова: форма сидела идеально, пушистые крылья аккуратно сложены, волосы заплетены в две косы. — У меня тоже сначала не получалось привыкнуть к форме. Но через неделю она садится по фигуре. Ткань магическая — она подстраивается под тело.

— У тебя есть фигура, под которую подстраиваться, — буркнула Эйра. — А у меня — пустые разрезы и хронический недосып.

— Не пустые. Просто ещё не заполненные. — Зефир улыбнулась и поправила воротник на её куртке. — И недосып — это временно. Первые две недели никто не спит. Потом привыкаешь. Держи чай.

Эйра взяла кружку. Чай был горячий, сладкий — Зефир, видимо, добавила сахар из своих запасов. Сахар на Нижних Уровнях был роскошью. Здесь, на Втором ярусе, он, видимо, был обычным делом.

— Спасибо, — сказала Эйра.

— Не за что. Идём на построение. Галеас не любит опозданий.

Плац Облаков встретил их ледяным ветром. Солнце ещё не взошло, и небо на востоке только начинало сереть. Сотни кадетов выстроились в шеренги по курсам. Эйра стояла в первом ряду, и ветер трепал выбившиеся из пучка пряди. Она снова заправила их за ухо — привычный, раздражённый жест.

Центурион Галеас вышел перед строем. Он был высок, жилист, с военной выправкой, которая въелась в него, казалось, на костном уровне. Его лицо пересекал шрам — от виска до челюсти, проходя через пустую глазницу. Второй глаз, холодно-голубой, смотрел так, словно взвешивал каждого на предмет боевой ценности и находил слишком лёгким. Крылья — стального цвета, с жёсткими краями — были плотно сложены за спиной.

— Доброе утро, кадеты, — произнёс он. Его голос разносился над плацем без всяких рупоров. — Сегодня мы начинаем строевую подготовку. Кто-то из вас думает, что это скучно. Кто-то думает, что это бесполезно. Вы все ошибаетесь.

Он прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину. Его шаги отдавались в каменных плитах — чёткими, размеренными ударами.

— Строевая подготовка — это основа дисциплины. Дисциплина — это основа армии. Армия — это то, что защищает Архипелаг от врагов. Вам понятно?

— Да, сэр! — рявкнул строй.

— Отлично. Тогда начнём. Маршировка на месте. Начали! Левой! Левой! Левой-правой-левой!

Эйра старалась. Честное слово, старалась. Но она никогда не маршировала. На Нижних Уровнях не было строевой подготовки — там вообще не было ничего, кроме работы с утра до ночи и молитвы о том, чтобы твой остров не треснул. Она отдавила себе пятку на первом же шаге, сбилась с ритма на втором и к третьему уже поняла, что безнадёжно отстаёт.

— Кадет Вейн! — рявкнул Галеас. — Вы что, никогда не ходили строем?!

— Нет, сэр! — честно ответила она.

— Отлично. Будете учиться. Ещё раз! Левой! Левой!

Эйра шагнула. И споткнулась. Нога подвернулась на неровной плите, и она рухнула на камень. Планер, который ей выдали со склада — старая учебная модель, тяжёлая и неудобная, — громыхнул за спиной.

Тишина.

А потом — смех.

— Генеральская дочка даже ходить не умеет, — раздался ленивый голос. — А воевать, значит, собралась?

Кастор Вейл стоял в соседней шеренге, скрестив руки на груди. Его чёрное крыло было сложено, стальной протез тускло блестел в утреннем свете. Шрам через всё лицо. И усмешка — та самая, которую Эйра уже видела вчера на площади.

Хохот прокатился по строю. Кто-то присвистнул. Кто-то крикнул: «Вейл, ты её уже второй раз роняешь!»

Эйра поднялась. Щёки горели. Колено саднило. Она вытянулась в струнку, глядя прямо перед собой. Она не смотрела на Кастора — смотрела на Галеаса.

— Тишина! — рявкнул центурион.

Смех оборвался не сразу. Ещё пара секунд — и тишина.

Галеас подошёл к Эйре. Остановился напротив.

— Кадет Вейн. Почему вы упали?

— Споткнулась, сэр.

— Я вижу, что споткнулись. Я спрашиваю: ПОЧЕМУ.

Эйра молчала. Что тут скажешь? «Я не умею ходить строем, потому что всю жизнь ходила по тросам над пропастью и там было не до маршировки»? «Я не умею маршировать, потому что меня никто не учил»?

— Десять кругов по плацу после занятий, — произнёс Галеас. — Может, научитесь ставить ноги.

— Есть, сэр.

Он развернулся и пошёл дальше. Эйра продолжала стоять навытяжку. Краем глаза она видела, как Кастор всё ещё смотрит на неё. Усмешка исчезла с его лица. Теперь он выглядел... задумчивым. Словно что-то в ней его заинтересовало.

Эйра не знала, что именно. Но ей это не нравилось.

Глава 7. Урок истории

После строевой подготовки, когда мышцы ещё ныли от бесконечных отжиманий на краю плаца, а колени дрожали после десяти штрафных кругов, первый курс отправили в учебный корпус.

Учебный корпус находился в восточном крыле Цитадели — длинное трёхэтажное здание из белого камня, примыкавшее к главной башне. Его построили сто пятьдесят лет назад, при третьем Главнокомандующем, и с тех пор он почти не изменился. Широкие коридоры с высокими сводами освещались магическими кристаллами в бронзовых оправах — каждый кристалл стоил больше, чем Эйра зарабатывала за год. Стены были увешаны старыми картами Архипелага (некоторые — ручной работы, на коже, с выцветшими чернилами), портретами знаменитых военачальников в тяжёлых золочёных рамах и стендами с образцами оружия разных эпох. Под потолком висели знамёна двенадцати великих домов — Дом Астралис (серебряная звезда на чёрном поле), Дом Вэлор (золотой сокол на синем), Дом Навигаторов (скрещённые крылья), Дом Инженеров (молот и шестерня) и другие, чьи названия Эйра ещё не запомнила. Знамёна были старыми, выцветшими, но всё ещё величественными — ткань, которая помнила времена основания Архипелага.

По коридорам сновали кадеты — старшие курсы, которые уже привыкли к этому месту и передвигались легко, почти лениво. Они скользили взглядами по новичкам с тем особым выражением превосходства, которое бывает только у тех, кто прошёл через ад и выжил. Одна старшекурсница с серебристыми крыльями — Селена, как позже узнала Эйра, — прошла мимо, даже не взглянув на неё. Её лицо было безупречным, как фарфоровая маска.

Аудитория для первого курса находилась на втором этаже — просторный зал с рядами деревянных скамей, расположенных амфитеатром. Скамьи были старые, отполированные сотнями тел за десятилетия, с вырезанными на спинках именами и неприличными рисунками. Парт не было — кадеты писали на дощечках, которые носили с собой. За кафедрой у дальней стены висела огромная карта Архипелага — от Сияющего Предела наверху до Отбросов в самом низу, с отметками всех крупных островов, торговых путей, запретных зон и мест сражений. Карта была магической: границы островов слегка мерцали, показывая их дрейф, а красные точки отмечали зоны турбулентности.

Над картой висел герб Небесной Стаи — серебряная птица на синем поле, с распростёртыми крыльями и тремя звёздами над головой. Под гербом была выгравирована надпись на Древнем Наречии: «Небеса не терпят слабости». Эйра прочитала её без труда — мать научила.

Кадеты расселись. Эйра оказалась между Зефир и Корвусом. Слева от неё Зефир тут же достала из сумки яблоко и принялась грызть, не обращая внимания на косые взгляды. Справа Корвус раскладывал на коленях какие-то шестерёнки — он всегда что-то чинил, даже на лекциях. Плеяда сидела на ряд выше, прямая как струна, и её полупрозрачные крылья мерцали в свете кристаллов. Рядом с ней пристроился Криль — он достал свою грифельную доску и приготовился записывать. Мирт, как всегда, занял место в углу, у окна, и его серые глаза были устремлены куда-то вдаль.

В аудитории стоял гул — кадеты переговаривались, смеялись, обсуждали утреннюю маршировку и вчерашний Прыжок веры.

— Ты видела лицо Ориона, когда она взлетела? — донеслось откуда-то сзади.

— Он чуть не подавился. Сын Главнокомандующего, а Бескрылая его обставила.

— Не обставила. Просто выжила.

— Для Бескрылой выжить — это уже победа.

Эйра не оборачивалась. Она знала, что говорят о ней. И её это не волновало. Почти.

Дверь открылась, и в аудиторию вошёл Магистр Компас.

Он был немолод — лет пятидесяти, с седыми висками и добрыми морщинами вокруг глаз. Его лицо было обветренным, как у всех, кто много летал, а на левой щеке виднелся старый шрам — не боевой, а такой, какой бывает от неудачного падения в юности. Крылья у него были тёмно-синими, почти чёрными, цвета глубокого неба перед рассветом. Они были большими — размахом не меньше четырёх метров, — но сейчас плотно сложены за спиной.

Одет он был в тёмно-синюю мантию преподавателя, с серебряной звездой на груди — знаком его звания. В руках он держал старую книгу в кожаном переплёте, а под мышкой — свиток с картами.

В отличие от Галеаса, Компас улыбался. Это была спокойная, немного усталая улыбка человека, который видел многое и давно перестал злиться на мир.

— Доброе утро, кадеты, — произнёс он, подходя к кафедре. — Меня зовут Магистр Компас. Я преподаю навигацию, звёздное дело и историю Архипелага. Последнюю многие из вас считают скучной. Я постараюсь доказать обратное.

Он положил книгу на кафедру, раскрыл её — страницы были старыми, пожелтевшими, с рукописными пометками на полях.

— Кто из вас знает, с чего началась история Архипелага?

Тишина. Несколько рук поднялось — в основном аристократы с передних рядов. Компас указал на одного из них — светловолосого юношу с белыми крыльями, сидевшего прямо перед кафедрой.

— Кадет?

— Лоренс, сэр. Дом Навигаторов. — Юноша встал. — Великий Разлом. Пятьсот лет назад. Суша раскололась, часть ушла под Облака, часть поднялась в небо. Первые Крылатые основали Архипелаг.

— Верно, — кивнул Компас. — Официальная версия. Садитесь.

Лоренс сел, явно довольный собой. Компас обвёл аудиторию взглядом.

— А теперь я расскажу вам то, чего нет в учебниках.

По аудитории пробежал заинтересованный гул. Даже Корвус оторвался от своих шестерёнок и поднял голову. Плеяда чуть подалась вперёд.

— До Разлома, — начал Компас, — люди жили на Тверди. Так называлась земля — сплошная, огромная, с океанами и континентами. Люди не летали. У них не было крыльев. Они ходили пешком, строили города, возделывали поля, разводили скот. Магии не было — или почти не было. Но потом они нашли Небесный Якорь.

Он сделал паузу, давая слушателям осмыслить.

— Якорь — это артефакт, — продолжил он. — Мы не знаем, кто его создал. Возможно, боги. Возможно, сама земля. Возможно, древняя цивилизация, исчезнувшая задолго до нас. Но он обладал способностью поднимать материю в воздух — огромные массы камня и почвы. Первые Крылатые научились использовать эту силу. Они подняли свои земли в небо и стали жить там.

Он развернул свиток — старую карту, нарисованную на коже. На ней был изображён континент — огромный, цельный, окружённый водой. Эйра никогда не видела такой карты.

— Так выглядела Твердь, — сказал Компас. — До Разлома.

— А что случилось потом? — спросил кто-то из кадетов.

— Война. — Компас свернул свиток. — Каждый хотел получить Якорь. Короли, кланы, маги — все боролись за него. И кто-то — мы не знаем, кто именно, — перегрузил Якорь. Произошёл Великий Разлом. Часть суши взлетела в небо и стала Архипелагом. Часть рухнула вниз, под Облака. Там остались те, кто не умел летать.

В аудитории стало тихо.

— И что с ними стало? — спросила Зефир.

Компас посмотрел на неё.

— Этого мы не знаем, кадет. Официальная позиция Стаи гласит, что под Облаками ничего нет. Что все, кто остался внизу, погибли при Разломе. Но... — он сделал паузу, — есть легенды. Легенды о Тверди. О земле, которая существует до сих пор. О людях, которые выжили и построили новый мир под облаками.

— Это правда? — вырвалось у Эйры.

Компас перевёл взгляд на неё. Долгий, внимательный.

— Этого я не могу вам сказать, кадет Вейн. Потому что, согласно Закону о Тверди, принятому двести лет назад, любое упоминание Тверди как реального места является государственной изменой и карается удалением языка. Или казнью.

Тишина в аудитории стала абсолютной. Даже дыхание, казалось, стихло.

— Поэтому, — продолжил Компас мягче, — я расскажу вам официальную версию. А легенды... легенды вы услышите от тех, кто не боится их рассказывать.

Он закрыл книгу.

— Но запомните одно, — добавил он. — Страх падения держит нас в небе. А вера в то, что внизу ничего нет, делает страх терпимым. Если когда-нибудь эта вера пошатнётся... — он не закончил. — На сегодня всё. Завтра — навигация по звёздам. Принести астрономические таблицы.

Кадеты начали подниматься. Эйра осталась сидеть. Слова Компаса крутились в голове. «Страх падения держит нас в небе». «Вера в то, что внизу ничего нет, делает страх терпимым». Она думала о матери. О дневнике. О карте, которую ещё не нашла — но которая, как она теперь знала, существует.

— Вейн, — окликнул её Компас.

Она подняла голову. Магистр стоял у кафедры, глядя на неё.

— Задержитесь на минуту.

Кадеты выходили из аудитории. Корвус бросил на неё вопросительный взгляд, но она кивнула: «Иди». Зефир сжала её плечо и вышла. Плеяда задержалась на секунду, но тоже ушла. Криль вышел последним, закрыв за собой дверь.

Эйра и Компас остались вдвоём.

— Я знал вашу мать, — сказал он негромко.

Сердце Эйры пропустило удар.

— Вы... знали?

— Лорна Вейн была моей ученицей. — Компас смотрел на неё. — Она была лучшей. Самый острый ум, который я видел за сорок лет преподавания. Она задавала те же вопросы, что и вы. Искала те же ответы. — Он помолчал. — Я не знаю, жива ли она. Но если вы хотите найти ответы — ищите в Архиве. Третий ярус, секция «Ограниченный доступ». Там есть документы, которые не вошли в учебники.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что я устал бояться, — сказал Компас. — И потому что ваша мать заслужила, чтобы кто-то продолжил её дело.

Он развернулся и вышел из аудитории. Эйра осталась стоять, глядя на закрытую дверь.

Глава 8. Столовая

Столовая Академии помещалась на нижнем уровне главной башни — огромный зал с каменными сводами и узкими окнами, выходящими на Облачное Море. Зал был построен, чтобы вмещать до трёхсот человек одновременно: длинные деревянные столы, тяжёлые дубовые скамьи, высокие своды, усиленные магическими балками. Окна — высокие, стрельчатые, с цветными витражами, изображавшими сцены из истории Архипелага: Первое Парение, основание Академии, битву при Восточном Фронте. В солнечные дни витражи бросали на пол разноцветные блики. Сегодня солнца не было.

Утро началось с дождя, и за окнами клубился туман — густой, почти осязаемый, подсвеченный бледным светом Аэры. В зале пахло кашей, подгоревшим маслом, мокрым камнем и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым запахом магических консервантов, которыми обрабатывали еду, чтобы она не портилась в долгих полётах.

Эйра вошла и встала в очередь. Она была одной из первых — после утреннего построения и десяти штрафных кругов по плацу (наказание Галеаса за опоздание) ей хотелось только одного: сесть, съесть что-нибудь горячее и ни о чём не думать хотя бы десять минут.

Очередь двигалась медленно. Перед Эйрой стояли трое Оперенных с синими крыльями — они обсуждали вчерашний Прыжок веры и то и дело оглядывались на неё. Она делала вид, что не замечает.

Раздача еды происходила у длинного прилавка, за которым стояли Бескрылые слуги в серых фартуках. Слуги были единственными Бескрылыми в Академии, кроме неё — и они не были кадетами. Они были обслугой. Эйра встречалась с ними взглядами каждое утро, и каждый раз чувствовала странную смесь родства и отчуждения. Они были такими же, как она, но они сдались. Приняли свою роль. Она — нет.

На прилавке стояли большие металлические котлы с кашей, корзины с хлебом, кувшины с водой и молоком, тарелки с сыром и сушёным мясом. Порции были стандартными — кадет не мог попросить добавки, — но достаточными, чтобы поддерживать силы.

Эйра взяла миску овсянки — густой, с комками, сдобренной каплей масла и щепоткой соли, — ломоть чёрствого хлеба (сегодняшний, видимо, ещё не испекли), кружку воды и кусок сыра. Сыр был солёный, с голубыми прожилками плесени — такой делали на Четвёртом ярусе, в сыроварнях у Восточного моста, где работала семья Корвуса до того, как разорилась. Эйра знала этот вкус с детства. Он напоминал ей о доме — не о том доме, где она жила сейчас, а о том, где она была маленькой и где мама ещё была рядом.

Она пошла к дальнему столу, который они негласно оккупировали с первого дня. Там уже сидели Корвус, Криль и Плеяда.

— Доброе утро, командир, — сказал Корвус, пододвигая ей свободный табурет. Его рыжие волосы торчали во все стороны, на щеке красовалось масляное пятно — он, видимо, уже успел заглянуть в мастерскую перед завтраком. — Как самочувствие?

— Отвратительно.

— Это нормально. После десяти кругов всегда отвратительно. Я в прошлом году после такого неделю хромал. — Он откусил хлеб. — Галеас — садист.

— Галеас — ветеран, — поправила Плеяда, не отрываясь от книги. — Он не садист. Он просто считает, что дисциплина спасает жизни.

— И поэтому он заставляет нас отжиматься на краю пропасти?

— Да. Чтобы ты привык не бояться края.

