Андрей Проходский
Академия «Ковчег».

Глава 1

Пролог

Сознание вернулось резко, словно удар под дых. Первый вдох обжёг горло так, будто я наглотался битого стекла. Вокруг темно и тесно. Пахнет знакомо: металлом и чем-то приторно-сладким.

«Пахнет кровью. Уж этот запах я ни с чем не перепутаю. Но где я, чёрт возьми?» — в голове забегали, будто звери в клетке, вопросы, но вдруг с болью в черепе я вспомнил: «Я в медицинской капсуле академии».

Это осознание пришло откуда-то из глубин памяти, но следом за ним ворвался ужас. Прямо передо мной, в сантиметре от прозрачной крышки, было лицо. Расплющенная, окровавленная и нечеловеческая рожа. Кожа приобрела серый оттенок с синеватым подтоном, а глаза, напротив, были белесыми и мутными, без зрачков и без малейшего намёка на разум. В них читались лишь маниакальный голод и звериная ярость. На медике, а точнее на том, что от него осталось, был когда-то белый халат, теперь превратившийся в бурые лохмотья, прилипшие к телу из-за засохшей крови.

— А-а-а... сука... — выдавил я, но голос прозвучал глухо, будто не мой.

Тварь дёрнулась. Откинулась назад, запрокинув голову, и без паузы — просто рухнула лицом вперёд, вкладывая в удар всю свою бешеную ярость.

Бам!

Стекло капсулы жалобно загудело. Но, на моё счастье, крышка выстояла. А тварь уже выпрямлялась, готовясь бить снова.

— Бля-я-я... — только и смог прохрипеть я, глядя, как залитые мутью глаза приближаются во второй раз.

Бам!

Разум лихорадочно зашарил в темноте, пытаясь ухватиться за спасительную мысль. Как? За что? Почему я... Где я, мать вашу, вообще?!

Но стоило мозгу включить тумблер под названием «аналитика и логика», как меня скрутило. Боль. Нет, не так — БОЛЬ. Она взорвалась в затылке, прокатилась огненной волной по позвоночнику и ударила в глазницы, словно кто-то вогнал мне под веки раскалённые спицы. Я заорал, но вместо крика из глотки вырвался лишь сдавленный хрип. Руки сами вцепились в лицо, ногти заскребли по коже, но это не помогало. Из-под моих век хлынуло нечто: горячее, липкое и солёное на вкус. Слёзы. Кровавые слёзы.

А тварь снаружи била и била лбом в стекло, и каждый удар отдавался эхом в моём черепе, сливаясь с адской болью.

А потом боль кончилась. Просто взяла и исчезла. Схлопнулась в точку где-то между бровей и погасла. Я часто задышал, утирая рукой залитое кровью лицо, открыл глаза...

И замер.

Перед глазами, прямо в воздухе, висели строки. Мерцающие, полупрозрачные, они парили поверх изуродованного лица твари, поверх капсулы, поверх всего.

新規登録完了

名前:

年齢: 17歳

: 学生

: 100% 正常

突然変異抑制剤: 次回投与 23:59:59

医療変異

:

警告

医療不在

自動解放:

00:04:59

00:04:58

00:04:57

箱舟

快適学習祈

— Чё за херня?! — выдохнул я, таращась на пляшущие иероглифы. — Да вы там совсем охуели, черти японские?! Вы либо нормально объясняете, либо не пугайте! Мне и так, блядь, страшно!

Я заколотил кулаком по крышке капсулы, глядя то на тварь снаружи, то на непонятные символы, которые насмешливо мигали красными таймерами.

И будто меня услышали. Очередная вспышка боли — но не такая, как раньше. Короткая, резкая, будто кто-то снова щёлкнул выключателем прямо в мозгу. Я вздрогнул, зажмурился, а когда снова открыл глаза...

Текст не исчез. Но теперь я его понимал.

Строки всё так же висели в воздухе, но сейчас они сложились в осмысленные слова. Словно кто-то снял блок в моей голове.

Зарегистрирован новый пользователь.

Имя: Иван Колесников

Возраст: 17 лет

Статус в системе: Студент

Весь перечень аугментаций прошёл успешно.

Инъекция сыворотки принята успешно. Время следующей инъекции блокиратора неуправляемой мутации: 23:59:59

ОШИБКА. ОШИБКА. ОШИБКА.

Персонал медицинского корпуса в результате инцидента переведён в статус «Зомби».

Подготовить приказы об увольнении с занесением в личное дело с примечанием:

— агрессивность

— некоммуникабельность

— профнепригодность

В случае запроса от следующего нанимателя — предоставить полную характеристику в течение 24 часов.

Из-за недоступности медицинского персонала капсула откроется автоматически через:

00:04:59

00:04:58

00:04:57

Добро пожаловать в Академию «Ковчег».

Приятной учёбы.

Я моргнул. Перечитал последние строчки про увольнение. Посмотрел на тварь, которая в этот момент снова впечаталась лбом в стекло, и на её окровавленный халат.

— Ты серьёзно?! — вырвалось у меня почти с возмущением. — Она там, блядь, в зомби превратилась, в газа... то есть стекло долбится, а ты ей характеристику на следующее место работы собираешь?! «Агрессивна и некоммуникабельна», бля?! Да она сожрать меня хочет, какое нахер «некоммуникабельна»?!

Таймер неумолимо отсчитывал секунды. Четыре минуты до того, как крышка уберётся и впустит ко мне то, что снаружи уже разбило своё лицо о стекло почти в хламину.

Тварь замерла на мгновение, склонив голову набок, будто прислушиваясь к моим крикам.

Я перевёл взгляд на таймер.