Корвус фыркнул, но спорить не стал.

Эйра села и принялась за кашу. Криль молча подвинул к ней кусок хлеба со своего подноса — он всегда так делал, каждое утро, и она перестала спорить после третьего раза. В ответ она подвинула ему половину своего сыра. Это был их безмолвный ритуал.

Плеяда сидела с краю, отодвинув тарелку, и читала книгу в потёртом кожаном переплёте. Её завтрак — нетронутая каша и кружка воды — остывал на столе.

— Что читаешь? — спросила Эйра.

— «Трактат о стихийных взаимодействиях», — ответила Плеяда, не поднимая глаз. — Здесь есть глава о конфликте воздушной и земной магии. Я пытаюсь понять, почему мои крылья нестабильны. Возможно, во мне есть немного земной магии — от матери, — и она конфликтует с воздушной.

— Помогает?

— Нет. Но я хотя бы чувствую, что делаю что-то полезное.

— Ты всегда делаешь что-то полезное, — сказала Эйра. — Даже когда читаешь.

Плеяда наконец подняла глаза. В них мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли благодарность. Она не привыкла к комплиментам.

За соседними столами гудела толпа. Кадеты обсуждали утренние события:

— ...ты видел, как она взлетела? Без крыльев! Говорят, это гравитационная магия...

— ...да ну, чушь. Бескрылые не могут колдовать. У них нет магического резерва...

— ...а я говорю, Альцион знает. Он на неё так смотрел на церемонии. Как будто ждал...

— ...дочь предателя. Что с неё взять. Отец был изменником, и она такая же...

Эйра не реагировала. Она привыкла. Слова стирались, как старые монеты, которые слишком долго держали в руках. «Дочь предателя», «Бескрылая», «Технарь» — они не имели значения. Имело значение только то, что она собиралась делать дальше.

— Не обращай внимания, — тихо сказала Зефир, которая только что подошла с подносом. Она села рядом с Эйрой. Её пушистые крылья были слегка влажными от дождя.

— Я не обращаю.

— Врёшь. — Зефир улыбнулась. — Но это нормально. Я бы тоже обращала.

— Ты вообще не умеешь врать, Зефи, — заметил Корвус. — У тебя всё на лице написано.

— И хорошо. Зачем мне врать? Я — пушистая. Мне можно.

Эйра невольно усмехнулась. С Зефир было легко. С ней не нужно было притворяться.

Она доела кашу, допила воду и встала, чтобы отнести поднос. И тут кто-то задел её плечом.

Не случайно. Сильно. С расчётом.

Поднос вылетел из рук. Миска грохнулась на пол — не разбилась, но остатки каши разлетелись серой кляксой по каменным плитам. Кружка покатилась под стол, звеня, и остановилась у ноги какого-то кадета. Сыр упал в лужу воды.

Эйра подняла глаза.

Кастор Вейл стоял перед ней.

Он был выше на голову. Его чёрное крыло было сложено, но всё равно занимало много места. Стальной протез тускло блестел. Шрам через всё лицо — от виска, через переносицу, до челюсти — в свете масляных ламп казался грубее, чем обычно. Тёмно-серые глаза смотрели с ленивым презрением. На его собственном подносе всё было в порядке: каша, хлеб, сыр, кружка воды. Ни капли не пролито.

— Смотри, куда идёшь, Технарь, — сказал он.

Громко. Так, чтобы слышали все за ближайшими столами.

По залу прокатился смех. Кто-то присвистнул. Кто-то крикнул: «Вейл, ты её уже который раз роняешь!» Кто-то добавил: «Может, ей табличку повесить? Осторожно, Бескрылая!»

Эйра смотрела на него. Секунду. Две. Три.

Она могла ответить. Могла закричать. Могла ударить — у неё были сильные руки механика, и она знала, куда бить, чтобы было больно. Но она знала: именно этого он и ждёт. Он питается реакцией. Если она ответит — он победил.

Она опустилась на корточки и начала собирать осколки.

— Эйра! — к ней бросилась Зефир. — Ты цела? Я всё видела! Это он специально!

— Я знаю, — сказала Эйра, подбирая последний осколок миски.

Корвус, Плеяда и Криль уже поднялись со своих мест и шли к ней. Корвус подхватил уцелевшую кружку. Криль молча собирал хлеб и сыр — его лицо было спокойным, но движения выдавали сдерживаемый гнев. Плеяда стояла чуть в стороне, и её лицо было бледнее обычного. Она смотрела вслед Кастору с выражением ледяного презрения.

Кастор постоял ещё секунду, словно ждал ответа. Потом развернулся и пошёл к своему столу — туда, где сидели старшие кадеты и где никто не смел занимать место рядом с ним.

— Ты правильно сделала, — сказала Плеяда негромко, когда он отошёл достаточно далеко. — Он этого и добивается — реакции. Он питается вниманием. Как все люди, которые ненавидят себя.

— Это унизительно, — тихо сказала Эйра, поднимаясь.

— Да. Но ты выиграла.

— Что?

— Ты не ответила. Он ждал крика, а получил тишину. — Плеяда посмотрела на неё долгим взглядом, и в её глазах было что-то похожее на уважение. — Иногда тишина — это самое громкое оружие. Моя мать говорила мне это. Она была права.

Криль протянул Эйре записку. Она развернула:

«Ты сильнее. Он знает это. Поэтому бесится. Ты — угроза, а он не привык к угрозам».

Эйра прочитала. Скомкала записку. Сунула в карман.

— Спасибо, — сказала она. — Всем.

Она села обратно на своё место. Есть больше не хотелось, но она заставила себя взять кусок хлеба у Корвуса и съесть его. Силы понадобятся. Впереди был долгий день.

За другим столом, в дальнем конце зала, Кастор Вейл сидел один. Он не смотрел в её сторону. Но Эйра заметила: его спина была слишком прямой. Плечи — слишком напряжёнными. И он не притронулся к еде. Его поднос стоял нетронутым, каша остывала, хлеб лежал несъеденным. Он просто сидел и смотрел в стену.

Она не знала, что это значит. Злость? Стыд? Что-то другое?

Но она запомнила.

И ещё она заметила другое. Когда она подбирала осколки, на неё смотрели. Не только с насмешкой — с интересом. Кто-то из Оперенных, сидевших за соседним столом, кивнул ей, когда она проходила мимо. Кто-то из аристократов отвернулся, сделав вид, что не заметил. А один из старших кадетов — высокий, с золотыми крыльями, Орион, — смотрел на неё с откровенной враждебностью.

Столовая жила своей жизнью. И Эйра была частью этой жизни — нравилось ей это или нет.

Глава 9. Отряд отверженных

К концу второй недели их разбили на отряды.

Это произошло в Зале Построений — длинном помещении с каменными сводами и огромными картами Архипелага на стенах. Зал находился в западном крыле Цитадели и использовался только для официальных церемоний: распределения, присяги, оглашения приказов. Стены здесь были украшены не портретами, а боевыми знамёнами — настоящими, пробитыми в сражениях, с обгоревшими краями и пятнами крови. Под каждым знаменем висела табличка с названием битвы и именами погибших. Эйра читала их, пока ждала своей очереди: «Битва при Восточном Фронте», «Осада Грозовых Пиков», «Кампания Чистого Неба». Последняя была той самой, в которой уничтожили клан Кастора.

В центре зала висела магическая доска — огромный прямоугольник из тёмного обсидиана, на котором высвечивались списки имён. Буквы появлялись сами собой, начертанные невидимой рукой, и исчезали, когда офицер проводил по ним ладонью. Кадеты первого курса стояли вдоль стен, ожидая своей участи. Многие нервничали. Распределение в отряд определяло всё: с кем ты будешь тренироваться, с кем проходить испытания, кто будет прикрывать тебе спину. В элитные отряды попадали лучшие. В резерв — все остальные.

Галеас стоял у доски. Его стальные крылья были плотно сложены. Единственный глаз обводил строй.

— Кадеты, — произнёс он. — Сегодня вы будете распределены в отряды. Отряд — это ваша боевая единица на всё время обучения. Вы будете тренироваться вместе, сражаться вместе, проходить испытания вместе. Отряд важнее курса. Отряд важнее друзей. Отряд — это ваша стая.

Он сделал паузу.

— Первыми формируются элитные отряды.

И начал зачитывать имена.

«Серебряный Вихрь» — отряд Арктура — получил лучших. Белые и серебряные крылья, отличников строевой подготовки, наследников аристократических родов. Арктур стоял впереди своего отряда, и его серебряные крылья сияли в свете магических кристаллов. На его лице была лёгкая улыбка — спокойная, уверенная.

— Смотрите, — шепнула Зефир, стоявшая рядом с Эйрой. — Он даже улыбается красиво. Как на портрете.

— Портреты не бьют по лицу, — тихо ответила Эйра.

Зефир подавилась смешком.

«Золотая Гвардия» Ориона получила почти то же самое, но с упором на боевую магию. Орион выглядел довольным — его отряд был самым мощным в наступательном плане. Золотые и янтарные крылья, наследники военных династий, лучшие дуэлянты курса.

А потом начали зачитывать списки «резерва». Те, кто не попал в элиту.

— Корвус.

Он вздохнул, переглянулся с Эйрой и пошёл к своему месту в строю. Его маленькие серые крылья подрагивали.

— Плеяда Астралис.

Она выпрямилась, как от удара. Её полупрозрачные крылья дрогнули. Для дочери Дома Астралис попасть в резерв было публичным унижением. Но она пошла — с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой.

— Криль.

Он молча кивнул и занял место в строю.

— Зефир.

Та улыбнулась — немного нервно — и встала рядом с Плеядой.

— Мирт.

Тихий, незаметный Мирт скользнул к строю, как тень.

— Вейн.

Эйра шагнула вперёд. По залу пробежал шепоток.

— Бескрылая в резерве? Сюрприз.

— А куда её ещё? В элиту?

— Она и до резерва-то не дотягивает.

Галеас поднял голову от списка.

— Отряд номер двенадцать, — произнёс он. — Командир — кадет Вейн.

Тишина. Полная. Даже дыхание, казалось, стихло.

Эйра замерла. Она ослышалась. Она точно ослышалась.

— Сэр? — переспросила она.

— У вас проблемы со слухом, кадет Вейн? Отряд номер двенадцать. Вы — командир. Состав: кадеты Корвус, Зефир, Плеяда Астралис, Криль, Мирт. Покажете, на что способны. Или не покажете. Решать вам.

Он продолжил зачитывать список, а Эйра стояла как громом поражённая. Командир. Она. Бескрылая.

— Поздравляю, — шепнул Корвус, проходя мимо. — Теперь ты нами командуешь.

— Я не просила.

— А кто просил? — хмыкнул он. — Но вообще... я рад, что это ты.

Вечером они собрались в общей комнате общежития. Вшестером. Корвус притащил откуда-то старую карту Архипелага и расстелил на полу. Зефир заварила чай в жестяном чайнике, который хранила под койкой. Плеяда сидела на подоконнике, сложив крылья. Криль стоял у стены, скрестив руки. Мирт, как всегда, занял самый тёмный угол.

Общая комната была маленькой — четыре на четыре метра, с каменными стенами и одним окном, выходящим на внутренний двор. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, в центре — стол с исцарапанной столешницей. На столе горела масляная лампа, отбрасывая дрожащий круг света. Пахло чаем, старым деревом и чем-то ещё — сыростью, которая просачивалась сквозь стены.

— Ну вот, — сказал Корвус. — Отряд отверженных.

— Почему сразу отверженных? — возразила Зефир.

— Потому что нас собрали из тех, кто не нужен элите. Я — механик с куцыми крыльями. Ты — пушистая. Плеяда — аристократка, которую семья слила в резерв. Криль — немой. Мирт — тихий. И Эйра — Бескрылая. — Он развёл руками. — Прекрасный расклад. Мы — сброд.

— Мы — команда, — холодно произнесла Плеяда, и все повернулись к ней. Она сидела на подоконнике, прямая как струна, и её полупрозрачные крылья мерцали в лунном свете. — Никто не ждёт от нас побед. Никто не следит за нами. Никто не воспринимает нас всерьёз. Это делает нас непредсказуемыми. А непредсказуемость — это преимущество.

— Это если мы сможем что-то сделать, — заметил Корвус.

— Сможем. Если будем держаться вместе.

Криль написал записку и протянул её Эйре.

«Я с вами. До конца».

Эйра прочитала и передала записку Зефир. Та прочитала и передала Корвусу. Корвус — Плеяде. Когда записка вернулась к Эйре, на ней добавилась ещё одна строчка — твёрдым, разборчивым почерком Плеяды:

«Мы — стая».

Эйра смотрела на эти два слова. «Мы — стая». Она не привыкла к такому. К тому, что кто-то хочет быть с ней. К тому, что кто-то называет её частью стаи. Она привыкла быть одна — против всех, против ветра, против неба, которое ей не принадлежало.

— Ладно, — сказала она, сворачивая записку. — Завтра начинаем тренироваться. У нас нет крыльев — почти ни у кого. Значит, будем полагаться на другое. Корвус — механика. Плеяда — стратегия. Зефир — связь. Криль — сила. Мирт...

Она посмотрела на тихого парня в углу.

— Мирт — разведка. Ты умеешь быть незаметным. Я видела тебя в Лабиринте — ты шёл позади всех, но заметил ловушку раньше меня. Как ты это делаешь?

Мирт впервые поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Я просто слушаю, командир, — сказал он. Голос у него был тихий, но не робкий. — Люди не замечают того, кого не видят. А я невидим.

— Тогда продолжай слушать. — Эйра обвела всех взглядом. — Мы — отряд N12. Мы — те, кого списали. И мы докажем им, что они ошиблись.

Корвус улыбнулся. Зефир подняла кружку с чаем — безмолвный тост. Плеяда коротко кивнула. Криль стукнул кулаком по столу — один раз, глухо. Мирт просто исчез в тени, но Эйра знала: он здесь. С ними.

Глава 10. Учебная дуэль

На следующее утро их выстроили на Малой Арене.

Малая Арена находилась на южной оконечности острова — круглый амфитеатр, вырубленный прямо в скале. Купола не было — только небо, серое и низкое, обещавшее дождь. По краям, на каменных скамьях, сидели старшекурсники. Для них учебные дуэли были развлечением — они делали ставки, обменивались шутками, жевали сушёное мясо. Сегодня они ждали зрелища.

Арена была усыпана мелким гравием — он хрустел под ногами и смягчал падения. В центре, на возвышении, стоял Галеас. Его стальные крылья были расправлены — редкий случай, — и они ловили ветер, делая его похожим на статую.

— Учебные дуэли, — объявил он. — Правила простые. Бой до трёх касаний или до нокаута. Никакого оружия, кроме крыльев и магии. Никаких ударов в голову после падения. Проигравший отжимается двадцать раз. Вопросы есть? Вопросов нет.

Он развернул список.

— Первая пара! Кадет Орион против кадета Вейн!

Смех. Громкий, откровенный. Эйра услышала, как кто-то на скамьях крикнул: «Ставлю десять чешуек на Ориона!» — «Двадцать!» — «Да кто против Бескрылой-то поставит?»

Эйра сжала зубы и вышла в центр. Гравий хрустел под сапогами. Ветер трепал выбившиеся из пучка пряди. Она заправила их за ухо и встала напротив Ориона.

Он был выше. Шире. Его золотые крылья были расправлены и сияли, как начищенный металл. Он смотрел на неё с выражением лёгкой брезгливости, как смотрят на насекомое, которое нужно раздавить.

— Готова, Технарь? — спросил он негромко, чтобы слышала только она.

Эйра не ответила.

Сигнал.

Орион атаковал мгновенно. Воздушный удар — сгусток спрессованного ветра — швырнул её на камень. Она не успела даже дёрнуться. Дыхание перехватило. Перед глазами поплыло. Гравий впился в ладони.

Она попыталась встать. Второй удар — в плечо. Её отбросило к стене. Камень врезался в спину. Боль прострелила позвоночник.

Старшие на скамьях засмеялись.

— Вставай, — лениво произнёс Орион. — Давай. Ты же дочь генерала.

Эйра поднялась. Шатаясь. Вытерла кровь с губы — она разбила её о камень. Руки дрожали.

— Твой отец был предателем, — негромко, так, чтобы слышала только она, сказал Орион. — И ты такая же. Яблоко от яблони падает в Бездну.

Она бросилась на него.

Глупо. Бескрылая против Крылатого — самоубийство. Но она не думала. Она видела только его лицо, его ухмылку, его золотые крылья. Она врезалась в него всем телом, попыталась ударить в челюсть — и промахнулась. Он перехватил её руку, вывернул, швырнул обратно на камни. Гравий ободрал щёку.

— Достаточно, — произнёс кто-то.

Не Галеас.

Арктур спустился на арену откуда-то сверху — серебряные крылья расправлены, движения плавные и точные. Он встал между Эйрой и Орионом, заслонив её.

— Она под моей защитой.

Орион удивлённо поднял бровь.

— С каких пор, Арк?

— С этой минуты.

Пауза. Орион перевёл взгляд с Арктура на Эйру, всё ещё лежащую на камнях. Потом снова на Арктура. Усмехнулся.

— Как скажешь, капитан. — И отошёл.

Арктур повернулся к Эйре. Протянул руку. Она посмотрела на его ладонь — белую, чистую, без единой мозоли — и приняла помощь.

— Ты в порядке?

— Да. — Она вытерла губу. Кровь всё ещё текла.

— Не стоило на него бросаться. Орион — придурок, но он силён. — Арктур чуть улыбнулся, и улыбка у него была тёплая, почти нежная. — Но смелость — это тоже оружие. Не слушай их. Держись меня, Эйра Вейн. Я не дам тебе упасть.

Он сжал её плечо — мягко, ободряюще — и взлетел обратно на трибуну.

Эйра осталась стоять на арене, чувствуя, как ноет избитое тело, как саднит разбитая губа, как дрожат руки. И слыша, как на скамьях перешёптываются старшекурсники.

С трибуны за ней наблюдал Кастор. Он не смеялся. Не перешёптывался. Он просто смотрел — пристально, не мигая. И в его взгляде было что-то, чего она не могла понять. Что-то тёмное. Опасное.

Она отвернулась.

— Следующая пара! — объявил Галеас.

Эйра пошла к выходу. Плеяда догнала её у края арены и молча протянула платок — белый, чистый, с вышитой монограммой Дома Астралис. Эйра прижала его к разбитой губе. На белой ткани расплылось красное пятно.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответила Плеяда. — Идём. Нужно обработать рану.

Они ушли. А со скамей всё ещё доносились голоса — делали ставки на следующую пару.

Глава 11. Карцер

Через три дня после дуэли с Орионом Эйра попала в карцер.

Виноват был планер. Вернее, тяга руля на старом учебном планере, который ей выдали со склада Академии вместо её собственного «Стрижа». «Стриж» всё ещё лежал где-то в недрах складского ангара, и Эйра каждую ночь думала о том, чтобы пробраться туда и забрать его. Но склад охранялся круглые сутки — двое Крылатых стражей с когтями на поясах и магическими жезлами, — а самовольное проникновение каралось отчислением или чем похуже. Приходилось пользоваться тем, что давали. А давали откровенный хлам.

Этот конкретный планер был модели «Коршун-2» — древняя учебная машина, которую сняли с производства ещё до рождения Эйры. Деревянный каркас, обшивка из дешёвого непромасленного шёлка, который намокал от малейшей сырости и становился тяжёлым, как мешок с песком. Шарниры скрипели при каждом движении, а руль высоты заклинивало через раз. Эйра потратила три вечера, пытаясь привести его в порядок. Она смазала шарниры маслом, которое Корвус стащил из мастерской (Болт бы его убил, если бы узнал). Подтянула болты. Заменила истрёпанный трос на руле — на это ушёл кусок троса, который она срезала с грузового крепления на причале. Она даже перекосила стабилизатор, чтобы компенсировать врождённую асимметрию «Коршуна», который всегда заваливался влево.

Но тяга руля — металлический стержень, соединявший штурвал с хвостовым оперением, — треснула в том месте, где крепилась муфта. Микротрещина. Незаметная глазу. Эйра обнаружила её поздно вечером накануне, когда разбирала механизм при свете масляной лампы. Она попыталась заварить трещину портативной горелкой, работающей на гравитационной крошке — подарок Болта на шестнадцатилетие, — но сварка не схватилась. Металл был старый, уставший, с внутренними пустотами. Нужно было менять тягу целиком, а запасной не было.

— Утром заменишь, — сказала она себе в ту ночь, засыпая прямо в мастерской, положив голову на верстак. — На построение успеешь.

Не успела.

Утром горн протрубил на полчаса раньше обычного — Галеас объявил внеочередное построение. Эйра подскочила, ударилась головой о полку с инструментами, выругалась, схватила планер и побежала. Но тяга руля заклинила в сложенном положении, планер не раскладывался, она потратила пять минут на то, чтобы расшевелить механизм, и в итоге опоздала на две минуты.

Капитан Веспер ждала её у входа на плац.

Она стояла, скрестив руки на груди, — худая, жилистая, с острыми чертами лица и крыльями цвета воронёной стали. Её форма была безупречна: ни единой складки, ни единого пятнышка. Сапоги начищены до блеска. Волосы — тёмные, с проседью — собраны в строгий узел на затылке, заколотый простой серебряной шпилькой. В утреннем свете её лицо казалось вырезанным из камня.

Веспер была начальницей стражи Академии. Она отвечала за дисциплину, порядок и наказания. О ней ходили слухи: говорили, что она никогда не спит, что она чувствует нарушителей сквозь стены, что её стальные крылья могут резать камень, что она лично арестовала двадцать дезертиров во время кампании на Восточном фронте и ни один не ушёл. Эйра не знала, что из этого правда, но за две недели учёбы она усвоила одно: с Веспер лучше не спорить.

— Кадет Вейн, — произнесла Веспер. Её голос был ровным, как лезвие. — Вы опоздали на построение.

— Планер сломался, — выдохнула Эйра. Она всё ещё тяжело дышала после бега. — Тяга руля треснула, и механизм сложения заклинило, я пыталась...

— Мне неинтересны ваши оправдания.

— Но я...

— Если вы продолжите спорить, кадет Вейн, я добавлю ещё двенадцать часов к вашему наказанию. — Веспер достала из кармана маленький блокнот в кожаном переплёте и серебряный карандаш. Сделала короткую пометку. — Двадцать четыре часа карцера. Без еды. Без воды. Без света. Ясно?

Эйра сглотнула.

— Да, мэм.

— Следуйте за мной.

Карцер находился на нижнем уровне Академии — в той части острова, которая была вырублена прямо в скале. Они спускались по узкой винтовой лестнице, и с каждым витком воздух становился холоднее, тяжелее, сырее. Стены здесь были другие — не белый камень Второго яруса, а грубый, нетесаный гранит, покрытый пятнами плесени. Магические кристаллы, вделанные в ниши через равные промежутки, светили тускло и неровно. Некоторые мерцали, как умирающие светлячки. Некоторые погасли совсем — никто не удосужился заменить их.

На третьем пролёте свет кончился. Веспер зажгла ручной фонарь — маленький цилиндр с гравитационным осколком внутри, который излучал холодный голубой свет. В этом свете её лицо казалось ещё более резким.

— Сюда.

Она остановилась у массивной железной двери. Та была старая, ржавая, с тяжёлым засовом и замком. Веспер отперла её ключом, висевшим на поясе в связке с десятком других.

За дверью оказалась камера.

Два метра в длину. Два в ширину. Каменный пол, отполированный до блеска — не людьми, а временем. Каменные стены, холодные на ощупь, с выцарапанными на них именами — те, кто сидел здесь до неё, оставляли знаки. Ни окна. Ни лампы. Ни вентиляции — только узкая щель под потолком, через которую едва сочился воздух. В углу стояло ржавое ведро. Больше ничего.

— Через двадцать четыре часа вас выпустят, — сказала Веспер. — Не советую кричать. Здесь всё равно никто не услышит. Крылатых сюда не сажают — у них клаустрофобия. А Бескрылым... привыкать.

Дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке с глухим, окончательным стуком. Шаги Веспер стихли, и Эйра осталась одна.

Темнота здесь была абсолютной. Не такой, как ночью в спальне, когда луна пробивается сквозь окна. Не такой, как в мастерской, когда угли в горне тлеют красным. А такой, какая бывает глубоко под землёй — полной, осязаемой, давящей на глаза. Эйра поднесла ладонь к лицу и не увидела её. Вообще. Только чернота.

Она села на пол, прижавшись спиной к холодной стене. Камень был ледяным даже сквозь куртку. Она закрыла глаза — разницы всё равно не было — и попыталась успокоить дыхание.

Отец рассказывал ей о карцере.

Это было давно, когда она была маленькой. Ей было лет шесть или семь. Они сидели на краю причала на Четвёртом ярусе — отец, ещё не седой, ещё с золотыми крыльями, ещё живой, — и он рассказывал ей о службе. О карцере.

«Там главное — не смотреть в темноту, — говорил он, и его голос был спокойным, как всегда. — Темнота смотрит в ответ. Считай. Вспоминай. Пой. Что угодно, только не позволяй тишине заползти в голову. Тишина — это враг. Она нашёптывает то, чего нет».

Она считала.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

На сотне она сбилась и начала заново.

Раз. Два. Три.

Вспоминала. Мамины чертежи — длинные линии, стрелки, символы Древнего Наречия. Запах масла в мастерской Болта. Смех госпожи Кэт с Восточного рынка — громкий, раскатистый, как гром. Вкус горячего чая с мятой, который заваривала госпожа Имбер, старая булочница. Она всегда подавала его в глиняной кружке с отбитым краем и говорила: «Пей, девочка. Холодно сегодня».

Пела — шёпотом, чтобы не привлечь стражу. Мамину песню. Старую колыбельную, которую она напевала, работая над планерами. Мелодия была простой, слова — полузабытыми, но ритм помогал. Раз-два-три. Раз-два-три.

Через несколько часов — ей казалось, что прошла вечность, но, скорее всего, просто наступила ночь — в коридоре послышались шаги.

Не Веспер. Та ходила чётко, строевым шагом, с металлическим стуком каблуков по камню. А эти шаги были другие — тяжёлые, но с какой-то странной асимметрией. Словно человек припадал на одну ногу. И ещё — скрежет. Тихий, ритмичный, металлический. Так скрежещет сталь о камень.

Шаги остановились у двери.

— Вейн.

Кастор.

Эйра не ответила. Она прижалась спиной к стене и смотрела в темноту. Сердце забилось быстрее, и она ненавидела себя за это.

— Я знаю, что ты не спишь.

Тишина. Она слышала его дыхание — спокойное, ровное. Скрежет металла — он опёрся протезом о стену.

— Карцер — не самое страшное, что с тобой случится, — произнёс он. — Привыкай.

— Ты пришёл, чтобы сказать мне это? — голос Эйры прозвучал хрипло. Она не пила весь день, и горло пересохло.

Долгая пауза. Такая долгая, что она решила — он ушёл.

— Я пришёл, потому что на плацу ты упала и не заплакала, — сказал он наконец. Его голос звучал иначе, чем обычно. Без насмешки. Без ленивого презрения. Просто — устало. — В столовой ты подобрала осколки и не ответила. На дуэли с Орионом ты вставала, хотя любой другой бы сдался. Ты не сдалась.

— Рада, что развлекла тебя.

— Ты не поняла. — В его голосе мелькнуло раздражение. — Ты упала, и все смеялись. Могла заплакать. Могла ударить. Могла сдаться. Ты не сделала ничего из этого. Ты встала и пошла. — Он помолчал. — Из тебя выйдет толк, Вейн. Если не сдохнешь раньше времени.

И шаги удалились. Скрежет. Шаг. Скрежет. Шаг. Тишина.

Эйра сидела в темноте ещё долго, переваривая услышанное. Она ожидала насмешки. Издевательства. Нового унижения. Но это... это было почти похоже на уважение.

И она не знала, что с этим делать.

Глава 12. Ночное дежурство

За неделю до Лабиринта без неба Эйру наказали во второй раз.

На этот раз — вместе с Кастором. Её — за очередное опоздание на утреннее построение. Планер «Коршун-2», который она кое-как починила после карцера, снова подвёл: на этот раз лопнул шарнир левого крыла, и она провозилась с ним на десять минут дольше, чем следовало. Кастора наказали за драку. Подробности, как всегда, разнились: одни говорили, что он сломал нос какому-то старшекурснику, который отпустил шутку про его протез. Другие — что он выбил челюсть Ориону, который после дуэли с Эйрой имел неосторожность задеть её в разговоре. Третьи — что это была просто пьяная потасовка в общей комнате старшего курса. Истина терялась в слухах, как всегда, терялась истина, когда речь шла о Касторе Вейле. Но итог был один: Кастор снова подтвердил свою репутацию, и теперь они оба торчали на Сторожевой Башне.

Ночное дежурство было худшим видом наказания.

Две башни — Западная и Восточная — стояли на противоположных концах Академического острова. Их построили ещё при основании Академии, двести лет назад, когда угроза нападения из Облаков считалась реальной. Сейчас они не использовались по назначению — только для наказаний. Западная башня, где стояла Эйра, представляла собой каменный цилиндр высотой около десяти метров, увенчанный крошечной площадкой — метра два в диаметре, не больше. Ни крыши. Ни навеса. Только камень, ветер и звёзды. На площадку вела узкая винтовая лестница без перил — тридцать семь ступеней, скользких от вечной сырости, — по которой Эйра поднималась, прижимаясь плечом к стене.

Восточная башня была такой же. Двадцать метров расстояния между ними соединял каменный мост без перил — шириной не больше метра, скользкий, продуваемый всеми ветрами. Им не приказывали стоять на мосту, но само его присутствие напоминало: вы здесь вдвоём, и вы здесь заперты до рассвета.

Эйра стояла на Западной башне, кутаясь в форменный плащ. Плащ был тонкий, не рассчитанный на ночные ветра Второго яруса. Она продрогла уже через час, но уйти не могла — дежурство длилось до рассвета. Ослушаться означало получить новое наказание.

Ветер выл в расщелинах башни. Он пах озоном — где-то далеко, за горизонтом, собиралась гроза. Аэра, старшая луна, висела прямо над головой, огромная и холодная. Синод, младшая, пряталась за тучами. Звёзды были яркими — такими яркими, какими они бывают только высоко в небе, где воздух разрежен и чист.

Кастор стоял на Восточной башне. В лунном свете его силуэт казался вырезанным из чёрного камня. Огромное крыло было расправлено — он балансировал с его помощью, привычно компенсируя отсутствие второго. Протез был на месте; в лунном свете тускло блестела сталь. Он стоял неподвижно и смотрел вниз. Не в небо, как большинство Крылатых. Вниз.

Они молчали час. Два. Три.

Эйра уже решила, что он не заговорит с ней до рассвета, когда вдруг услышала:

— Вейн.

Она вздрогнула. Его голос был приглушён ветром, но всё равно достигал её — низкий, с хрипотцой.

— Что? — отозвалась она.

— Ты смотришь вниз, а не вверх. Это странно. Для Крылатого.

— Я не Крылатая, — напомнила она. — Ты это уже заметил, кажется.

— Заметил. Но все Бескрылые смотрят вверх. Мечтают. Завидуют. Ты — нет.

Эйра помолчала. Ветер рванул край плаща. Она машинально заправила выбившуюся из пучка прядь за ухо.

— Я привыкла смотреть туда, откуда не упаду, — сказала она наконец. — Внизу земля. Или была земля.

Пауза.

— Я тоже, — тихо произнёс он.

И в этот момент что-то между ними изменилось. Едва заметно. На уровне взгляда, который они задержали друг на друге на долю секунды дольше, чем нужно.

— Ты знаешь легенду о Тверди? — вдруг спросил Кастор.

Сердце Эйры пропустило удар. Она знала. Болт рассказывал ей. Магистр Компас — на уроке истории. Но и Болт, и Компас предупреждали: за эти слова убивают. Упоминание Тверди — государственная измена. Наказание — удаление языка или казнь.

— Это запрещено, — осторожно сказала она.

— Я не спрашивал, разрешено ли. Я спросил, знаешь ли.

Она сглотнула. Ветер выл. Аэра освещала его лицо — шрам, серые глаза, плотно сжатые губы.

— Знаю, — тихо сказала она. — А ты?

Он повернул голову и посмотрел прямо на неё.

— Мой клан верил в Твердь. Ночные Фениксы. Мы жили в Грозовых Пиках, на востоке, где бури никогда не стихают. Мы рождались в молниях. — Он чуть расправил крыло, и серебряные прожилки на нём слабо засветились. — Мы хранили легенды о земле. О людях, которые не умели летать, но построили города прекраснее, чем все острова Архипелага, вместе взятые. Там реки текут не в Бездну, а в океан. Там деревья растут корнями в почву, а не висят в пустоте.

— И что случилось? — спросила Эйра, хотя уже знала ответ.

— Альцион узнал. Сказал, что это ересь. Что мы подрываем власть Стаи. Что вера в землю делает людей непокорными. — Его голос стал жёстче. — Они пришли ночью. Нас было две сотни. Утром осталось двое. Я и моя мать. Её убили позже, в тюрьме.

Тишина повисла между башнями. Тяжёлая. Густая.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила Эйра.

— Потому что, — сказал он, — если ты веришь в Твердь, ты опасна. Так же опасна, как я. А опасным лучше держаться вместе.

Он отвернулся.

Они простояли так до рассвета. Не разговаривая. Но что-то изменилось. Словно был заключён безмолвный договор.

Опасным — держаться вместе.

Глава 13. Лабиринт без неба. Часть 1

За три дня до Лабиринта погода испортилась окончательно. Небо затянуло серыми тучами, тяжёлыми, как могильные плиты, и дождь зарядил с утра до ночи — не ливень, а мелкая, ледяная морось, которая проникала под одежду, заставляла кости ныть и селилась в лёгких сыростью. Плац превратился в болото. Кадеты мёрзли на построениях, кутались в промокшие плащи и мечтали о горячей еде. В столовой подавали двойные порции — Галеас распорядился увеличить паёк перед испытанием, — но даже это не поднимало настроения. Все знали: Лабиринт Без Неба — это не шутка. Из пятидесяти кадетов, вошедших в него в прошлом году, двое не вышли. Их нашли через сутки — одного с проломленной головой, другого замёрзшим в тупике, с выражением ужаса, застывшим на лице. Их имена выбили на мемориальной доске в Зале Построений, но это не вернуло их к жизни.

Накануне испытания Эйра пришла в мастерскую Болта. Старый ангар на восточной окраине Академического острова встретил её теплом и запахом раскалённого металла. Болт ковал какую-то деталь для старого «Альбатроса» — молоток размеренно опускался на наковальню, и искры разлетались по полу, как крошечные падающие звёзды, озаряя тёмные углы мастерской. В горне ревел огонь, и его отблески плясали на стенах, увешанных инструментами.

Эйра села на перевёрнутый ящик у верстака и стала смотреть. Она любила наблюдать за Болтом в такие моменты. В его движениях была точность, наработанная десятилетиями: молоток ударял ровно туда, куда нужно, пальцы чувствовали металл раньше, чем глаза успевали заметить дефект. Даже с одним глазом и одной ногой он работал лучше, чем большинство механиков с полным комплектом конечностей.

— Ты чего пришла? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос перекрывал звон металла. — Завтра Лабиринт. Тебе бы спать, а ты тут сидишь, как мышь в норе.

— Не спится.