00:03:47

00:03:46

— Ой, бля... — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Ну всё, пиздец котёнку.

Глава 1

— Я рад вас приветствовать в нашей, не побоюсь этого слова, новейшей академии «Ковчег». (англ)

Пожилой японец произнёс это с таким одухотворённым лицом, будто не проводил линейку для толпы подростков, а лично спускал человечеству скрижали с горы. Был он тощий, низкорослый, в идеально вылизанном тёмном костюме и с пышной, подозрительно густой причёской, зализанной назад так старательно, что мне даже отсюда было видно: это парик. Дорогой, качественный, но всё равно парик. Он, наверное, считал, что выглядит представительно. Но, увы для него, конечно же, он смотрелся как человек, который слишком долго репетировал перед зеркалом выражение лица а-ля «мудрый руководитель новой эпохи» и в итоге был больше похож на дешёвого коммивояжёра, что толкает прохожим ну прямо точно не краденый шампунь.

Английский я понимал через раз. В нашем детдоме его преподавала древняя физичка, которую, по ощущениям, просто забыли уволить после развала Союза. Её методика строилась на трёх китах: страшный акцент, мел по башке и фраза «и так сойдёт, вам, дебилам, не в Оксфорд поступать». Как оказалось, зря она была так самоуверенна. Не в Оксфорд, конечно, похуже. На японский остров, в академию для гениев со всего мира.

— Здесь, на территории нашего комплекса, собрались лучшие молодые умы планеты. Более тысячи учеников из дружественных стран, объединённых знанием, дисциплиной и общей целью — вырастить руководителей нового уровня, что, подобно ковчегу, перенесут все невзгоды и построят лучший мир во благо всего человечества. (англ)

Я едва не фыркнул, слушая эти сопли про новый мир. Ни фига не «со всего мира», дед. А из тех стран, с которыми у Японии хорошие отношения. Ни Китая, ни России тут по идее быть не должно. Я и ребята вокруг меня, что на пропалую светились тут рязанскими рожами, вообще выглядели как ошибка в чьём-то гениальном плане.

— Более тысячи, — тихо передразнил справа Рыжий. Он стоял, не шевеля губами. Умел. За это я его и ценил.

— Две тысячи шестьдесят, — так же тихо ответил я.

Шестьдесят лишних — это мы.

Мы стояли отдельным квадратом, чуть в стороне от остальных построений. Все группы — по сотне человек, ровные, красивые, будто специально выверенные для фотографии. И мы — четыре команды русских хардболистов, каким-то чудом вписанные в список студентов. Не по обмену, не по гранту, не как победители олимпиад. Нас сюда занесло через цепочку знакомств, просьб, долгов и мутных дружеских одолжений между людьми, привыкшими решать вопросы без лишней бумажной волокиты.

На нас сейчас была новая форма академии. Тёмно-бордовая, с тонкими серебристыми линиями по вороту и рукавам, с эмблемой «Ковчега» на груди. Форму пошили так быстро, что я до сих пор не понимал, как вообще это возможно. Но сидела она на всех нормально. Не мешком и не с чужого плеча, как можно было ожидать. Словно нас заранее промерили и ждали. Вот это уже мне не нравилось.

Ветер с моря тянул солью и холодным металлом. Плац лежал между главными корпусами академии и широким уступом, откуда открывался вид на нижние уровни острова. Когда мы только прибыли сюда, я ожидал увидеть обычный закрытый кампус. Вместо этого на острове торчал целый городок, что всем своим видом давал понять, что построен он совсем недавно. Из-за чего создавал ощущение зловещей долины.

Основная часть академии раскинулась каскадом: стекло, белый бетон, тёмные металлические рёбра, переходы на нескольких уровнях, крытые галереи, внутренние дворы, посадочные площадки для беспилотников и аккуратные полосы декоративной зелени. Всё здесь было сделано так, чтобы выглядеть открытым и дружелюбным, но при этом не оставлять ни одной по настоящему слепой зоны.

Остров сам по себе раньше был шахтёрским. Маленький, брошенный и выжатый до капли клочок суши. Потом его выкупили корпораты, укрепили берег, нарастили платформами, отсыпали дополнительные участки, подвели снабжение, построили автономную энергосистему, а в стороне — на отдельной искусственной площадке — начали возводить малый аэродром. Даже недостроенный он выглядел так, будто стоил дороже не то что нашего детдома, но и района города, в котором он стоял.

— Академия «Ковчег» создавалась как новая модель образования будущего. Здесь традиции сочетаются с передовыми технологиями, а безопасность и забота о каждом ученике стоят на первом месте. (англ)

Безопасность.

Я скользнул взглядом по ближайшему фасаду главного административного корпуса. Чистое стекло, отражающее небо и море. Красиво. Только вот в нижней части панели были чуть толще обычного, а рамы — глубже. И само стекло тоже не простое. Такое я раньше видел только вблизи на полигоне, когда один из наших инструкторов — бывший сапёр без двух пальцев, которого все звали просто Степаныч, — показывал, чем отличается «красивая витрина» от того, что специально предназначено, чтобы выдержать серьёзный удар.

Я заметил, как стоящий слева Костя едва заметно напряг челюсть. Он тоже понял. Дима по кличке Тихий чуть повернул голову, будто рассматривая отражение, хотя я знал: он считывает углы подхода и высоту оконных секций. Нас учили не так уж многому, если сравнивать с настоящими военными. Но за некоторые вещи глаз уже цеплялся сам.

— Чего рожи такие кислые? — прошептал сзади кто-то из второй русской команды. — Нам бы у себя в шараге такие окна, я бы там жил.

— Ты бы в них по пьяни вошёл, — буркнул другой.