— Это нормально. — Он опустил молоток, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и наконец повернулся к ней. В свете горна его лицо казалось вырезанным из старого дерева — глубокие морщины, тени, бельмо на глазу, тускло поблёскивающее в полумраке. — Перед Лабиринтом никто не спит. Я в Первую Войну перед каждой вылазкой не спал. Знаешь, что говорил наш капитан? «Если не боишься — значит, не понимаешь, куда идёшь». Страх — это нормально. Страх — это компас.

— Мой отец так говорил?

— Твой отец говорил: «Страх — это ветер. Он может сбить тебя с курса, а может наполнить паруса». — Болт усмехнулся, и его лицо на мгновение смягчилось, словно солнце выглянуло из-за туч. — Красиво говорил, генерал Вейн. Умел слова складывать. Жаль, что красивые слова не спасли его от плахи.

Эйра промолчала. Она знала, что Болт не хотел её задеть — он просто был груб, как наждак, и говорил то, что думал, не смягчая углов. Но слова застряли в груди, как заноза, которую невозможно вытащить.

Болт заметил её молчание. Вздохнул. Отложил молоток и тяжело опустился на табурет. Его деревянный костыль стукнул о каменный пол.

— Ладно, — сказал он. — Раз уж ты здесь, слушай. Я расскажу то, чего не рассказывал никому.

Эйра подняла голову.

— Лабиринт — это старая тюрьма, — начал он. — Её построили двести лет назад, когда войны с восточными кланами были в разгаре. Там держали пленных. Пытали. Казнили. Но главное не это. Главное — почему там до сих пор не работает магия.

— Артефакт, — сказала Эйра. — Так говорит Галеас.

— Врёт. — Болт покачал головой. — Нет там никакого артефакта. Там другое.

Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать.

— В центре Лабиринта, — произнёс он наконец, — похоронен один из Первых Крылатых. Не просто воин — один из основателей Архипелага. Его убили свои же, когда он попытался остановить Великий Разлом. Он не хотел, чтобы суша раскалывалась. Он верил, что можно жить внизу, на Тверди, и быть счастливыми. За это его убили. А его кости до сих пор излучают антимагическое поле. Не артефакт — тело. Живая ненависть к магии, которая его погубила.

Эйра слушала, затаив дыхание.

— Там есть ловушки, — продолжил Болт. — Старые механизмы, которые до сих пор работают. Плиты, проваливающиеся под ногами. Шипы в стенах. Газ в коридорах. Но хуже всего — страх. Лабиринт усиливает его. Ты войдёшь туда, и твой собственный страх станет твоим врагом. Он будет шептать тебе, что ты не выйдешь. Что ты умрёшь там, как умерли другие. Что твои друзья погибнут из-за тебя.

— Как с этим бороться?

— Никак. — Болт посмотрел на неё в упор. — Страх нельзя победить. Его можно только принять. Сказать себе: «Да, я боюсь. И я всё равно пойду вперёд». Это и есть храбрость. Не отсутствие страха — действие вопреки ему.

Эйра долго молчала. Потом спросила:

— Ты веришь в меня?

Болт не ответил сразу. Он взял молоток, повертел в руках. Потом сказал:

— Твоя мать однажды пришла ко мне перед таким же испытанием. Она спросила то же самое. Я ответил ей: «Я знаю тебя. И я знаю, что ты выживешь». Она выжила. И ты выживешь. А теперь иди спать.

Эйра не пошла спать. Она вернулась в общежитие, села на койку, скрестив ноги, и до рассвета перечитывала дневник матери. Не для того, чтобы найти ответы, — для того, чтобы вспомнить, ради чего она здесь. Ради матери. Ради правды. Ради Тверди.

Утром их погрузили на транспортник. Дождь прекратился, но небо оставалось серым — тяжёлым, низким, давящим. Пятьдесят кадетов первого курса стояли плечом к плечу, пытаясь согреться. Шестеро офицеров выстроились вдоль бортов. Никто не разговаривал. Даже Корвус молчал, нервно теребя лямку рюкзака и бросая быстрые взгляды на Эйру.

Транспортник начал спускаться. Четвёртый ярус — её родной — остался позади. Пятый — Отбросы, где в тумане мерцали редкие огни лачуг. А потом платформа нырнула под Облака, и мир исчез.

Туман сгустился. Видимость упала до нескольких метров. Воздух стал сырым и тяжёлым, пах плесенью и чем-то сладковатым — как гниющие водоросли, как разложение, как смерть. Кадеты закашлялись. Кто-то вцепился в поручни с такой силой, что побелели костяшки.

— Куда мы? — голос Корвуса дрогнул. Он пытался говорить спокойно, но получалось плохо.

— На Нижний остров, — ответила Плеяда. Она стояла прямо, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших ремень сумки, выдавали её напряжение. — Тюремный уровень, вырубленный в скале. Он висит под Основным архипелагом на двенадцати цепях, каждая толщиной в три метра. Их ковали гномы с Третьего яруса сто пятьдесят лет назад. Говорят, они до сих пор держат, хотя некоторые звенья проржавели насквозь.

— Цепи? — переспросила Зефир дрожащим голосом. — Остров висит на цепях? А если они порвутся?

— Тогда мы все упадём в Бездну, — спокойно ответила Плеяда. — Но вероятность мала. Цепи рассчитаны на вес, в десять раз превышающий текущий.

— Очень ободряюще, — пробормотал Корвус. — Спасибо, Плеяда. Ты всегда знаешь, что сказать, чтобы стало легче.

— Я не пытаюсь сделать легче. Я пытаюсь дать информацию.

— Информация не помогает, когда ты висишь над Бездной на ржавых цепях!

— Тише, — сказала Эйра. — Мы выживем. Все. Поняли?

Корвус сглотнул и кивнул. Зефир сжала её руку.

Транспортник вздрогнул и остановился. Пандус опустился в туман, и в лицо ударил запах — сырой камень, ржавчина, что-то ещё, неуловимое. Запах смерти, старый и въевшийся в стены за два столетия.

— Выходим! — скомандовал Галеас.

Нижний остров встретил их тишиной. Не обычной тишиной — мёртвой. Здесь не было ветра. Не было звуков. Только далёкий, ритмичный скрип — цепи, на которых висел остров, стонали под его тяжестью, и звук этот был низким, утробным, проникающим в кости. И собственное дыхание, которое казалось оглушительно громким в этом безмолвии. И биение сердца — быстрый, испуганный ритм, который, казалось, отдавался эхом от каменных стен.

Эйра ступила на камень. Гравитация здесь ощущалась иначе — тяжелее, плотнее. Каждый шаг давался с усилием, словно кто-то невидимый давил на плечи. Вокруг высились каменные стены, покрытые трещинами и мхом. Мох был чёрным — она никогда не видела чёрного мха. Он рос только здесь, в вечной темноте, питаясь сыростью и страхом. В трещинах стояла вода, и в ней отражался тусклый свет магических факелов, которые офицеры раздавали кадетам.

Факелы были старыми, армейского образца: деревянная рукоять, пропитанная маслом, и навершие с гравитационным осколком, излучающим холодный голубой свет. Их выдавали по одному на отряд. Эйра взяла факел, взвесила в руке. Тяжёлый. Таким можно разбить голову, если понадобится.

Вход в Лабиринт зиял чёрным провалом в скале. Огромная арка из грубого камня, сложенного без раствора — только точная подгонка блоков, которые держались на собственном весе уже два столетия. Над аркой — полустёртая надпись на Древнем Наречии. Буквы были глубоко врезаны в камень и когда-то, наверное, заполнены золотом. Теперь золота не осталось — только тени.

— «Оставь надежду всяк сюда входящий», — прочитала Эйра вслух. Голос прозвучал глухо, словно камень поглощал звуки.

— Что? — переспросил Корвус.

— Старая тюремная формула. Её выбивали на всех входах, чтобы заключённые знали: обратной дороги нет. Надежда — это то, что убивает первым. Если не надеешься — не разочаровываешься.

— Очень ободряюще, — повторил он в третий раз, но теперь в его голосе не было иронии. Только страх.

Галеас вышел вперёд. Его стальные крылья были плотно сложены, но даже в тусклом свете факелов они блестели, как лезвия. Его единственный глаз обвёл строй, и Эйра увидела, как кадеты выпрямляются под этим взглядом.

— Кадеты! — его голос разнёсся над площадкой, отражаясь от стен. — Лабиринт Без Неба — это испытание на выживание. Вы войдёте внутрь. Ваша задача — найти выход. На всё — сутки. Связи нет. Помощи не будет. Магия здесь не работает — артефакт блокирует все заклинания и призыв крыльев. Вы можете полагаться только на свои ноги, свои руки и свою голову. Если вы не выйдете за сутки — вас найдут. Или не найдут. Как повезёт.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— В прошлом году двое не вышли. Их нашли через тридцать часов. Мёртвыми. — Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Не повторяйте их судьбу. Смотрите под ноги. Доверяйте чутью. И помните: страх — это оружие. Того, кто боится, труднее застать врасплох.

Тишина. Кто-то сглотнул. Кто-то перекрестился — древний жест, сохранившийся со времён Тверди.

— Вопросы есть? Вопросов нет. Отряды, построиться! Заходим по одному. Интервал — десять минут.

Отряд N12 подошёл к арке. Шестеро. Эйра, Корвус, Зефир, Плеяда, Криль и Мирт.

Эйра посмотрела на них. Настоящая стая. Не по крови — по выбору. Корвус дрожал, но пытался улыбаться — его рыжие волосы прилипли ко лбу, веснушки казались ярче обычного на побледневшей коже. Зефир прижимала крылья к спине, и её огромные голубые глаза были влажными от подступающих слёз. Плеяда стояла прямо, как струна, но дышала часто и поверхностно. Криль был спокоен внешне, но его кулаки сжимались и разжимались в ритме, который выдавал внутреннее напряжение. Мирт — незаметный, тихий, — смотрел на арку, и в его серых глазах отражался свет факелов.

— Слушайте меня, — сказала Эйра, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Мы пройдём это. Все. Я обещаю.

— А если нет? — прошептала Зефир. Её голос был тонким, как паутинка.

Эйра взяла её за руку. Ладонь Зефир была ледяной.

— Такого варианта нет, — сказала она. — Мы — отряд N12. Мы прошли Прыжок веры. Мы прошли строевую муштру. Мы прошли Марш-бросок. Мы пройдём и это. Потому что мы — стая. А стая не бросает своих.

Она обвела их взглядом.

— Я иду первой. Я привыкла ходить по неровным поверхностям — на Нижних Уровнях нет ровных полов. Криль замыкает — он самый сильный. Корвус — ты видишь механизмы. Если заметишь что-то подозрительное — рычаг, плиту, щель в стене — говори. Плеяда — ты знаешь историю этого места. Если увидишь надписи или символы — расшифровывай. Зефир и Мирт — смотрите по сторонам. И все — смотрите под ноги. Болт сказал, что здесь есть ловушки. Плиты, которые проваливаются. Шипы, вылетающие из стен. Газ в коридорах.

— Газ? — Зефир побледнела ещё сильнее.

— Да. Если почувствуете сладкий запах — задержите дыхание и бегите вперёд. Не останавливайтесь, пока не выйдете в чистый коридор.

— А если не успеем?

— Успеем. — Эйра сжала её ладонь. — Мы всё успеем.

Она отпустила руку Зефир, поправила пучок — мышиные волосы уже выбивались, — затянула ремни рюкзака и шагнула в темноту.

Глава 14. Лабиринт без неба. Часть 2

Первое, что они заметили, — крылья не работали.

— Я не могу их призвать! — голос Корвуса сорвался на крик. Он дёрнул плечами, попытался раскрыть свои куцые серые крылья, но те даже не шевельнулись. Они просто висели за спиной, бесполезные, как тряпки. — Вообще! Совсем! Я пустой! Я ничего не чувствую!

— Тише, — сказала Эйра. — Тише, Корв. Мы знали, что так будет.

— Знали, но... — он задохнулся. — Это другое. Это... как будто у тебя отняли руку. Или глаз. Я не могу объяснить. Это неправильно.

— Я понимаю. — Эйра положила руку ему на плечо. — Но паника нам не поможет.

— Я не паникую! — крикнул он и тут же осёкся. — Прости. Прости. Я просто...

— Ты просто боишься. Как все мы.

Плеяда стояла, прислонившись к стене. Её лицо было белее обычного, но голос оставался ровным:

— Я тоже не чувствую завязей. Ничего. Как будто их никогда не было. — Она провела рукой над плечом — туда, где у Крылатых находилась магическая связь с крыльями. — Пусто. Холодно. Непривычно.

— И у меня, — прошептала Зефир. Её пушистые крылья безвольно повисли, и она машинально погладила их, словно успокаивая испуганного зверька. — Мне страшно. Мне очень, очень страшно. Я знаю, что это глупо, но я не могу перестать бояться.

— Это не глупо, — сказала Эйра. — Это нормально. — Она обвела взглядом отряд. — Слушайте все. Да, крылья не работают. Да, нам страшно. Но у нас есть ноги. У нас есть голова. И у нас есть друг друг. Мы прошли через всё, что было до этого, и мы пройдём через это. Поняли?

Корвус шмыгнул носом и кивнул. Зефир вытерла слёзы. Плеяда выпрямилась.

Криль ничего не сказал — он не мог. Но он поднял кулак и прижал его к груди. Жест, который становился их безмолвным ритуалом.

Они двинулись вперёд.

Коридор был узким — не больше метра в ширину. Стены давили. Потолок нависал низко, и Корвусу, самому высокому из них после Криля, приходилось пригибаться. Камень был влажным, скользким, покрытым какой-то слизью. В свете факела она блестела, как пот на коже мертвеца. Под ногами хрустели мелкие кости — крысиные, решила Эйра. Или нет. Она не стала присматриваться.

Через двадцать шагов она остановилась.

— Стоять.

Все замерли. Эйра опустилась на корточки и провела ладонью над каменной плитой — не касаясь, чувствуя воздух. От плиты тянуло холодом. Слишком сильным для простого камня.

— Эта плита пустая снизу, — сказала она. — Видите, как свет факела ложится? Здесь щель. И воздух холоднее.

Она легонько стукнула по плите носком сапога. Звук был глухой, гулкий — не тот плотный, который издаёт монолитный камень.

— Под ней яма. Обходим.

— Как ты это делаешь? — спросил Корвус.

— Чувствую. На Нижних Уровнях полы везде такие. Если не научишься отличать пустоту от монолита — долго не проживёшь.

Они обошли плиту и двинулись дальше. Коридор петлял, раздваивался, снова сходился. Эйра выбирала путь, полагаясь на интуицию. Она не знала, правильный ли он, но каждая секунда промедления могла стать роковой.

Вторая ловушка ждала их за поворотом. Корвус заметил её первым — он всегда замечал механизмы.

— Стойте!

Он указал на рычаг, вмонтированный в стену. Старый, ржавый, но всё ещё натянутый — трос уходил в отверстие над ним, и Корвус, прищурившись, проследил его направление.

— Видите? Если нажать — сработает что-то. Скорее всего, стены начнут сдвигаться. Или шипы вылетят. Или пол провалится. Типичная тюремная механика старого образца.

— Откуда ты знаешь? — спросила Зефир.

— Потому что мой отец проектировал такие. — Голос Корвуса стал жёстким. — Он был инженером на Третьем ярусе, пока не разорился. Такие ловушки ставили в тюрьмах, чтобы заключённые не могли сбежать. Нажмёшь — и всё.

— И что делать? — спросила Плеяда.

— Обходить, — сказала Эйра. — Просто обходить. Не трогать.

Они протиснулись мимо рычага, вжимаясь в противоположную стену. Зефир задела его крылом — лёгкое, почти невесомое прикосновение, — и все замерли. Секунда. Две. Три. Ничего не произошло.

— Пронесло, — выдохнул Корвус.

Они пошли дальше. Коридор сужался. Стены давили. В темноте что-то шуршало — может, крысы, может, что-то похуже. Влага капала с потолка, и капли разбивались о камень с ритмичным, гипнотическим звуком. Кап. Кап. Кап. Этот звук сводил с ума — монотонный, неизменный, как биение сердца.

Третья ловушка оказалась самой неожиданной. Шипы вылетели из стены, когда Корвус случайно задел плечом неприметный выступ. Он даже не понял, что произошло, — только вскрикнул и отшатнулся. Криль среагировал мгновенно. Он оттолкнул Корвуса в сторону с такой силой, что тот отлетел к противоположной стене, и закрыл его собой. Один из шипов — длинный, ржавый, острый, как бритва, — пронзил его предплечье. Кровь закапала на пол — густая, тёмная, почти чёрная в свете факела.

— Криль! — Зефир бросилась к нему, но он уже вытаскивал шип из руки. Движение было быстрым, точным — он не закричал, даже не поморщился. Только зубы сжал так, что на скулах заиграли желваки.

— Дай посмотрю, — сказала Эйра, подходя.

Криль покачал головой — «ничего страшного» — и написал на доске одной рукой, левой, потому что правая не слушалась:

«Царапина. Идём дальше».

— Это не царапина, — возразила Зефир. — У тебя кровь течёт!

«Остановится».

— Криль...

«Идём. Время».

Эйра посмотрела на него. Он был бледен — бледнее обычного, — но взгляд оставался твёрдым. Он не собирался спорить. Он собирался идти дальше.

— Зефир, — сказала Эйра, — перевяжи ему руку. Быстро. У тебя есть бинты?

— Да, в сумке. — Зефир уже рылась в рюкзаке. — У меня всегда есть. На всякий случай.

Пока она перевязывала рану — аккуратно, но быстро, — Корвус стоял, прижавшись к стене. Его лицо было белым.

— Ты спас меня, — произнёс он глухо. — Ты... ты прикрыл меня собой.

Криль пожал плечами. Потом написал:

«Ты бы сделал то же самое».

Корвус прочитал. Сглотнул.

— Я не знаю, — честно сказал он. — Я не знаю, смог бы я.

«Смог бы. Я знаю».