Кто-то тихо хмыкнул. Нервно, но живо.

Директор говорил дальше про миссию, взаимное уважение, новый стандарт будущего и ответственность элиты перед человечеством. Я слушал вполуха и смотрел на строй.

Коробками, рядами, ровными цветными пятнами передо мной стояли две тысячи человек. Большинство — студенты-японцы, но хватало и иностранцев. Белые европейцы с породистыми, почти рекламными лицами. Американцы — расслабленные даже в стойке смирно, будто всё вокруг для них — это их персональное шоу. Арабы с холёными мордами, вылощенные, с таким видом, словно сам воздух здесь должен был учитывать их фамилии. Африканцы — сборная солянка: кто-то из них был спортивного телосложения, явно будущие мировые чемпионы, а кто-то, наоборот, слишком интеллигентный на вид, с выражением лица тех, кто привык быть лучшим во всём. Здесь реально согнали детей элиты и лауреатов всего, чего только можно: премий, конкурсов, олимпиад, молодёжных программ.

И среди них — четыре наши хардбольные команды.

Не чемпионы мира. Не юные гении. Просто пацаны и девчонки, которых сначала взяли как массовку на студенческий фильм. Потому что у нас уже была тактическая подготовка, свои разгрузки, шлемы, реплики оружия, привычка двигаться в группе и не теряться от шума и команд. А потом что-то где-то срослось, кто-то кого-то продавил, и вдруг массовка превратилась во «временную образовательную программу сотрудничества». Звучало красиво. По факту нас засунули в учебный список, выдали документы, прививки, форму и объяснили, что несколько недель мы будем числиться студентами академии, пока не пройдёт шумиха от колоссального успеха, казалось бы, простого фильма, снятого для национального студенческого конкурса, звёздами которого мы стали.

Но всё это было мелочью. Месяцы подготовки, победа в наскоро созданных в России соревнованиях, которые и должны были определить, кто именно поедет в Японию, — всё было неважно, ведь у меня была цель.

Мой взгляд сам ушёл влево, туда, где стояли японские студентки из одной элитной школы. Это была идеально ровная шеренга в светлой форме розового цвета. Среди них выделялась она. Нет, не какой-то банальной яркостью, а истинной аристократичностью.

Да, она тоже была здесь.

Я увидел её ещё на подходе к плацу и с того момента старательно делал вид, что мне всё равно.

Ростом ниже меня, стройная, слишком серьёзная для своего возраста, с лицом, в котором тонкая азиатская линия мешалась с чем-то европейским, смягчавшим скулы и разрез глаз. Чёрные волосы были собраны без лишней вычурности, несколько прядей возле виска шевелил ветер. Лицо спокойное. Даже не спокойное, а собранное, как у человека, который заранее знает, что на него будут смотреть, обсуждать и ждать, когда он дрогнет. Она не дрогнула.

Хотя косились на неё многие. Даже отсюда было видно: в своей группе она больше не своя. Её не толкали, не оскорбляли в открытую. Здесь дети элиты, тут так грубо не работают. Они умеют презирать красиво — слегка отвернув подбородок, не ответив на взгляд, оставив полшага лишнего расстояния.

Премьер-министра Японии недавно посадили. Скандал был такой, что даже по дороге сюда мы увидели из окон автобуса многочисленные демонстрации с лозунгами «наказать и покарать». Обвинений было много: коррупция, махинации, давление на конкурентов — хватало всего. Его поливали дерьмом все, кому не лень. И, как обычно бывает, грязь летела не только в него. До дочери долетело тоже.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается знакомое мерзкое напряжение. Слишком долго я ждал, планировал нашу встречу. И теперь я был близко и при этом по-прежнему так далеко.

На съёмках мы должны были пересечься и нормально поговорить. Не мельком и под чужими взглядами, а как положено для людей в нашей ситуации. Но всё время будто сам мир старался, чтобы этого не произошло. То её увозили после репетиции с охраной и кураторами, а нас гнали на постановку штурмовой сцены, то появлялись журналисты, преподаватели и прочие организаторы. Пару раз мы были на расстоянии в несколько метров. Один раз она даже посмотрела прямо на меня, и я почти сорвался с места. Почти, но в тот момент между нами влезла целая свора помощников режиссёра.

Для всех она была ученицей элитной женской школы «Хосикава». Для меня же — ещё и человеком, по запросу которого сюда, через кривую цепочку знакомств, дотащили русских школьников для роли статистов и в качестве временных студентов. Формально играть в их ученическом фильме должны были только учащиеся внутренних программ. Но обычные ученики не могли справиться с этой задачей — банально не хватало навыков, а нанять кого-то со стороны нельзя по правилам конкурса. Вот мы с двух концов и подсуетились, и у нас всё получилось, почти...

— Ваня, — почти беззвучно сказал Рыжий. — Не пялься так.

— Я и не пялюсь.

— Да у тебя рожа как у собаки у мясной лавки.

Я не повернул головы. Только угол рта дёрнулся.

Рыжего звали Артём, но по имени его почти никто не называл. Конопатый, улыбчивый, вечно будто готовый либо врезать, либо пошутить, а то и оба варианта разом. Мы с ним выросли в одном детдоме, тренировались у одних инструкторов и слишком давно привыкли прикрывать друг другу спину.

— Понравилась? — шепнул он.

— Отвянь.

— Ну понравилась, бывает же.

Не в том дело, Тёма. Совсем не в том.

Директор поднял руки чуть выше, словно дирижёр перед финальным аккордом.