Корвус долго смотрел на Криля. Потом молча кивнул. И в этом кивке было всё — благодарность, уважение, клятва.

Четвёртая ловушка была газовой. Они вошли в длинный, прямой коридор, и Эйра сразу почувствовала запах — сладковатый, приторный, как гниющие цветы.

— Задержать дыхание! — крикнула она. — Бегом!

Они побежали. Коридор казался бесконечным. Газ щипал глаза, вызывал слёзы. Плеяда закашлялась — она вдохнула, когда они только вошли, — и её повело в сторону. Эйра схватила её за руку и потащила за собой. Ноги скользили по влажному полу. Где-то позади хлопали крылья Мирта — он бежал последним, подгоняя отставших.

Они выскочили в чистый коридор и рухнули на пол, задыхаясь. Газ остался позади — он не распространялся дальше, словно удерживаемый невидимой стеной.

— Все... живы? — выдохнула Эйра.

— Да, — прохрипел Корвус. — Кажется.

— Плеяда?

— Жива. — Она сидела, привалившись к стене, и тёрла глаза. — Вдохнула немного. Но жива.

— Зефир?

— Здесь. — Она опустилась на колени рядом с Крилем, проверяя его повязку. — Криль, как рука?

Он поднял большой палец — «нормально».

— Мирт?

— Здесь, командир. — Он стоял у входа в коридор, глядя на зеленоватую дымку. — Газ не идёт дальше. Странно. Как будто его кто-то держит.

— Не кто-то, а что-то, — сказала Плеяда, прокашлявшись. — В старых тюрьмах использовали газовые ловушки с магическими барьерами. Барьер держит газ внутри секции. Если бы он работал нормально, мы бы не прошли. Но он старый. Ослаб.

— Значит, нам повезло, — сказала Эйра.

— Да. Но везение — не стратегия.

— Согласна. Идём дальше. Медленнее. И смотрим под ноги ещё внимательнее.

Они двинулись дальше. Коридор петлял, раздваивался, снова сходился. Эйра выбирала путь инстинктивно — там, где пол был твёрже, где воздух был чище, где не пахло гнилью. Она уже не думала — она чувствовала. Как на Нижних Уровнях, когда шла по тросам над пропастью в полной темноте.

А потом они вышли в круглую комнату.

Она была большой — метров десять в диаметре, с высоким сводчатым потолком, который терялся в темноте. Стены были покрыты выцветшими фресками — когда-то, наверное, яркими, но теперь остались только бледные тени фигур. В центре стояла каменная чаша, а вокруг неё лежали кости.

Человеческие.

Старые, пожелтевшие от времени. Рёбра, сложенные грудой, как строительный мусор. Череп, повёрнутый к ним пустыми глазницами. Фаланги пальцев, всё ещё сжимающие что-то — может, оружие, может, молитвенный амулет. Позвоночник, изогнутый в агонии. Ноги, поджатые к груди — человек умер, свернувшись в клубок.

Зефир ахнула и прижала ладонь ко рту.

— Это что? — прошептала она.

И тут чаша засветилась.

Медленно, словно просыпаясь после долгого сна. Зеленоватый свет разлился по комнате, озаряя фрески — и на мгновение Эйра увидела, что на них изображено. Люди с крыльями. Люди без крыльев. Война. Кровь. И в центре — фигура, распростёртая на алтаре. Первый Крылатый, о котором говорил Болт.

Из чаши поднялась фигура. Не человек. Дух. Призрачный, полупрозрачный, сотканный из зеленоватого света и пыли. Он был высоким — выше любого из них. Его лицо было размытым, но черты угадывались: резкие скулы, глубокие глазницы, в которых не было глаз, только пустота.

— Вы не пройдёте, — произнёс он голосом, похожим на скрежет камней.

Эйра замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Магии нет. Оружия нет. Бежать некуда — позади коридор с газом, впереди дух.

— Кто ты? — спросила она. Голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала.

Дух посмотрел на неё. Его пустые глазницы, казалось, прожигали насквозь.

— Я — последний узник, — произнёс он. — Меня забыли здесь, когда тюрьму закрыли. Меня не выпустили. Я ждал. Ждал. Ждал. Двести лет я ждал.

— Ты ждал выхода?

— Я ждал справедливости. — Дух колыхнулся, и по комнате прошла волна холода. — Но справедливость не приходит к мёртвым. Справедливость — это ложь, которую живые рассказывают себе, чтобы спать по ночам.

Эйра сглотнула. Она видела, как Зефир плачет — беззвучно, одними слезами, прижав ладони ко рту. Как Корвус сжимает её руку, и его пальцы дрожат. Как Плеяда стоит, окаменев, и её губы шепчут что-то — может, молитву, может, проклятие. Как Криль готов броситься вперёд, несмотря на раненую руку. Как Мирт отступает в тень, сливаясь со стенами.

— Мы можем тебя выпустить, — сказала Эйра. — Скажи как.

Дух указал на чашу. Внутри, под слоем пыли, лежал ключ — старый, ржавый, но целый. Большой, с кольцом на конце.

— Но я не могу его взять, — произнёс дух. — Я — тень. А тени не касаются железа.

Эйра шагнула вперёд.

— Эйра, нет! — Зефир попыталась удержать её, схватив за руку. — Ты не знаешь, что это! Может, это ловушка!

— Может, — согласилась Эйра, мягко высвобождая руку. — Но у нас нет другого пути.

Она подошла к чаше. Дух парил над ней, и холод исходил от него волнами — могильный холод, проникающий до костей, от которого застывала кровь в жилах. Она опустила руку в чашу, нащупала ключ. Металл был ледяным — таким холодным, что пальцы онемели мгновенно. Она сжала его в кулаке, превозмогая боль.

— Что мне с ним делать?

— Открой дверь, — ответил дух. — За твоей спиной.

Эйра обернулась. В стене, которой только что не было — или она просто не заметила её раньше, — появилась дверь. Старая, железная, с замочной скважиной. Она вставила ключ, повернула. Замок заскрежетал — впервые за двести лет, — и звук этот был похож на крик.

Дверь открылась.

За ней был свет — неяркий, но настоящий. Солнечный свет.

Дух вздохнул. И исчез. Только горстка пыли опустилась на пол там, где он только что парил.

— Идём, — сказала Эйра. — Быстро.

Они вышли.

Глава 15. Лабиринт без неба. Часть 3

Они выбрались через шесть часов.

Шесть часов в темноте. Шесть часов в лабиринте, где каждый шаг мог стать последним, где каждый звук был предвестником опасности, где воздух был пропитан запахом плесени, ржавчины и старой крови. Шесть часов, которые показались вечностью — бесконечной чередой коридоров, ловушек, страхов, преодолённых и непреодолённых.

Когда солнечный свет ударил в глаза, Эйра зажмурилась. Свет был ярким — ослепительно ярким после кромешной тьмы лабиринта, — и он обжигал сетчатку, вызывая слёзы. Она стояла на скальном выступе, щурясь и моргая, и не могла поверить, что они выбрались. Что все они выбрались. Она обещала — и сдержала.

Вокруг было небо — чистое, бескрайнее, залитое золотым светом заходящего солнца. Облака внизу окрасились в розовый и оранжевый, и Облачное Море казалось не морем, а бескрайним полем светящегося тумана, мягкого, как сахарная вата. Ветер — первый настоящий ветер за шесть часов — ударил в лицо, пахнущий озоном и свободой. Настоящий ветер. Не спёртый воздух подземелья — живой, движущийся, пахнущий небом.

Эйра глубоко вдохнула. Воздух был холодным, чистым, живым. Она не замечала раньше, как пахнет свобода. Теперь заметила.

За её спиной, из чёрного провала арки, выходили остальные. Корвус шёл последним — он настоял на этом, сказав, что как механик должен убедиться, что никто не застрял в ловушке. Он вышел на свет, щурясь и моргая, и его лицо, покрытое пылью, потом и мелкими ссадинами, осветилось недоверчивой улыбкой. Его серые крылья, в которые постепенно возвращалась магия, слабо дрогнули.

— Мы... вышли? — прошептал он. Голос был хриплым — он наглотался пыли в одном из коридоров. — Это правда? Мы правда вышли?

— Вышли, — ответила Эйра.

Корвус упал на колени. Прямо на острые камни, не заботясь о том, что они впиваются в кожу. Его плечи затряслись. Эйра не сразу поняла, что он плачет — беззвучно, одними сотрясениями тела, как плачут люди, которые слишком долго держали всё в себе. Он, который всегда шутил, всегда подбадривал, всегда находил нужные слова, — теперь не мог сказать ничего.

Зефир опустилась рядом с ним. Её пушистые крылья, всё ещё слабые после блокировки магии, волочились по камням, но она не обращала на это внимания. Она обняла Корвуса, прижала его голову к своему плечу, и они замерли вдвоём — двое выживших, двое измученных, двое живых.

— Всё хорошо, — шептала Зефир, гладя его по рыжим волосам, перебирая спутанные пряди. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась. — Всё хорошо. Мы вышли. Ты слышишь? Мы вышли. Ты был храбрым. Ты был таким храбрым. Ты заметил все ловушки. Ты спас нас.

— Я не... — он всхлипнул. — Я ничего не сделал. Я только боялся.

— Ты боялся и всё равно шёл, — сказала она. — Это и есть храбрость. Так мой отец говорил.

Корвус поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, но он улыбался — кривой, неуверенной улыбкой.

— Твой отец был умным человеком, — сказал он.

— Да, — согласилась Зефир. — Он был.

Плеяда стояла чуть в стороне, прислонившись спиной к скале. Её лицо было бледным — белее обычного, — но спина оставалась прямой. Она не плакала — или почти не плакала. Она смотрела на закат, и её полупрозрачные крылья, в которые постепенно возвращалась магия, начинали слабо светиться, ловя последние лучи солнца. На её щеке был порез — она задела стену при падении в газовом коридоре. Кровь уже запеклась, оставив тёмную дорожку. Она не вытирала её. Может, не замечала. Может, считала, что не заслужила.

Эйра подошла к ней.

— Ты в порядке?

Плеяда не ответила сразу. Она продолжала смотреть на закат, и её глаза — обычно холодные, отстранённые, — были влажными.

— Я думала, мы умрём там, — сказала она наконец. Голос был тихим, но ровным. — В газовом коридоре. Когда ты сказала «задержите дыхание», я не успела. Вдохнула. Почувствовала, как лёгкие горят, как сознание уплывает, как темнота подступает со всех сторон. — Она перевела взгляд на Эйру. — Ты вытащила меня. Ты взвалила меня на плечо и тащила, пока мы не выбрались. Я помню это смутно, как сквозь туман. Твои волосы. Твой голос. «Держись, Плеяда. Ещё немного». Ты говорила это снова и снова.

— Ты легче, чем кажешься, — сказала Эйра. — Я почти не почувствовала веса.

Плеяда моргнула. А потом, впервые за всё время, улыбнулась — слабо, едва заметно, одними уголками губ. Но это была настоящая улыбка. Не та холодная маска, которую она носила на людях, а что-то живое, тёплое, уязвимое.

— Ты спасла нас, — сказала она. — Всех. Ты обещала — и сдержала.

— Мы спасли друг друга. Каждый сделал что-то. Корвус заметил рычаг. Криль закрыл его собой. Зефир перевязала рану. Мирт предупредил о газе. Ты расшифровала надпись на арке. Мы — команда.

— Нет. — Плеяда покачала головой. — Ты вела нас. Без тебя мы бы остались там. Я знаю это. И я никогда этого не забуду.

Она помолчала. Потом добавила:

— Мой отец говорил, что я никогда не стану лидером. Что я слишком холодная. Слишком отстранённая. Что я не умею вдохновлять людей. — Она посмотрела Эйре в глаза. — Он ошибался. Не во мне. В тебе. Ты — лидер, Эйра Вейн. Не потому что у тебя есть крылья или магия. А потому что ты идёшь первой. И мы идём за тобой.

Эйра не нашлась, что ответить. Она просто стояла рядом с Плеядой, и они вместе смотрели на закат — две девушки, одна с крыльями, другая без, но в этот момент равные.

Криль сидел на большом плоском камне, вытянув ноги. Его рука была перевязана — Зефир сделала это на совесть, плотно и аккуратно, — но кровь всё равно просочилась сквозь ткань, оставив тёмное пятно. Он смотрел на свою руку, на пальцы, которые сжимали оружие в Лабиринте, на плечо, которое закрыло Корвуса от шипов, и на его лице было странное выражение. Не радость. Не облегчение. Скорее — задумчивость. Словно он только что осознал что-то важное.

Эйра подошла к нему.

— Как рука?

Криль поднял голову. Посмотрел на неё. Потом взял грифельную доску — она чудом уцелела, хотя треснула в углу, — и написал:

«Жить буду. Шип был ржавый. Нужно обработать, чтобы не было заражения».

— Обработаем, как вернёмся. У Болта есть антисептик. Настойка на травах. Жжётся, но работает.

Криль кивнул. Потом написал ещё:

«Ты знала, что мы выйдем».

— Я надеялась.

«Нет. Ты знала. Ты верила в нас больше, чем мы сами».

Эйра прочитала. Подняла глаза.

— Потому что я знаю, на что вы способны, — сказала она. — Вы — моя стая. А я свою стаю не бросаю.

Криль долго смотрел на неё. Потом медленно, очень медленно, поднял кулак и прижал его к груди — туда, где сердце. Жест, которого она никогда не видела у него раньше. Клятва. Без слов. Но понятная.

Эйра прижала кулак к своей груди. Ответ.

Мирт сидел чуть в стороне, на краю выступа, свесив ноги в пропасть. Он был единственным, кто почти не пострадал в Лабиринте — ни царапины, ни синяка, ни ушиба. Он вообще был таким: тихим, незаметным, словно сама смерть не замечала его. Эйра подошла и села рядом, тоже свесив ноги.

— Ты молодец, — сказала она. — Ты заметил ту плиту. И газовый коридор. И тупик с иллюзией. Ты спас нас не меньше, чем Криль или Корвус.

Мирт не ответил сразу. Он смотрел вниз, в Облачное Море, и ветер трепал его тёмные волосы.

— Мой отец говорил: «Тихие люди живут дольше», — произнёс он наконец. — Он был неправ. Тихие люди просто умирают незаметно. Никто не помнит их имён. Никто не выбивает их на мемориальных досках. Они просто исчезают, как тени на закате.

Эйра молчала, давая ему выговориться.

— Я не хочу быть незаметным, командир, — сказал он. — Я не хочу быть тенью. Я хочу быть полезным. Я хочу, чтобы, когда я умру, кто-то помнил моё имя.

— Ты полезен, — сказала Эйра. — Ты спас нас. И я запомню твоё имя. Мирт. Тихий и незаметный. Но без него мы бы не вышли.

Мирт повернул голову и посмотрел на неё. В его серых глазах, всегда таких спокойных, что-то дрогнуло.

— Тогда я останусь с вами, — сказал он. — До конца.

— До конца, — эхом повторила Эйра.

Транспортник увозил их обратно на Академический остров. Солнце уже село, и небо окрасилось в тёмно-синий, усыпанный первыми звёздами. Аэра и Синод висели над горизонтом — две луны, белая и голубоватая, как два стража, охраняющих небо.

На палубе было тихо. Отряд N12 сидел вместе — плечом к плечу, не разговаривая. Слова были не нужны. Они прошли через ад и вернулись. И это связывало их крепче любых клятв.

Корвус всё ещё всхлипывал, но уже тише, и его голова лежала на плече Зефир. Зефир гладила его по волосам и напевала что-то тихое — колыбельную, старую, с Нижних Уровней. Плеяда сидела, привалившись спиной к борту, и смотрела на звёзды, и её полупрозрачные крылья мерцали в темноте. Криль методично перевязывал рану — на этот раз более тщательно. Мирт, как всегда, был почти невидим — но теперь Эйра знала, что он здесь.

Она смотрела на них. На свою стаю. И чувствовала, как что-то внутри неё меняется — навсегда. Она больше не была одиночкой. Она была частью чего-то большего. И она была готова умереть за каждого из них. Но важнее — она была готова жить ради них.

С другого конца палубы за ними наблюдал Кастор.

Его отряд тоже прошёл Лабиринт — они выбрались на час позже, грязные, измученные, но живые. Он стоял один, привалившись к борту. Чёрное крыло было замотано грязной тряпкой — зацепил стену в одном из коридоров, и на ткани проступила кровь. Протез скрежетал при каждом движении — один из шарниров был повреждён, и сталь тёрлась о сталь с противным звуком. На лбу красовалась свежая ссадина, на скуле наливался синяк. Он выглядел так, словно прошёл через мясорубку и вышел с другой стороны — злее, чем прежде.

Но он стоял. И смотрел на неё.

Эйра чувствовала этот взгляд — тяжёлый, пристальный. Она подняла глаза и встретила его. Секунда. Две. Три. Четыре. В его тёмно-серых глазах было что-то новое. Не просто уважение — нечто большее, глубже. Признание.

А потом Кастор коротко кивнул. Один-единственный кивок. Но в нём было больше, чем во всех аплодисментах, которые она могла бы получить.

Эйра выдержала его взгляд. И кивнула в ответ.

Позади неё Корвус наконец поднял голову, вытер слёзы и сказал осипшим голосом:

— Ну что, командир? Мы теперь герои?

Эйра не обернулась. Она всё ещё смотрела на Кастора.

— Нет, — ответила она. — Мы — выжившие. А это гораздо лучше.

Зефир тихо засмеялась — лёгким, переливчатым смехом, который был так не похож на её недавние слёзы. Плеяда покачала головой, но улыбнулась. Криль стукнул кулаком по палубе — один раз, одобрительно. Мирт закрыл глаза и впервые за долгое время расслабился, отпустив напряжение, которое держало его все эти часы.