— Сегодня вам предстоит пройти заключительный этап адаптации и медицинской подготовки. Процедуры стандартны, безопасны и обязательны для всех обучающихся. После этого каждый из вас получит доступ к системам академии и индивидуальному оборудованию взаимодействия. (англ)

По строю прошёл ропот. Даже у идеально воспитанных гениев слово «обязательные медицинские процедуры» не вызывает особого восторга. У нас ропот был куда отчётливее.

— Чего ещё за процедуры? — буркнул кто-то сзади.

— Может, чип в жопу, — предположил другой.

— Тебе уже поздно. У тебя там ничего не удержится.

Я слушал и хмурился.

Про прививки нас предупредили заранее. Когда мы прилетели в Японию, нас прогнали через обязательную вакцинацию от зелёного бешенства — стародавней заразы, которую здесь боялись так, что на контроле смотрели на каждого въезжающего как на биологическую бомбу. Всё сделали официально, с кучей бумаг, анализов и медосмотров. Тогда ещё я решил, что с медициной на этом всё.

Похоже, зря решил.

— Не волнуйтесь, — продолжал директор, улыбаясь так мягко, будто речь шла о раздаче мороженого. — Это лишь небольшая формальность, необходимая для вашей полной интеграции в инфраструктуру острова. «Ковчег» — автономная система. Для удобства, безопасности и качества обучения многие процессы здесь автоматизированы. (англ)

Автоматизированы.

Я вновь посмотрел на здания, на плавные линии фасадов, на бесшумно скользящий где-то вдалеке служебный дрон, на тонкие тёмные купола камер по кромке переходов. Удобство — любимое слово людей, которые сначала строят систему тотального контроля, а потом объясняют, что это для твоего блага.

Колонны начали перестраивать быстро и без суеты. Сотрудники академии — преподаватели, ассистенты, медики в светлой форме — шли по краям, направляли потоки, указывали секции, дублировали команды на японском и английском. Всё работало как хорошо смазанный механизм. Никаких толчеек, никакого привычного школьного хаоса. Тысяча с лишним подростков двинулись с места так ровно, будто их заранее дрессировали.

Нас, русских, повели отдельной группой — чуть сбоку от основного потока, но в том же направлении.

— Даже обидно, — сказал Рыжий. — Как будто мы прокажённые.

— Скорее нестандартный груз, — ответил я.

— Ну спасибо. Я всегда мечтал быть особенным.

Мы шли по широкой дорожке между корпусами. Слева тянулась стеклянная стена административного здания, за которой угадывался высокий атриум с подвесными мостиками и белыми лестницами. Справа — ниже уровнем — виднелись жилые блоки, спортивные площадки, внутренний сад, а дальше сверкало море. Всё выглядит шикарно и охренеть как дорого. И всё равно внутри не проходило ощущение, что это не учебное заведение, а словно тюрьма или золотая клетка.

Медицинский корпус стоял почти в центре комплекса, соединённый крытыми переходами с административным и исследовательским блоками. С виду — ещё одно стеклянно-белое здание. Только вот у входа были двойные шлюзовые двери, а по бокам — слишком массивные стены для обычной больницы.

Пока мы поднимались по широким ступеням, я снова поймал взглядом ту самую группу из «Хосикавы». Их вели не к центральному входу, а куда-то в сторону, через боковую галерею с затемнёнными стёклами. Она шла в середине и не оборачивалась. Даже если знала, что я здесь, виду не подала.

Под рёбрами неприятно кольнуло.

Вот опять: стоило нам оказаться рядом, как этот мир снова разводит нас в стороны. Иногда мне даже казалось, что он скорее сдохнет, чем позволит нам быть вместе.

Мы вошли внутрь, и всё вокруг сразу стало тише. Воздух тут пах антисептиком, пластиком и чем-то ещё — холодным, почти неживым. Просторный холл без единой лишней детали. Светлые стены, экраны с маршрутами, стойки регистрации без людей — только тонкие световые рамки над ними. Всё вокруг слишком стерильно и давало понять, что люди тут были явно лишние.

Нас разбили на подгруппы и повели по коридорам.

— Ну всё, — сказал Рыжий. — Сейчас разберут на органы и отправят домой по частям.

— Тебя по частям не примут, — сказал я. — Скажут, бракованный.

Рыжий шутил как обычно. Но я слышал по дыханию: напрягся и он.

Один из медиков, молодой парень в белой форме без единой складки, остановился перед нашей секцией и заговорил по-английски, медленно и старательно разделяя слова, как для умственно отсталых:

— Вам необходимо подготовиться к процедуре. Сложите личные вещи и форму возле индивидуальных капсул. После сигнала занять обозначенные места. Процедура займёт немного времени. (англ)

Нас ввели в длинный зал, и вот тут мне по-настоящему стало не по себе.

В два ряда вдоль стен тянулись одинаковые овальные капсулы с поднятыми прозрачными крышками. Белые, гладкие, будто вылитые одной деталью. Внутри — мягкое ложе по форме тела, крепления у шеи и запястий, тонкие кабели, утопленные в борта, и ряды индикаторов. Выглядело это как смесь медицинского оборудования, дорогого саркофага и очень миленького аппарата для проведения опытов.

— Да ну нахер, — почти беззвучно сказал кто-то за моей спиной.

— Это стандартная процедура адаптации, — повторил медик с той же пластиковой вежливостью. — Поводов для беспокойства нет. Пожалуйста, разденьтесь до нижнего белья и разместите форму в порядке, указанном на картинке с инструкцией. После завершения цикла вы получите дальнейшие распоряжения. (англ)

Я бы с удовольствием спросил, что за херня эта их адаптация. Почему про неё не говорили заранее. С какого перепуга школьников вообще укладывают в технологические гробики. Но вокруг уже работала безупречная машина. Остальные студенты из нашей группы, пусть и с заметной нервозностью, подчинялись. Кто-то смущался, кто-то ворчал, кто-то пытался держать лицо. Самые несдержанные матерились себе под нос, но тоже начали снимать форму.

Когда вокруг тысяча человек идёт по рельсам, очень трудно первым закричать, что рельсы ведут не туда.

Я аккуратно сложил форменный китель, брюки, рубашку на отмеченный прямоугольник у своей капсулы. Всё автоматически, по привычке. Рядом шуршала ткань, кто-то фыркал, кто-то пытался шутить. В зале стало слышно дыхание, кашель, короткие реплики, босые шаги по гладкому полу.

Я стоял в трусах перед раскрытой капсулой и смотрел внутрь.

Слишком бело, стерильно и напоминающее то, во что человек ложится добровольно только тогда, когда ему очень хорошо заплатили или он идиот.

— Иван, — тихо сказал Рыжий, уже раздевшийся до белья. — У меня ощущение, что нас сейчас либо клонируют, либо женят.

— Второе страшнее.

Он хмыкнул, но взгляд у него был острый.

— Ложитесь, пожалуйста. (англ)

Я сел на край, потом опустился внутрь. Материал под спиной оказался тёплым, будто ждал именно меня. От этого стало ещё хуже. Ложе мягко подстроилось под тело. В районе висков что-то едва ощутимо коснулось кожи. На внутренней стороне крышки загорелась тонкая полоса света.

Справа и слева один за другим укладывались наши. Кто-то ругнулся от неожиданности, когда крышка соседней капсулы начала опускаться. Кто-то нервно засмеялся. Один из пацанов из третьей команды хотел было выскочить из капсулы, но над ним тут же возникли два медика и очень вежливо объяснили, что процедура обязательна.

Ненавижу это слово.

Я повернул голову. Через несколько капсул увидел Рыжего. Он поднял руку и показал мне большой палец. Мол, всё нормально. Я ответил тем же жестом, хотя сам уже чувствовал, как под кожей ползёт холодный червячок злости.

Крышка пошла вниз.

Звук был мягкий, почти ласковый. Герметичный шёпот уплотнителей. Щелчок замков.

Сразу стало теснее.

Прозрачный материал над лицом чуть затемнился, оставляя мне видимость того, что происходит снаружи, но делая зал будто дальше. Над головой вспыхнули строки на английском и японском. Я успел понять только часть.

Инициализация.

Биометрия.

Подготовка интерфейса.

— А вот теперь я официально против, — пробормотал я.

В районе шеи что-то мягко зафиксировалось. Не больно. Просто очень плотно. На запястьях тоже. Нет, это не наручники, а что-то гораздо хуже. Это были обманчиво вежливые и аккуратные медицинские крепления, которые выглядят безобидно ровно до тех пор, пока не попробуешь дёрнуться.

И я незамедлительно попробовал подняться, но всё, как я и думал: тело сковали так, что не пошевелиться. А я ощутил то, что не чувствовал очень давно, примерно с того времени, как узнал о смерти отца. Тогда, как и сейчас, меня накрыл не страх, а холодная липкая паника.

Да. Именно паника.

Из динамика над головой раздался женский голос, и сквозь его явно машинное естество мне почудились какие-то тонкие нотки заботы и беспокойства:

Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Процедура синхронизации начнётся через десять секунд. (англ)

«Синхронизации чего с чем?» — забилась в голове мысль, словно птица в клетке.

Сердце ударило сильнее. Я резко вдохнул. Воздух внутри капсулы был чистый, прохладный, с лёгким сладковатым привкусом.

Пять секунд.

Я вдруг очень ясно понял, что если сейчас начну орать и биться в панике, толку не будет. Нас здесь шестьдесят только русских. Весь сектор забит учениками. Корпус наверняка напичкан охраной, электроникой и такими вот вежливыми уродами в белом.

Три секунды.

Я стиснул зубы и уставился вверх.

Две.

Перед глазами всплыл образ той, кто был уже так близко, но всё равно оставался такой недостижимой. Спина ровная, лицо каменное, вокруг пустота из чужого презрения.

— Ну давайте, сучары, — прошептал я. — Покажите, что у вас тут за академия.

Сначала ничего не произошло.

Потом в голову будто вогнали раскалённый штырь.

Боль ударила без предупреждения. Глаза словно вывернули изнутри, в затылок вонзились ледяные иглы, а по позвоночнику прошёл такой спазм, что я невольно дёрнулся всем телом и тут же повис на мягких фиксаторах.

Я закричал.

Перед глазами рванулись полосы света, вспышки, чёрные пятна. Что-то жгло в глазницах так, словно туда заливали кислоту. Я моргал, но легче не становилось. Наоборот. Дальше было только хуже.

Сквозь муть я увидел, как по внутренней поверхности крышки капсулы побежали строки. Быстро. Слишком быстро.

Подключение

Регистрация

Нейроинтерфейс

Системный доступ

— Сука — выдохнул я, уже не понимая, сказал вслух или только подумал.

В висках пульсировало так, будто череп собирались расколоть изнутри. Я дёрнулся ещё раз. Бесполезно. Крепления держали мягко, но намертво. По щекам потекло горячее. На миг я решил, что это слёзы. Потом понял: это была кровь.

Голос из динамика продолжал что-то говорить про стабильность показателей и допустимый уровень стресса. Я бы убил того, кто это говорит, если бы мог сейчас шевелить хоть чем-то кроме мыслей.

Боль накрыла второй волной.

Мир схлопнулся в узкий туннель, где были только белый свет, моё собственное рваное дыхание и ощущение, что мне сейчас выжгут мозг до донышка.