Транспортник поднимался в небо, унося их домой. Впереди были новые испытания. Новые битвы. Новые потери. Они знали это. Они знали, что Академия не прощает слабости. Что впереди — Парный Полёт, Гнездо Гроз, и ещё многое другое, о чём они пока не догадывались. Но сейчас, в этот короткий миг между тьмой и светом, они были вместе. И этого было достаточно.

Эйра закрыла глаза. Ветер трепал её мышиные волосы, выбивавшиеся из пучка. Она не поправляла их. Закат догорал за горизонтом, и небо темнело, готовясь к ночи. Где-то внизу, под толщей облаков, лежала Твердь — земля, которую искала её мать. Где-то там была правда.

И она собиралась её найти.

Чего бы это ни стоило.

Глава 16. Женская раздевалка

После Лабиринта всё изменилось.

Не сразу. Не вдруг. Но изменилось — так, как меняется течение реки, когда в неё падает камень. Сначала — едва заметная рябь. Потом — волны, расходящиеся кругами. Эйра больше не была посмешищем. Она была загадкой. Непонятным явлением. «Бескрылая, которая ходит лучше Крылатых». «Та, что вытащила свой отряд из Лабиринта первой». «Пешеход». Последнее звучало как оскорбление, но она слышала в нём и уважение — неохотное, процеженное сквозь зубы, но уважение.

В столовой на неё смотрели иначе. На построениях — иначе. Даже Галеас, проходя мимо, однажды бросил: «Неплохо, Вейн. Продолжайте». Для него это была высшая похвала. Корвус, услышав это, чуть не подавился хлебом. Зефир засияла так, словно похвалили её саму. Плеяда сдержанно кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Криль молча поднял кружку — безмолвный тост. Мирт улыбнулся своей тихой, незаметной улыбкой.

Но были и те, кто возненавидел её ещё сильнее.

Раздевалка для девушек-новобранцев находилась на первом этаже общежития — длинная комната с каменными скамьями, рядами крючков для формы и большим мутным зеркалом на стене. Зеркало было старым, в пятнах, с трещиной в левом углу, которая шла от края до середины, как застывшая молния. Оно искажало отражение, делая лица вытянутыми и бледными. Но другого не было.

Пол здесь был выложен серой плиткой, кое-где треснувшей. В трещинах скапливалась вода, и оттуда тянуло сыростью. У одной стены стояли душевые кабинки — просто занавески на кольцах, за которыми шла ледяная вода. Горячую давали только старшим курсам, и то по расписанию: час утром, час вечером. На занавесках темнели пятна плесени, и сколько бы их ни стирали, плесень возвращалась.

Пахло здесь сложно. Дешёвым щелочным мылом — его выдавали кадеты раз в неделю, по куску на человека. Сыростью, которая никогда не выветривалась. Потом — кисловатым, едким, после долгих тренировок. И ещё чем-то тонким, цветочным — маслом для крыльев, которое аристократки привозили с собой. Запах висел в воздухе слоями, и Эйра, входя, всегда невольно морщилась.

На стенах кто-то нацарапал неприличные рисунки и строчки из старых песен. «Небеса не терпят слабости» было выведено корявым почерком над зеркалом — видимо, какой-то кадет пытался подбодрить себя перед трудным днём. Рядом кто-то приписал: «А слабые не терпят небес». И зачеркнул.

Эйра вошла после тренировки — одной из тех, что Магистр Вулкания проводила с особой жестокостью. Два часа отработки ударов на манекенах. Руки ныли от локтей до запястий. Плечи горели. На левом колене красовался свежий синяк — она неудачно упала, уворачиваясь от учебного выпада. На правом предплечье — царапина, оставленная шипом в Лабиринте. Уже поджившая, но всё ещё заметная. Она провела по ней пальцем — не болело. Почти.

В раздевалке было пусто. Большинство девушек ещё не вернулись с тренировки или ушли в столовую. Только в углу, у зеркала, стояла Селена.

Она расчёсывала свои длинные светлые волосы — медленно, ритмично, глядя на своё отражение. Её серебристо-голубоватые крылья были плотно сложены за спиной, но даже в покое казались острыми, как лезвия. Каждое перо блестело — она явно только что смазала их маслом. Запах цветов шёл именно от неё.

Селена была красива. Той холодной, безупречной красотой, которая даётся только аристократкам из древних родов. Высокие скулы. Идеальная кожа — ни единого изъяна. Глаза цвета зимнего неба, светло-голубые, почти прозрачные. Губы, чуть тронутые блеском. Она была из тех, на кого оборачиваются на улице. Из тех, кто никогда не сомневался в своём праве быть здесь.

Эйра прошла к своей скамье, стянула пропотевшую рубашку. Ткань прилипла к спине. Она потянулась за чистой, висевшей на крючке.

Селена встретилась с ней взглядом в зеркале. Её рука с расчёской замерла.

— Ты, — произнесла она.

— Я, — устало подтвердила Эйра.

Она слишком вымоталась, чтобы придумывать остроумный ответ. Мышцы гудели. Глаза слипались. Она хотела только одного: помыться, переодеться и лечь.

Селена медленно положила расчёску на скамью и повернулась. Движение было плавным, текучим — так двигаются те, кто привык контролировать каждое своё действие. Она шагнула ближе, и её крылья чуть дрогнули, разбрасывая крошечные капли масла.

— Ты думаешь, он на тебя смотрит? — спросила она.

Эйра замерла, не донеся рубашку до плеч.

— О ком ты?

— Не притворяйся. — Селена сделала ещё шаг. Они стояли теперь в двух метрах друг от друга. — Кастор. Я видела, как ты смотрела на него на плацу. Как ты шла за ним после Лабиринта. Как он кивнул тебе на транспортнике. — Её голос дрогнул на последнем слове, и она торопливо добавила, уже жёстче: — Ты думаешь, это что-то значит?

Эйра медленно опустила рубашку на скамью. Она была ниже Селены, у неё не было крыльев, но сейчас это не имело значения.

— Я не думаю, что это что-то значит, — сказала она. — Он кивнул — и всё. Это был просто жест.

— Нет. — Селена покачала головой. — Он никому не кивает. Никому. Я знаю его дольше, чем ты. Я была с ним.

Она замолчала, и в тишине слышно было только, как капает вода в душевой.

— Хочешь знать, как это было? — спросила она вдруг, и её голос изменился. Стал тише, глуше. — Он пригласил меня после тренировки. Ничего особенного — просто сказал: «Заходи, если хочешь». Я хотела. Я ждала этого два года. Я думала... — Она сглотнула. — Я думала, что он наконец разглядел меня. Что я для него — не просто одна из многих.

Эйра молчала, не двигаясь.

— Я пришла к нему вечером. Он был один. Без протеза. Без этой брони, которую носит днём. Он был... другим. Уязвимым. Он говорил со мной — недолго, но так, словно я была важна. А потом... — Селена запнулась, и её голос стал едва слышен. — А потом он поцеловал меня. И я ответила. Я думала, что это начало чего-то. Что он наконец открылся.

Она подняла глаза на Эйру. В них стояли слёзы — непролитые, но заметные.

— А утром он сказал: «Не возвращайся». Просто. Сухо. Как будто ничего не было. Как будто я была пустым местом. Я умоляла его объяснить. Он не стал. Просто повторил: «Не возвращайся» — и закрыл дверь.

Тишина.

— Я шла по коридору и думала, что умру, — продолжала Селена. — Что никогда не оправлюсь. Что он сломал меня. Но я оправилась. И знаешь, что я поняла?

— Что? — тихо спросила Эйра.

— Что его нельзя изменить. Его нельзя спасти. Его нельзя полюбить так, чтобы он полюбил в ответ. Он сломан. — Селена смотрела ей прямо в глаза. — И он сломает тебя. Так же, как меня. Так же, как всех, кто был до меня.

Эйра выдержала её взгляд.

— Я не ты, — сказала она.

— Нет. — Селена горько усмехнулась. — Ты сильнее. Я видела тебя в Лабиринте. На Марш-броске. Ты — сила, Вейн. Но с ним это не поможет. Потому что ему не нужна сила. Ему не нужен никто.

Она развернулась и пошла к двери. У порога остановилась, но не обернулась.

— Я не желаю тебе зла, — сказала она тихо. — После Марш-броска... когда ты помогла мне встать... я запомнила. Я не благодарила тебя тогда. Но я не желаю тебе зла. Просто... будь осторожна. С Арктуром — тоже. Он не тот, кем кажется.

И вышла.

Эйра осталась стоять в пустой раздевалке. Где-то капала вода — кап-кап-кап. Вентиляция гудела. Мышиные волосы выбились из пучка, и она машинально заправила прядь за ухо.

«Его нельзя изменить. Он сломает тебя».

«С Арктуром — тоже. Он не тот, кем кажется».

Слова Селены застряли в голове, как заноза. Эйра села на скамью и уставилась на свои руки. Они дрожали — как всегда. Мелкой, непрерывной дрожью.

Она думала о Касторе. О том, как он стоял в дверях лазарета. О том, как смотрел на неё после Лабиринта. О том, как сказал «из тебя выйдет толк». О том, как его голос дрогнул, когда он говорил о своём клане.

И о том, что Селена сказала: «Он сломлен».

Может, и так. Но, может, и она тоже сломлена? Может, две сломленные вещи могут подойти друг к другу?

Она встряхнула головой, отгоняя эти мысли. Впереди были новые испытания. Новые битвы. И ей нужно было сосредоточиться.

Но слова Селены она запомнила. Все до единого.

Глава 17. Строевая муштра

Утро началось с горна — резкого, пронзительного, на полчаса раньше обычного. Эйра скатилась с койки, едва не ударившись головой о тумбочку. В спальне стоял переполох: девушки вскакивали, натягивали форму, застёгивали ремни дрожащими со сна пальцами, ругались вполголоса. Зефир, чьи пушистые крылья за ночь растрепались и теперь напоминали одуванчик после урагана, пыталась одновременно расчесаться и натянуть сапог.

— Что случилось? — спросила она, сонно моргая.

— Внеочередное построение, — коротко ответила Эйра, закручивая пучок. — Галеас вчера предупреждал.

— Я думала, это шутка.

— Галеас не шутит. Ты разве не заметила? Он вообще не умеет шутить.

— Может, он просто скрывает свой искромётный юмор за суровой внешностью?

— Зефир.

— М?

— Завязывай шнурки. У тебя правый сапог расшнурован.

Через десять минут весь первый курс стоял на Плацу Облаков. Небо было серым, низким, тяжёлым — такие тучи обычно обещали долгий, нудный дождь. Ветер с Облачного Моря пробирал до костей, забирался под форменные куртки, трепал волосы. Аэра уже зашла за горизонт, Синод ещё не взошла, и мир погрузился в тот особенный предрассветный сумрак, когда все цвета кажутся приглушёнными, а звуки — слишком громкими.

Галеас стоял перед строем. Его стальные крылья были плотно сложены за спиной, но даже в покое они казались огромными — жёсткие, с острыми краями, крылья ветерана, который прошёл через десятки битв. Шрам через лицо, пересекающий пустую глазницу, в утреннем свете казался глубже обычного. Единственный глаз — холодно-голубой, как лёд на вершинах Сияющего Предела — медленно обводил шеренги.

Он ждал. И кадеты ждали вместе с ним. Тишина на плацу была такой глубокой, что Эйра слышала, как бьётся её сердце.

— Сегодня, — произнёс он наконец, и его голос разнёсся над плацем без всяких рупоров, усиленный магией воздуха, — вы будете делать то, что ненавидите больше всего. Маршировать. Отжиматься. Бегать. И ещё раз маршировать.

По строю пробежал едва слышный стон. Галеас сделал вид, что не заметил.

— Кто-то из вас думает, что это бесполезно, — продолжил он. — Что настоящий воин должен летать, сражаться в воздухе, владеть магией. Вы правы. Должен. Но настоящий воин также должен уметь ходить. Должен уметь держать строй, когда крылья откажут. Должен уметь подчиняться приказу, даже когда каждая мышца в теле кричит: «Остановись».

Он прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину. Его шаги гулко отдавались в каменных плитах.

— Двадцать лет назад, — произнёс он, и его голос стал тише, — я служил на Восточном фронте. Мой отряд попал в засаду в Грозовых Пиках. Магия отказала — артефакт врага блокировал все заклинания. Крылья были изранены осколками скал. Мы шли пешком три дня. Без еды. Без воды. Без сна. Три дня через каменные завалы, под ледяным дождём, с ранеными на плечах. Те, кто нарушал строй, — погибли. Те, кто держал шаг, — выжили. Дисциплина — это не прихоть офицера. Это то, что спасёт вам жизнь, когда всё остальное откажет.

Он остановился и обвёл строй взглядом.

— Вопросы есть? Вопросов нет. Начали. Отжимания на краю плаца. Сорок раз. Пошли.

Кадеты двинулись к краю. Дождь начался как раз в тот момент, когда Эйра опустилась на мокрые камни.

Сначала это была мелкая морось — почти незаметная, оседающая на волосах и ресницах серебристой пылью. Эйра отжалась пять раз, и морось превратилась в дождь. Десять — и дождь усилился, забарабанил по каменным плитам, застучал по крыльям. Пятнадцать — и с неба обрушился настоящий ливень, холодный, хлещущий, мгновенно промочивший одежду до нитки.

Эйра отжималась.

Первые десять раз дались легко — мышцы ещё помнили вчерашний Марш-бросок и, как ни странно, были благодарны за нагрузку. На пятнадцатом руки начали дрожать. На двадцатом — дрожь усилилась, и она стиснула зубы, заставляя себя опускаться и подниматься. Камни под ладонями были мокрыми и скользкими. Вода заливала глаза, и она моргала, смахивая капли ресницами.

Рядом с ней, справа, отжимался Корвус. Его маленькие серые крылья намокли и стали похожи на мокрые тряпки. Он пыхтел, как паровоз, и после каждого подъёма выдавливал сквозь зубы ругательство.

— Пятнадцать, — прохрипел он. — Шестнадцать. Семнадцать. Я ненавижу этого человека. Восемнадцать. Всей душой. Девятнадцать. Если я выживу, я... двадцать... я ему что-нибудь сломаю.

— Не сломаешь, — выдохнула Эйра. — Он тебя раньше сломает.

— Двадцать один. Это мы ещё посмотрим. Двадцать два. О боги, почему так больно. Двадцать три...

Слева отжималась Плеяда. Она делала это молча, стиснув зубы, и её полупрозрачные крылья намокли и потяжелели, но она не жаловалась. Только дыхание стало чаще, и на лбу выступила испарина, смешиваясь с дождём. Она считала про себя — Эйра видела, как шевелятся её губы.

Зефир отжималась чуть дальше, и её пушистые крылья, намокшие под ливнем, стали вдвое тяжелее. Она стонала при каждом подъёме, но не останавливалась. Её светлые волосы прилипли к лицу, и она то и дело сдувала их с глаз.

Криль отжимался на одной руке — вторая всё ещё была перевязана после Лабиринта. Его лицо было спокойным, но мышцы на руке вздулись от напряжения. Галеас, проходя мимо, заметил это и на секунду задержал взгляд, но ничего не сказал.

Мирт, как всегда, был тих и незаметен, но отжимался ровно, без единой жалобы.

На двадцать пятом отжимании руки Эйры начали дрожать уже не переставая. На тридцатом — мышцы горели так, словно их прижигали калёным железом. На тридцать пятом — она уже не чувствовала пальцев. Только боль. Только дрожь. Только мокрые камни под ладонями.

Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять.

— Сорок, — выдохнула она и рухнула на камни. Сердце колотилось где-то в горле. Лёгкие горели. Руки дрожали так, что она не могла сжать кулак.

Галеас, стоявший над ней, кивнул — коротко, едва заметно.

— Подъём, — скомандовал он. — Маршировка.

Они маршировали час. Два. Три.

Дождь не прекращался. Плац превратился в каток — мокрые камни блестели, отражая серое небо, и каждый шаг давался с усилием. Кадеты скользили, падали, поднимались и снова падали. Эйра сбивалась с ритма — левая, правая, нет, левая, — но возвращалась в строй. Она ненавидела маршировку всей душой. Но она делала её.

Краем глаза она видела Кастора. Он маршировал в соседней шеренге — ровно, чётко, без единой ошибки. Его чёрное крыло было плотно сложено, протез ритмично поскрипывал в такт шагам. Один раз, когда она споткнулась на мокрой плите и едва не упала, он бросил короткий взгляд в её сторону. Без насмешки. Без презрения. Просто посмотрел — и отвёл глаза.

И она выпрямилась. Почему-то этот короткий взгляд подействовал на неё сильнее, чем все окрики Галеаса.

После маршировки были штрафные круги. Эйра бежала по краю плаца — десять кругов, пятнадцать, двадцать. Ветер бил в лицо. Лёгкие горели. Ноги подкашивались. На седьмом круге её догнал Корвус — он тоже был наказан за то, что огрызнулся на Галеаса, когда тот велел ему отжиматься сверх нормы.

— За что тебя? — спросила Эйра, не сбавляя темпа.

— За то, что дышу слишком громко, — пропыхтел он.

— Серьёзно?

— Нет. За то, что сказал Галеасу, что его муштра — это садизм, а не дисциплина. — Он усмехнулся. — Он не оценил.

— Ты самоубийца.

— Я знаю. Но кто-то же должен говорить правду.

Они бежали вместе — плечом к плечу, мокрые, уставшие, но не сдающиеся. И в этом было что-то правильное. Что-то, ради чего стоило терпеть.

К концу дня Эйра едва стояла на ногах. Мышцы ныли. Спина болела. Руки дрожали. Но она прошла всё. От начала до конца.

Когда строй наконец распустили и кадеты побрели к казармам, Галеас остановился рядом с ней.

— Кадет Вейн, — произнёс он.

— Сэр. — Она вытянулась, хотя ноги подкашивались.