Интерлюдия. Неизвестное место.

Кабинет тонул в полумраке, будто свет сюда не входил уже очень давно, сдаваясь ещё у самого порога.

Тусклое пламя двух ламп под зелёными абажурами выхватывало из темноты лишь отдельные куски пространства: край тяжёлой книжной полки, золочёный угол рамы, тиснёный корешок старого фолианта, блеск стекла на пузатой колбе, где в янтарной жидкости плавало что-то отдалённо похожее на высушенный человеческий мозг. Всё остальное оставалось во власти густых теней, наслаивавшихся друг на друга.

Книг здесь было слишком много даже для кабинета учёного. Они лежали на полках, громоздились на полу в неровных башнях, расползались по подоконникам, нависали над шкафами. Между ними теснились папки с пожелтевшими бумагами, свитки в тёмных футлярах, перевязанные шнурами, деревянные пеналы с чертежами, латунные тубусы, стопки газет, испещрённые пометками, и плоские коробки, на крышках которых были выведены даты, перечёркнутые, переправленные и снова перечёркнутые чьей-то нервной, не слишком уверенной рукой.

В центре этого хаоса стоял массивный стол из чёрного дерева. Старинный, с вырезанными по всей поверхности неведомыми символами. Сам стол был завален почти так же безжалостно, как и всё вокруг.

За столом, в глубоком кожаном кресле, сидел мужчина лет тридцати на вид. Даже в расслабленной неподвижности было что-то вызывающе аристократичное. Тонкое лицо с чётко вылепленными скулами, прямой нос, сжатые в тонкую линию губы, тёмные волосы, зачёсанные назад, и взгляд человека, давно привыкшего смотреть сквозь всех своих собеседников. На нём был тёмный жилет поверх безукоризненно белой рубашки, а галстук был ослаблен ровно настолько, чтобы это выглядело с лёгкой долей небрежности, но при этом не переходило видимую только своему хозяину грань. На одном из пальцев поблёскивал золотой перстень с каким-то неведомым символом.

Он сидел чуть боком, закинув ногу на ногу, и курил трубку с длинным мундштуком. Запах табака был густой, пряный, старомодный, с ощутимым оттенком мяты. Он смешивался с ароматом старой бумаги, лака, пыли и чего-то едва уловимого, но совершенно неуместного в этом кабинете.

Мужчина смотрел не на стол и не на огонь в камине, который уже почти погас, создавая мрачные тени на всем вокруг, а на стену напротив.

Стена была завешана так плотно, что дорогие тёмные обои почти не просматривались. Фотографии, рисунки, схемы, газетные полосы, увеличенные фрагменты рукописей и огромное множество всего, что могло нести на себе важную информацию, — всё это было прибито, приколото, приклеено поверх друг друга и опутано безумным количеством разноцветных нитей.

Местами нити переплетались так плотно, что стена превращалась в подобие паутины, сотканной неведомым существом.

Над всем этим, прямо поверх дорогих обоев, чёрной краской было выведено одно-единственное слово.

UROBOROS.

Рядом тем же чёрным, так, будто вместо кисти использовали пальцы, обильно покрытые краской, был нарисован змей, кусающий себя за хвост. Кольцо выходило неровным, живым, почти дёргающимся в неверном свете ламп. От него по стене тянулись тонкие потёки, похожие то ли на засохшие чернила, то ли на застаревшую кровь.

Мужчина долго не шевелился. Только дым из его трубки лениво поднимался вверх и таял под потолком. Он смотрел на стену так, будто не изучал её, а внимал таинственным голосам, слышимым только ему одному.

Где-то за пределами кабинета часы отбили четверть. Звук прошёл сквозь дом глухо, будто через толщу воды. За высоким окном, занавешенным тяжёлой портьерой, шуршал ветер. Далеко, почти неразличимо, шумело море.

Дверь открылась без стука.

Вошедший человек двигался настолько тихо, что иной наблюдатель решил бы, будто он возник прямо из темноты у порога. Невысокий старик-японец в безупречном чёрном костюме и белых перчатках закрыл за собой дверь с такой осторожностью, словно боялся потревожить не хозяина, а сам дом. Его лицо напоминало старую маску: сухое, сдержанное, без лишних эмоций. Только глаза, внимательные и тускло блестящие, выдавали в нём не простого слугу, а человека, который слишком давно привык не удивляться ничему, что видит вокруг.

Он остановился в нескольких шагах от стола и чуть склонил голову.

— Господин, — произнёс он негромко.

Мужчина не повернулся к говорившему, лишь отстранил трубку от губ, медленно выпуская дым в потолок, и продолжил смотреть на стену.

Старик подождал несколько секунд, а затем всё же продолжил тем же ровным голосом:

— Раскольники всё-таки сделали это.

В кабинете ничего не изменилось. Не дрогнуло пламя. Не скрипнуло кресло. Не изменилось выражение лица сидящего мужчины. Можно было подумать, что он не услышал сказанного. Но через несколько долгих мгновений он слегка склонил голову вбок и спросил так спокойно, будто речь шла о погоде:

— Что с нашими заготовками?

Старик ответил сразу. Видимо, именно этого вопроса он и ждал.

— Не все ковчеги были завершены в полной мере. Некоторые активировались нештатно.

Тишина после этой фразы дворецкого зазвенела особенно плотно. Будто сама комната на миг прислушалась к словам единственных её обитателей.

Мужчина, ничего не говоря, постучал большим пальцем по чаше своей курительной трубки, стряхивая пепел. В его лице не появилось ни раздражения, ни удивления. Лишь что-то почти похожее на усталое признание заранее известного исхода.