— У вас нет крыльев. Но дисциплина есть. — Он помолчал, и его единственный глаз смотрел на неё — оценивающе, но без обычной суровости. — Я видел многих кадетов за двадцать лет службы. Некоторые рождаются с золотыми крыльями — и становятся никем. Другие рождаются ничем — и становятся силой. Продолжайте, Вейн. Это всё.

И ушёл.

Эйра стояла под дождём, глядя ему вслед. «Продолжайте». Для Галеаса это была высшая похвала. Она знала это — и где-то глубоко внутри, под слоем усталости и боли, чувствовала гордость.

Вечером отряд собрался в общей комнате. Они сидели на деревянных скамьях — мокрые, уставшие, но живые. Зефир разливала чай. Корвус баюкал натёртую ногу, водрузив её на перевёрнутый ящик. Плеяда сидела на подоконнике, завернувшись в одеяло. Криль чинил треснувшую грифельную доску. Мирт, как всегда, был почти невидим.

— Знаете, — сказал Корвус, прерывая молчание, — я тут подумал. Галеас — садист. Но, наверное, он прав. Насчёт дисциплины.

— Ты это серьёзно? — спросила Зефир.

— Ну, не то чтобы серьёзно. Но в его словах есть смысл. Мы прошли Лабиринт. Прошли Марш-бросок. Прошли эту чёртову муштру. И мы всё ещё живы. Может, дисциплина действительно работает.

— Дисциплина, — сказала Плеяда, не открывая глаз, — это то, что отличает армию от толпы. Так написано в «Кодексе Стаи».

— Ты цитируешь «Кодекс Стаи»? — Корвус уставился на неё. — Ты вообще человек?

— Я аристократка. Меня заставляли учить его наизусть с пяти лет.

— И что, помогает?

— Нет. Но я хотя бы звучала умно.

Все рассмеялись — устало, но искренне. Эйра сидела у окна, смотрела на закат и думала о том, что сказал Галеас. «Другие рождаются ничем — и становятся силой». Может, он прав. Может, сила — это не то, с чем ты рождаешься. Может, сила — это то, что ты создаёшь сам.

Она сжала кулак. Руки всё ещё дрожали. Но она знала: завтра она встанет и сделает всё снова. Потому что дисциплина — это всё, что у неё есть. И этого достаточно.

Глава 18. Марш-бросок. Часть 1

Горн протрубил за час до рассвета — резко, пронзительно, в самое сердце сна.

Эйра скатилась с койки, едва не ударившись головой о тумбочку. В спальне стоял переполох: девушки вскакивали, натягивали форму дрожащими со сна пальцами, ругались вполголоса. Зефир, чьи пушистые крылья за ночь растрепались и теперь напоминали одуванчик после урагана, пыталась одновременно расчесаться и натянуть сапог. В темноте она надела левый сапог на правую ногу и, осознав это, издала сдавленный стон.

— Только не это, — простонала она. — Только не сегодня.

— Марш-бросок, — коротко ответила Эйра, закручивая пучок. Пальцы двигались машинально — за годы работы в мастерской она научилась заплетать волосы с закрытыми глазами. — Галеас вчера предупреждал.

— Я думала, это шутка. Или страшилка для новичков.

— Галеас не шутит. Ты разве не заметила? Он вообще не умеет шутить.

— Может, он просто скрывает свой искромётный юмор за суровой внешностью?

— Зефир.

— М?

— Ты опять надела сапоги не на те ноги.

Зефир посмотрела вниз, моргнула и издала ещё один стон.

В коридоре их уже ждал Корвус. Он стоял, привалившись к стене, и вид у него был такой, словно он не спал всю ночь. Рыжие волосы торчали во все стороны, на щеке красовался отпечаток подушки. Маленькие серые крылья нервно подрагивали.

— Двадцать километров, — произнёс он вместо приветствия. — Двадцать километров пешком. Без крыльев. В полной боевой выкладке. Вы это слышали?

— Слышали, — ответила Эйра.

— Он с ума сошёл. Окончательно. Ветераны все такие или только наш?

— Все, — сказала Плеяда, выходя из спальни. Она была уже полностью готова: форма безупречна, волосы убраны в строгий узел, полупрозрачные крылья аккуратно сложены. Единственное, что выдавало её состояние, — побелевшие костяшки пальцев, сжимавших лямку рюкзака. — Я читала мемуары ветеранов Восточного фронта. Там марш-броски по тридцать километров были нормой. Двадцать — это ещё щадящий режим.

— Щадящий режим, — эхом повторил Корвус. — Прекрасно. Просто замечательно. Я уже ненавижу этот день.

Криль и Мирт подошли молча. Криль, как всегда, с грифельной доской наготове. Мирт — тихий, незаметный, но с цепким взглядом серых глаз. Отряд N12 был в сборе.

Через пятнадцать минут весь первый курс стоял на Плацу Облаков. Небо было серым, низким, тяжёлым — такие тучи обычно обещали долгий, нудный дождь. Ветер с Облачного Моря пробирал до костей, забирался под форменные куртки, трепал волосы. Аэра уже зашла за горизонт, Синод ещё не взошла, и мир погрузился в тот особенный предрассветный сумрак, когда все цвета кажутся приглушёнными, а звуки — слишком громкими.

Галеас стоял перед строем. Его стальные крылья были плотно сложены, но даже в покое они казались огромными — жёсткие, с острыми краями. Единственный глаз медленно обводил шеренги.

— Марш-бросок через Вест-Ридж, — произнёс он. — Двадцать километров. Пешком. Без крыльев. В полной боевой выкладке. Тот, кто попытается взлететь, будет дисквалифицирован и получит две недели карцера. Тот, кто сойдёт с дистанции — дисквалификация и штрафные работы. Тот, кто отстанет — дисквалификация. Тот, кто умрёт — сам виноват.

По строю пробежал нервный шёпот.

— Вопросы есть? — Галеас обвёл строй взглядом. — Вопросов нет. На старт.

Вест-Ридж — западный хребет Академического острова — представлял собой каменистую тропу, петляющую между скал. Три года назад здесь проходили учения Стаи, и с тех пор тропу никто не восстанавливал. Она была усыпана острыми обломками, местами размыта дождями, местами перекрыта оползнями. Ни перил. Ни страховочных сетей. Слева — каменная стена, отвесная, покрытая трещинами и пятнами серого лишайника. Справа — пропасть в три тысячи метров, прикрытая лишь клочьями тумана. Где-то глубоко внизу, под облаками, шумело Облачное Море — далёкий, монотонный гул.

Эйра стояла на стартовой отметке вместе со своим отрядом. Корвус нервно теребил лямку рюкзака. Зефир ёжилась от холода. Плеяда, прямая как струна, смотрела вперёд. Криль проверял крепления на поясе. Мирт, как всегда, был почти невидим, но его глаза всё время двигались, отслеживая происходящее.

— Тактика, — негромко сказала Эйра. — Идём в среднем темпе. Не рвём, не плетёмся. Остановки — раз в час, по пять минут. Вода — экономно. Если кто-то падает — поднимаем. Если кто-то отстаёт — ждём. Мы — отряд. Мы держимся вместе.

— Понял, — кивнул Корвус.

— Да, — прошептала Зефир.

— Принято, — сказала Плеяда.

Криль поднял кулак. Мирт молча кивнул.

Сигнал. И они пошли.

Первые три километра были лёгкими — ровная тропа, сухой камень, ветер в спину. Эйра задала ритм: быстрый шаг, но не бег. Ровное дыхание. Она шла в голове колонны и чувствовала, как отряд пристраивается за ней.

— Знаете, что здесь было три года назад? — спросила Плеяда, когда они миновали первый поворот.

— Что? — отозвался Корвус.

— Учения Стаи. Отрабатывали наступление на горный перевал. Один кадет сорвался со скалы. Пятый курс, золотые крылья. Его не нашли. Говорят, он до сих пор где-то там, внизу.

— Очень ободряюще, — пробормотал Корвус. — Спасибо, Плеяда. Ты всегда знаешь, что сказать, чтобы стало легче.

— Я не пытаюсь сделать легче. Я пытаюсь дать информацию.

— Информация не помогает, когда ты идёшь над пропастью!

— Тише, — сказала Эйра. — Мы пройдём. Как всегда.

— Как всегда, — эхом повторила Зефир. — Знаешь, Эйра, я начинаю привыкать к тому, что мы выживаем. Это пугает больше, чем сама опасность.

— Почему?

— Потому что рано или поздно везение закончится.

— Это не везение. Это работа. И немного упрямства.

— Много упрямства, — поправила Плеяда. — Очень много.

На четвёртом километре начался подъём. Тропа сузилась — теперь она была не шире метра. Камни стали острее, ветер — злее. Он рвал одежду, забирался под воротник, выбивал слёзы из глаз.

На пятом километре пошёл дождь. Сначала — редкие капли, почти невесомые. Эйра чувствовала их на щеках, как прикосновение холодных пальцев. Через десять минут морось превратилась в настоящий ливень — холодный, хлещущий, мгновенно промочивший одежду до нитки. Тропа стала скользкой. Камни блестели от влаги.

— Прекрасно! — крикнул Корвус, перекрывая шум дождя. — Просто великолепно! Я мечтал об этом всю жизнь!

— Зато не жарко, — отозвалась Зефир, пытаясь шутить, но её голос дрожал.

Её пушистые крылья намокли и стали тяжёлыми, как мокрые одеяла. Она то и дело поправляла их, морщась от напряжения в плечах. Криль, идущий рядом, заметил это и молча переложил её рюкзак на своё плечо. Зефир благодарно улыбнулась.

На седьмом километре начались падения.

Первым сошёл Орион. Эйра не видела этого — её отряд шёл впереди, — но слышала, как за спиной нарастает шум. Голоса. Крики. Топот. Оказалось, что золотокрылый наследник Альциона поскользнулся на мокром камне и едва не сорвался в пропасть. Его поймали в последний момент — один из младших офицеров, дежуривших на маршруте, успел схватить его за лямку рюкзака. Но Орион подвернул ногу и не мог продолжать. Галеас лично дисквалифицировал его.

— Сын Главнокомандующего? — переспросил Корвус, когда весть дошла до них. — Дисквалифицирован? Вот так просто?

— Устав один для всех, — ответила Плеяда. — Даже для сыновей. Статья четвёртая, параграф второй: «Никакие родственные связи не дают преимуществ при прохождении испытаний».

— Ты цитируешь устав наизусть?

— Я аристократка. Меня заставляли учить его с пяти лет.

— И что, помогает?

— Нет. Но я хотя бы звучала умно.

Эйра невольно усмехнулась. Но веселье было недолгим.

На десятом километре Корвус начал хромать. Он натёр ногу — неудачно подвернул ступню на остром обломке скалы, и теперь каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью. Он стискивал зубы и шёл, но Эйра заметила.

— Корв, что с ногой?

— Ничего.

— Врёшь.

— Немного натёр, — признался он. — Ерунда.

— Зефир, — позвала Эйра. — У тебя есть запасные носки?

— Конечно. — Зефир уже рылась в рюкзаке. — Я всегда ношу. На всякий случай.

— Ты носишь запасные носки? — Корвус уставился на неё. — На марш-бросок?

— Конечно. А ты нет?

— Я вообще не думал, что они понадобятся!

— Поэтому у тебя и болит нога. — Зефир протянула ему носок. — Надень сверху. Смягчит трение.

Корвус остановился, стянул сапог и принялся натягивать носок поверх своего. Руки у него дрожали — то ли от холода, то ли от боли. Зефир помогла ему, и они двинулись дальше.

— Ты спасла мне жизнь, — сказал Корвус.

— Это всего лишь носок.

— Носок, который спас мне жизнь. Я запомню это навсегда.

Они нагнали Селену на двенадцатом километре.

Она сидела на большом плоском камне, привалившись спиной к скале. Её серебристо-голубоватые крылья безвольно лежали на мокрых камнях, испачканные грязью. Левая нога была вывернута под неестественным углом — подвернула на скользком участке. Лицо, обычно безупречное, было искажено болью. Светлые волосы прилипли к мокрым щекам.

Рядом стояли две её подруги — те самые аристократки, которых Эйра видела в раздевалке. Одна с серебристыми крыльями, другая с белыми. Они хлопали крыльями, пытаясь взлететь, но магия не работала — Галеас выставил ингибиторы по всему маршруту. Они были растеряны, испуганы и явно не знали, что делать.

— Уйди! — шипела Селена на белокрылую, которая пыталась поднять её. — Я сама!

— Ты не можешь идти, — возразила та.

— Я сказала — сама!

Эйра остановилась. Её отряд встал за ней.

— Вставай, — сказала она.

Селена подняла глаза. Её лицо было искажено болью и яростью. На секунду в её взгляде мелькнуло что-то ещё — удивление? узнавание? — но тут же исчезло.

— Не трогай меня, — прошипела она.

— Я не собираюсь тебя трогать. Но если ты останешься здесь, то не дойдёшь. А не дойдёшь — дисквалификация и позор. Твоя семья узнает. Твой отец узнает. Ты этого хочешь?

Селена вздрогнула. Удар попал в цель.

— Лучше позор, чем помощь от бескрылой, — процедила она, но её голос дрогнул.

Эйра пожала плечами.

— Как хочешь.

И сделала шаг вперёд.

— Стой! — голос Селены сорвался на крик.

Эйра обернулась.

Селена поднялась. Её лицо было перекошено от боли, но она стояла. Оперлась на плечо белокрылой подруги и, хромая, сделала шаг. Другой. Третий. Каждый давался ей с видимым усилием. Пот выступил на лбу, смешиваясь с дождём.

— Я не хочу твоей помощи, — процедила она. — Но я дойду. Просто чтобы доказать тебе.

— Доказывай.

Они пошли дальше. Селена хромала, стиснув зубы, цепляясь за плечо подруги. Её вторая подруга шла с другой стороны, готовая подхватить.

Корвус наклонился к Эйре и тихо спросил:

— Зачем ты ей помогаешь? Она же тебя ненавидит. Угрожала тебе в раздевалке. Унижала перед всеми.

— Я ей не помогаю, — ответила Эйра. — Я просто не мешаю. Иногда этого достаточно.

Она посмотрела вперёд. Тропа уходила вверх, к скальному гребню, где виднелись первые ступени Чёртовой Лестницы — крутого подъёма, вырубленного прямо в скале. Сто семьдесят три ступени. Без перил. Мокрые от дождя.

— Это она? — спросил Корвус, и его голос дрогнул.

— Чёртова Лестница, — подтвердила Плеяда. — Самый сложный участок маршрута.

— Сто семьдесят три ступени, — добавила Зефир. — Я считала по карте.

— Ты уверена, что нам туда? — Корвус посмотрел на Эйру с надеждой.

— Туда, — сказала она. — Другого пути нет.

— Ясно. — Он вздохнул. — Тогда идём.

И они начали подъём.

Глава 19. Марш-бросок. Часть 2

К пятнадцатому километру они потеряли ещё троих.

Двое сошли с дистанции — просто не выдержали темпа. Сели на камни, обхватив колени руками, и отказались вставать. Один из них — крупный парень с зелёными крыльями, который на плацу отжимался больше всех, — сидел, уткнувшись лицом в ладони, и его плечи вздрагивали. Второй — девушка с синими крыльями, — лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо пустыми глазами. Галеас молча записал их имена в блокнот и велел ждать транспортник, который подберёт их на обратном пути. Третий — худощавый парень из отряда Ориона, — упал на скользком участке, ударился головой о камень и потерял сознание. Кровь из рассечённого лба заливала лицо. Его забрали санитары на носилках — двое Крылатых в белых повязках, дежуривших на маршруте.

Отряд Эйры держался.

Корвус хромал — натёр ногу на двенадцатом километре, — но шёл. Он подвернул ступню на остром обломке скалы, и теперь каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью. Он не жаловался — только стискивал зубы и иногда, в особо трудные моменты, шипел сквозь сжатые челюсти. Зефир, заметив это, вытащила из рюкзака запасной носок и заставила его надеть поверх сапога — чтобы смягчить трение. Это немного помогло.

Сама Зефир дышала тяжело, но держалась. Её пушистые крылья, намокшие под дождём, стали тяжёлыми, как два мокрых одеяла, и она то и дело поправляла их, морщась от напряжения в плечах. Но она не жаловалась. Ни разу. Даже когда дождь усилился и превратился в ледяной ливень, даже когда ветер пробирал до костей, даже когда пальцы на ногах онемели от холода — она шла. Молча. Упрямо. Иногда она бросала взгляд на Криля, идущего рядом, и тот в ответ чуть заметно кивал — безмолвное «ты справляешься».

Плеяда была бледна как полотно. Её лицо, обычно безупречное, сейчас осунулось. Под глазами залегли тени. Губы сжаты в тонкую линию. Полупрозрачные крылья подрагивали от напряжения. Но она шла — прямая, как струна, не позволяя себе ни одного лишнего движения. Она экономила силы. Каждый шаг был рассчитан. Каждый вздох — контролируем. Эйра заметила, что Плеяда считает шаги — одними губами, беззвучно, — и поняла: так она отвлекает себя от боли.

Криль, казалось, вообще не уставал. Он шёл мерным, тяжёлым шагом, и его дыхание было ровным, как у человека, который вышел на утреннюю прогулку. Его тёмно-синие крылья были плотно сложены за спиной. Раненая рука всё ещё была перевязана — повязка промокла, но он не обращал на это внимания. Время от времени он обводил взглядом отряд — проверял, все ли на месте, не отстал ли кто, — и удовлетворённо кивал.

Мирт удивлял Эйру больше всех. Тихий, незаметный Мирт, который всегда держался в тени, оказался выносливее большинства Крылатых. Он шёл в середине колонны, не быстро и не медленно, и его серые глаза всё время двигались, отслеживая происходящее. Он заметил трещину на тропе раньше, чем кто-либо; он предупредил о скользком участке, указав на едва заметный блеск воды на камне; он нашёл короткий обходной путь вокруг оползня — просто кивнул в сторону и сказал: «Там проходимее». И оказался прав.

На пятнадцатом километре они сделали короткий привал. Эйра объявила пять минут отдыха — ровно пять, не больше, потому что мышцы остывают быстро, и потом будет только хуже. Все опустились на камни. Корвус стянул сапог и принялся растирать натёртую пятку, морщась от боли. Зефир достала флягу с водой — она была у неё с собой, как и у всех, — и передала по кругу. Плеяда сделала маленький глоток и вернула флягу. Криль выпил половину своей и предложил остальное Мирту, но тот покачал головой — «у меня ещё есть».

— Как вы? — спросила Эйра, обводя взглядом отряд.

— Отвратительно, — честно ответил Корвус. — Но идти могу.

— Я тоже, — сказала Зефир. — Только ноги гудят. И спина. И вообще всё.

— Это нормально, — сказала Плеяда. — После двадцати километров будет хуже.

— Ты умеешь ободрять, — заметил Корвус.

— Я не ободряю. Я даю информацию.

— Вот именно.

Криль написал на доске: «Осталось пять километров. Дойдём». И пририсовал в углу маленький схематичный кулак — их безмолвный символ.

Эйра посмотрела на этот рисунок и почувствовала, как что-то внутри неё теплеет. Несмотря на холод, несмотря на дождь, несмотря на усталость — они были вместе. И они шли дальше.

— Подъём, — скомандовала она. — Через пять километров будем на финише. И я обещаю: когда мы вернёмся, я попрошу у Болта самогона. Всего по глотку. В лечебных целях.

— Это приказ? — оживился Корвус.

— Это обещание.

— Тогда я дойду, даже если придётся ползти.

На семнадцатом километре начался самый сложный участок — «Чёртова Лестница».

Так называли крутой подъём, вырубленный прямо в скале двести лет назад, ещё при строительстве Академии. Сто семьдесят три ступени. Узкие, неровные, скользкие от дождя и мха. Никаких перил. Справа — отвесная стена, покрытая потёками воды и чёрным лишайником. Слева — пропасть. Глубина — три тысячи метров. Ветер здесь был особенно сильным — он бил в бок, завывал в расщелинах, пытался сбросить идущих в Бездну. Один неверный шаг — и ты летишь вниз.

— Здесь — медленнее, — скомандовала Эйра, останавливаясь у подножия лестницы. — По одному. Держитесь за стену. Не смотрите вниз. Если кто-то оступится — страхуйте друг друга.

— А кто будет страховать тебя? — спросила Зефир.

— Я пойду первой. Я привыкла к высоте без страховки.

— Это не ответ.

— Это план. — Эйра поправила пучок, затянула ремни рюкзака и шагнула на первую ступень.

Она шла медленно, но уверенно. Каждую ступень она проверяла носком сапога, прежде чем перенести вес. Камни были скользкими — дождь и мох сделали их предательски гладкими. Ветер рвал одежду, пытался оторвать от стены. Она не смотрела вниз — только на ступени перед собой. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. Пятьдесят.

За ней, шаг в шаг, шли остальные. Корвус хромал, но двигался. Зефир прижималась к стене, и её крылья скребли по камню, оставляя на мху светлые полосы. Плеяда шла с прямой спиной, но её дыхание было частым и поверхностным — она считала шаги. Криль замыкал строй, готовый в любой момент подхватить того, кто сорвётся. Мирт двигался бесшумно, как призрак.

На середине подъёма Зефир поскользнулась.

Это произошло мгновенно. Одна секунда — она стоит на ступени, вцепившись пальцами в трещину в скале. Следующая — её нога соскальзывает с мокрого камня, и она падает. Крик — короткий, испуганный, — повисает в воздухе. Её пушистые крылья инстинктивно распахиваются, но магия не работает, и они лишь беспомощно хлопают на ветру, не в силах удержать её. Она соскальзывает всё ниже, пальцы срываются с камня...

Криль среагировал мгновенно.

Он бросился вперёд — одно движение, слитное, как бросок хищника, — и схватил её за запястье. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки, как стальной капкан. Рывок — и Зефир впечаталась в стену. Удержалась. Одна нога повисла над пропастью, но Криль держал крепко. На его лице не дрогнул ни один мускул, только на скулах заиграли желваки.

— С-спасибо, — выдохнула Зефир дрожащим голосом. Её лицо было белым как мел. В огромных голубых глазах стояли слёзы.

Криль молча кивнул. Потом, не отпуская её руки, написал на грифельной доске:

«Смотри под ноги».

— Я смотрела! — возмутилась она, и её голос сорвался на истерический смех. — Просто там было скользко! Это не моя вина!

«Всегда скользко», — написал он.

— Ты невыносим, — сказала она, но в её голосе не было злости. Только благодарность, глубокая и настоящая. Она сжала его руку — ту самую, что держала её над пропастью, — и не отпускала до самого верха.

Они преодолели оставшиеся ступени. Сто семьдесят три. Когда последний из них — Криль, замыкавший, — ступил на ровную площадку наверху, Эйра выдохнула. Она не заметила, что всё это время задерживала дыхание.

— Все живы? — спросила она.

— Да, — ответил Корвус, опускаясь на корточки. — Но я, кажется, поседел.

— Ты и так рыжий.

— Ну, тогда полысел. От страха.

Зефир всё ещё держалась за руку Криля. Она посмотрела на него снизу вверх и тихо сказала:

— Ты спас меня. Опять. В Лабиринте — от шипов. Здесь — от падения. Я... я не знаю, как тебя благодарить.

Криль покачал головой. Потом написал:

«Ты бы сделала то же самое».

— Откуда ты знаешь?

«Знаю».

Зефир долго смотрела на него. Потом встала на цыпочки и поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо. Криль замер. Его лицо осталось непроницаемым, но уши — Эйра могла поклясться — чуть порозовели.

— Это спасибо, — сказала Зефир. — За всё.

Криль ничего не написал в ответ. Но когда они пошли дальше, он держался чуть ближе к ней, чем раньше.

На девятнадцатом километре Эйра заметила, что идёт не одна.

Кастор возник рядом с ней — она не слышала его шагов. Просто в какой-то момент он уже был там. Его чёрное крыло было замотано грязной тряпкой после Лабиринта — кровь просочилась сквозь ткань и запеклась тёмным пятном. Протез скрежетал при каждом шаге — один из шарниров был повреждён, и сталь тёрлась о сталь с противным, режущим слух звуком. На лбу красовалась свежая ссадина, на скуле наливался синяк. Он был мокрым, уставшим, но дышал ровно. Его лицо было непроницаемым — как всегда.

Они прошли вместе несколько сотен метров в полном молчании. Ветер выл. Дождь стучал по камням, превращая тропу в ручей. Их шаги звучали в унисон — её лёгкие, почти бесшумные, его тяжёлые, с металлическим скрежетом протеза.

Эйра чувствовала его присутствие каждой клеткой. Это было странно — идти рядом с человеком, который когда-то унизил её перед всем курсом, который толкнул её в столовой, который называл её Технарём и смеялся над ней. И одновременно — с человеком, который пришёл к ней в карцер, который стоял с ней на ночном дежурстве, который рассказывал о своём клане. С человеком, который смотрел на неё так, как никто не смотрел.

— Половина курса теперь у тебя в долгу, — произнёс он негромко, чтобы слышала только она.

Она сбилась с шага.

— Что?

— Те, кто смеялся над тобой в начале. Лабиринт. Марш-бросок. Ты вытащила свой отряд и помогла чужому. — Он кивнул назад, туда, где хромала Селена. — Половина теперь обязана тебе жизнью. Вторая половина видит в тебе угрозу. — Он чуть усмехнулся, но усмешка была не насмешливой. Скорее — задумчивой, оценивающей. — Ты из посмешища превратилась в силу. Хороший расклад.

— Я не планировала этого, — сказала она. — Я просто пыталась выжить.

— Значит, выживание — твоя стратегия. — Он ускорил шаг, но, проходя мимо, добавил, понизив голос: — Умно. Ты опаснее, чем кажешься, Вейн. И это комплимент.

И ушёл вперёд, оставив Эйру переваривать его слова.

Она смотрела ему вслед — на его широкую спину, на чёрное крыло, на сломанный протез, — и чувствовала, как внутри неё что-то дрожит. Не от холода. Не от усталости. От чего-то другого.

От того, как он сказал «Вейн». Не «Технарь». Не «бескрылая». Вейн. Почти как равную.

Глава 20. Марш-бросок. Часть 3

Двадцатый километр. Финишная прямая.

Эйра шла первой. Её ноги горели так, что каждый шаг отдавался болью не только в ступнях, но и в коленях, в бёдрах, в пояснице. Спина ныла — рюкзак, намокший под дождём, стал вдвое тяжелее. Мышиные волосы выбились из пучка и прилипли к мокрому лбу, к щекам, к шее. Она сдувала их снова и снова, пока не перестала — не было сил. Она не помнила, когда в последний раз была такой уставшей. Даже после Лабиринта, даже после десяти кругов по плацу, даже после учебной дуэли с Орионом — ничто не сравнивалось с этим.

Но она шла. Потому что за ней шёл её отряд.

За ней, растянувшись цепочкой, двигались остальные. Корвус хромал всё сильнее, но не отставал — он закусил губу и шёл, глядя только вперёд. Его маленькие серые крылья безвольно висели. Зефир держалась за плечо Криля — она уже не пыталась скрыть, что нуждается в поддержке. Её пушистые крылья, совсем мокрые, волочились по камням, оставляя на них влажные полосы. Плеяда шла сама, прямая как струна, но её лицо было серым, а дыхание — частым и неглубоким. Она больше не считала шаги — просто шла, механически переставляя ноги. Мирт замыкал строй — он оказался самым выносливым из всех, и теперь следил, чтобы никто не отстал.

И Селена. Она шла последней, хромая, стиснув зубы, цепляясь за плечо белокрылой подруги. Её распухшая нога почти не сгибалась. Каждый шаг давался ей с мучительным усилием. Но она шла. И когда она спотыкалась — а она спотыкалась часто, — её подруги подхватывали её с двух сторон и тащили дальше.

Финишная арка показалась из-за поворота.

Две каменные колонны, сложенные ещё при основании Академии, возвышались над тропой. Серый камень, источенный ветрами и дождями двух столетий. На архитраве была выгравирована надпись: «Небеса не терпят слабости» — те самые слова, которые каждый кадет слышал с первого дня. Флаг Небесной Стаи — серебряная птица на синем поле — развевался на ветру, прикреплённый к флагштоку на вершине арки. За аркой открывался плац — тот самый, с которого они стартовали несколько часов назад. Транспортник стоял у края. Офицеры ждали у финишной черты: Галеас с хронометром в руке, Вулкания с планшетом, Веспер — прямая как штык. Несколько санитаров с носилками. Группа старшекурсников, пришедших посмотреть на финиш.

Эйра пересекла черту первой.

Ноги подкосились, и она едва не упала — удержалась, схватившись за колонну. Камень был холодным и шершавым под пальцами. Вода стекала по лицу, смешиваясь с потом. Она тяжело дышала, не в силах выпрямиться. Сердце колотилось где-то в горле.

— Отряд N12, — произнёс Галеас, делая пометку в блокноте. Его голос звучал ровно, но Эйре показалось, что в нём мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Время — четыре часа двенадцать минут. Рекорд курса.

Эйра моргнула. Рекорд? Её отряд? Отверженные? Сброд, который никто не воспринимал всерьёз?

— Поздравляю, кадет Вейн, — сказал Галеас. — Можете быть свободны.

Она не сразу поняла. Свободны? Уже? Всё закончилось? Она повернулась к отряду.

Корвус рухнул на колени прямо в грязь. Его плечи тряслись — он то ли смеялся, то ли плакал, то ли всё сразу. Он стащил сапог и швырнул его в воздух, и сапог, описав дугу, шлёпнулся в лужу.

— Мы сделали это! — крикнул он. — Мы, чёрт возьми, сделали это! Рекорд! Вы слышали?! Рекорд!

Зефир опустилась рядом с ним, обняла за плечи. По её щекам текли слёзы — но она улыбалась, широко и открыто.

— Рекорд, — повторила она, и её голос дрожал. — Я не могу поверить. Мы побили рекорд курса. Мы!

— Ты была великолепна, — сказал Корвус, обнимая её в ответ. — Ты шла и не жаловалась. Ни разу.

— Я жаловалась. Про себя.

— Это не считается.

Плеяда, пошатываясь, подошла к Эйре. Её лицо было серым, под глазами залегли тени, губы пересохли. Но она стояла. Прямая. Гордая.

— Ты сделала это, — сказала она. — Ты опять нас вытащила.

— Мы сделали это, — поправила Эйра.

— Ты командовала. Ты задала темп. Ты подбадривала нас. Ты... — Плеяда запнулась, и её голос дрогнул, — ты верила в нас. Больше, чем мы сами. Я никогда этого не забуду.

Эйра не нашлась, что ответить. Она просто смотрела на Плеяду — на аристократку, которая когда-то стыдилась своего отряда, — и видела в её глазах то, чего не видела раньше. Преданность. Настоящую. Неколебимую.

Криль молча поднял оба кулака — один с зажатой грифельной доской, второй пустой, — и потряс ими в воздухе. Жест победителя. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах горел огонь. Зефир, всё ещё сидящая на земле, засмеялась сквозь слёзы.

— Криль, ты умеешь улыбаться? — спросила она.

Он посмотрел на неё. Потом написал на доске:

«Умею. Просто нечасто».

И чуть приподнял уголки губ. Совсем чуть-чуть. Но это была улыбка.

Мирт стоял чуть в стороне, прислонившись к колонне. Он не кричал, не смеялся, не плакал. Но он улыбался — своей тихой, незаметной улыбкой. И когда Эйра встретилась с ним взглядом, он просто кивнул. Один короткий кивок. «Мы сделали это». Она кивнула в ответ.

Селена пересекла черту последней.

Она шла, хромая, опираясь на двух подруг. Её лицо было серым от боли и усталости. Распухшая нога почти не сгибалась. Но она ДОШЛА. Её время было худшим в курсе — четыре часа пятьдесят восемь минут, — но она дошла. И когда она проходила мимо Эйры, она на секунду остановилась. Их глаза встретились.

— Я не благодарю тебя, — процедила Селена. Её голос был хриплым, но в нём не было прежней ярости. Только усталость. И что-то ещё, что Эйра не могла назвать.

— Я не просила благодарности, — ответила Эйра.

Селена помолчала. Потом коротко кивнула — почти как Кастор тогда, на транспортнике после Лабиринта, — и захромала дальше. Её подруги подхватили её с двух сторон и повели к санитарам.

Вечером отряд собрался в общей комнате.

Они сидели на деревянных скамьях — мокрые, уставшие, но живые. Зефир разливала чай из жестяного чайника. Корвус баюкал натёртую ногу, водрузив её на перевёрнутый ящик. Плеяда сидела на подоконнике, завернувшись в одеяло, и держала кружку обеими руками. Криль сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и чинил треснувшую грифельную доску — заклеивал трещину полоской ткани. Мирт, как всегда, занял самый тёмный угол.

За окнами смеркалось. Дождь наконец стих, и сквозь тучи пробивались первые звёзды. Аэра и Синод висели над горизонтом — две луны, белая и голубоватая.

— Знаете, — сказал Корвус, прерывая молчание, — я тут подсчитал. Мы побили рекорд курса. Предыдущий рекорд держался восемь лет. Его поставил отряд «Серебряный Вихрь» под командованием Арктура. Они прошли за четыре часа двадцать три минуты. — Он обвёл всех взглядом. — А мы — за четыре двенадцать. Мы побили рекорд Арктура. Мы. Отверженные. Сброд.

— Мы не сброд, — сказала Плеяда, не поднимая глаз от кружки.

— Да, я знаю. Мы — стая. Ты уже говорила. Но я всё равно не могу поверить. — Он покачал головой. — Мой отец... он продал мастерскую, чтобы я поступил в Академию. Он верил, что я смогу. А я... я не могу летать. Я думал, что я бесполезен. Что я обуза. А теперь... — его голос дрогнул, — теперь мы побили рекорд. И я был частью этого.

— Ты был важной частью, — сказала Эйра. — Ты заметил все ловушки на маршруте. Ты придумал, как перевязать ногу. Ты шёл до конца, хотя тебе было больно. Без тебя мы бы не справились.

Корвус поднял голову. Его глаза были влажными.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что взяла меня в отряд. За то, что верила.

— Я не брала тебя в отряд. Ты сам пришёл.

— Ну да. — Он слабо улыбнулся. — Но ты не прогнала.

Зефир протянула ему кружку чая — уже третью за вечер. Корвус взял её и сделал глоток. Руки у него всё ещё дрожали.

— Я хочу сказать тост, — вдруг произнесла Плеяда, и все повернулись к ней. Она поднялась с подоконника, отложила одеяло и встала в центре комнаты. Её полупрозрачные крылья мерцали в свете масляной лампы. — За отряд N12. За тех, кого списали. За тех, кто не сдался. За стаю.

— За стаю! — подхватил Корвус, поднимая кружку.

— За стаю, — улыбнулась Зефир.

Криль поднял кружку молча. Мирт — тоже.

Эйра подняла свою.

— За стаю, — сказала она. — И за тех, кто не с нами. За тех, кто не дошёл. Мы помним их.

На секунду в комнате стало тихо. Они вспоминали. Каждый — своё. Корвус — отца, который продал мастерскую. Зефир — свой первый полёт. Плеяда — сестру, которую не видела много лет. Криль — голос, который у него отняли. Мирт — всех, кто не замечал его.

Эйра — мать. Отца. Болта. Всех, кто верил в неё.

— Мы помним, — повторила она. — И мы идём дальше.

Они выпили чай. За окнами темнело. Где-то вдалеке шумел водопад. Впереди были новые испытания — Гнездо Гроз, Парный Полёт, — но сейчас, в этот короткий миг покоя, они были вместе. И этого было достаточно.