— Что ж, — сказал он наконец. — Мы сделали всё, что могли.

Он снова поднял взгляд к стене, к переплетению нитей, фотографий и символов. Дым медленно проплыл перед словом UROBOROS, на секунду исказив буквы. Потом мужчина всё-таки повернул голову чуть в сторону, и его профиль вышел из тени. Теперь он стал выглядеть ещё моложе, чем казалось ранее, но это ощущение длилось лишь одно мгновение. Слишком холодны были его глаза — именно они и выдавали в нём его истинный возраст.

— А как обстоят дела в последнем нашем ковчеге? — спросил он.

Старик сложил руки за спиной.

— Академия активировалась в штатном режиме... почти.

Кончик трубки замер в воздухе. Пауза вышла короткой, но именно она и выдала всё напряжение мужчины от услышанной новости.

— Что она сделала? — спросил мужчина.

— Полностью обрубила с нами связь.

Мужчина откинулся глубже в кресло, прикрыл глаза и чуть заметно усмехнулся — не весело, не зло, а с какой-то странной, почти обречённой нежностью.

— Она всегда любила детей, — сказал он негромко. — Ну что ж... теперь она наконец сможет посвятить себя тому, чему всегда хотела. Две тысячи детей разом.

Старик едва заметно кашлянул в кулак.

— Две тысячи шестьдесят, господин.

Мужчина открыл глаза. В этот раз в его взгляде действительно мелькнуло удивление. Очень слабое. Настолько слабое, что кто-то посторонний, вероятно, его бы и не заметил.

— Откуда взялись ещё? — спросил он. — В планах было только две тысячи.

— Так получилось, что нам удалось добавить ещё несколько хороших образцов, — ответил старик всё так же невозмутимо и после недолгой паузы добавил. — На свободные места.

Некоторое время мужчина молчал, обдумывая услышанное. Он медленно вынул трубку изо рта, постучал ею о край пепельницы и вновь посмотрел на стену, но теперь уже не на всё полотно сразу, а в один конкретный узел нитей. Туда, где старая фотография острова была соединена чёрной нитью с инженерным разрезом подземного комплекса, а от него — красной к фотографии какой-то женщины.

— На свободные места... — повторил он почти шёпотом. Слова прозвучали так, словно говоривший пробовал их на вкус. Он слегка качнул головой. — Ну раз так, то и хорошо.

Старик не двинулся. Он ждал продолжения, и мужчина его не разочаровал.

— Мы действительно сделали всё, что могли, — сказал он уже твёрже. — Дальше они, все они будут предоставлены сами себе.

Он поднялся из кресла плавно, почти что лениво, но в тот же миг кабинет будто стал меньше. Высокий, тонкий, собранный, он подошёл к стене с нитями и остановился прямо перед словом UROBOROS. Пламя лампы легло на его лицо косой полосой, подчёркивая резкость черт и слишком спокойное выражение. Он протянул руку и едва заметно коснулся пальцами одной из чёрных нитей.

Нить дрогнула. Где-то внизу, в паутине схем и фотографий, качнулся край вырезки. Чужое лицо на фотографии на секунду вышло из тени.

— У детишек, — сказал мужчина, не оборачиваясь, — намечается очень весёлый учебный год.

Он на секунду задумался, и в тишине почти можно было услышать, как в его голове одна за другой сходятся линии, планы, вероятности и чьи-то судьбы.

— Да и не один, — закончил он.

Старик склонил голову чуть ниже прежнего.

— Прикажете подготовить резервные каналы связи?

— Нет. — Ответ прозвучал сразу и чётко. — Если она оборвала связь, значит, таков её выбор. Давить сейчас бессмысленно.

— А наблюдение?

Мужчина снова коснулся нити, но уже другой — красной, идущей к выцветшей газетной полосе на немецком языке.

— Наблюдение оставить. Тихое. Максимально дистанционное. Без попыток вмешательства, пока не появится что-то действительно стоящее риска.

— Понял, господин.

За окнами качались деревья от порыва ветра. Где-то в глубине коридоров тихо стукнула ставня. Пламя в камине окончательно осело в багровые угли.

Мужчина вернулся к столу, поставил трубку на подставку и взял из общей свалки одну из фотографий. На снимке был остров, снятый сверху ещё в тот период, когда большая часть платформ вокруг него только достраивалась. Стрелки, подписи, координаты, несколько кружков, один из которых был обведён особенно жирно. Он посмотрел на снимок несколько секунд, затем положил его обратно и улыбнулся — чуть шире прежнего.

От этой улыбки в кабинете стало ощутимо холоднее.

— Иногда, — сказал он, обращаясь то ли к старику, то ли к самому себе, — лучший способ проверить, стоило ли это всё десятилетий работы, — просто закрыть дверь, забыть, а потом, когда пройдёт достаточно времени, посмотреть, выжил кто или нет.

Старик выслушал эти слова своего господина без особых эмоций.

— Что делать с остальными докладами за этот день?

— Оставь их на потом. Кроме тех, что касаются раскольников. Их принесёте лично.

— Да, господин.

Слуга уже собирался отступить к двери, когда мужчина вновь заговорил:

— И Кэндзи.

Старик остановился.

— Да, господин?

— Когда всё окончательно полетит к чёрту... — мужчина перевёл взгляд на стену, на змея, на слово, написанное так, будто оно было живым. — Напомните мне открыть тот ящик, который вы всегда так старательно не замечаете.

Впервые за всё время на лице старика мелькнуло что-то, отдалённо похожее на тень эмоции.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, господин.

— Я тоже, — ответил мужчина и в этот раз улыбнулся почти искренне. — Но надежда на чудо, как вы знаете, слишком часто оказывается лишь красивым оправданием плохо составленных планов.

Старик склонился и бесшумно покинул кабинет.

Дверь закрылась.

Мужчина остался один.

Несколько секунд он просто стоял среди тусклого света, книг, пепла и нитей, а затем поднял руку и погасил одну из ламп. Комната стала ещё темнее. Теперь слово UROBOROS на стене почти исчезло, зато змей, кусающий собственный хвост, выступил из мрака яснее прежнего.

Он перевёл взгляд на фотографию острова, охваченного стройкой. И произнёс на языке, которого в этих стенах не слышали уже очень давно:

— Посмотрим, кем вы станете, когда вас наконец оставят наедине с новым миром.

И только после этого вновь сел в кресло, взял трубку и медленно раскурил её заново.

Глава 2

Я уставился на таймер, что парил в воздухе прямо перед моим лицом.

Цифры на нем текли вниз медленно, но неумолимо. Будто кто-то очень старательно отмерял мне время до того момента, когда прозрачная крышка надо мной отъедет в сторону, а окровавленная тварь в медицинском халате наконец получит и без того задержавшийся обед.

00:02:47

00:02:46

00:02:45

Упырь снаружи словно только этого и ждал. Он уже понял, что крышку капсулы не пробить. Ни зубами, ни руками, ни даже ударами тупенькой головёнки. Прозрачная преграда оказалась куда прочнее, чем могло показаться на первый взгляд. Но отказаться от идеи добраться до меня тварь не могла. Она возюкала ладонями по крышке, оставляя на ней кровавые разводы, скребла ногтями, тыкалась в прозрачную поверхность рожей и тянула ко мне рот так жадно, будто я был не человеком, а горячим пирожком. И при этом с укором смотрела на меня, типа я тут голодный, а ты выходить не хочешь.

А оно мне надо? Правильно, оно мне совершенно не надо ни в коем виде.

Я снова перечитал висящие перед глазами системные строки.

Статус процедуры: завершено.

Нейроадаптация: завершена.

Визуальный интерфейс: активен.

Ожидайте штатного открытия капсулы.

Наденьте форму и следуйте дальше согласно расписанию.

Другой вопрос — какого хера я вообще вижу эти надписи и почему мне так больно моргать. Но хер с ним. Сейчас у меня имелась проблема куда более насущная, зубастая и настойчивая.

— Так, Ванёк, думай. И думай быстро, — пробормотал я себе под нос. — Что мы имеем? Мудак-аспирант сменил статус на мудака-людоеда. Глаза болят — это плохо. Жопа не болит — это хорошо. Пока всё.

Я заёрзал в капсуле и только сейчас до конца осознал важную вещь: фиксаторов больше не было. Те мягкие, но мёртвые захваты, которые держали меня во время процедуры за шею и запястья, исчезли. Я мог свободно двигаться, насколько это вообще было возможно в тесном белом пенале.

Свет в медицинской секции был тусклым, но его хватало, чтобы рассмотреть внутренности моего технологического гроба. В прошлый раз мне было не до этого, так как был немного занят тем, что кто-то через глаза превращал мой мозг в гоголь-моголь. Сейчас же боль отступила ровно настолько, что я уже мог думать, и даже не о девках, что вообще на меня не похоже. Так развлекая себя тупыми приколами, я приступил к осмотру своего узилища.

Внутри всё было гладким, цельным, аккуратным. Белые панели, мягкое ложе, едва заметные швы по периметру. Только стыки намекали, что под поверхностью спрятаны всякие медицинские гадости: иглы, датчики, кабели, форсунки, редукторы и хер знает что ещё. Ничего лишнего. Никаких болтов, ручек и рычагов. Всё максимально дружелюбно на вид и максимально бесполезно для того, кого вот вот будут кушать заживо.

Я нащупал пальцами один из стыков и попытался поддеть его ногтем.

Перед глазами тут же вспыхнула новая строка.

Студенту не следует ломать оборудование. Дождитесь открытия капсулы, наденьте форму и двигайтесь дальше согласно вашего расписания.

Я моргнул и тут же сморщился от боли в глазных яблоках.

— Эй, херня железная, — сказал я тихо, с ненавистью уставившись на очередное сообщение. — Какой, к чёрту, открыть люк? Какие ещё занятия? Там хищная тварь только и ждёт момента, чтобы вцепиться зубами в мою жопу.

Ответ пришёл мгновенно.

Студент, не волнуйтесь. Все возможные недопонимания уже устранены. Данный сотрудник был уволен причем с занесением в личное дело.

Я перевёл взгляд на окровавленного упыря в халате, потом на сообщение, снова на упыря.

Секунда.

Другая.

Нет. В пепел он не осыпался. Под пол не провалился. Разряд тока в темечко не получил. Всё так же стоял у капсулы и с тупым упорством ждал, когда так сказать произойдет анбоксинг.

— Эй, — сказал я уже раздражённее. — Твоё колдунство не работает. Он ещё там.

Студент, не волнуйтесь. Выходите, одевайтесь и двигайтесь дальше согласно вашему расписанию.

— Да ты издеваешься.

Нет. Не издевается. Просто тупая. Не в смысле слабоумная, а до омерзения машинная. Для неё мир состоял из последовательностей: открыть, одеться, пройти, учиться, радоваться жизни. Если первый пункт выполнялся, надо было переходить к следующему.

Я выругался и уже собрался продолжить спор, когда заметил сбоку свою форму.

Она лежала на полке у капсулы ровной стопкой. Точнее, должна была лежать ровной стопкой. Сейчас её заляпали кровью и слюной. Когда этот бывший сотрудник припёрся к моей капсуле, он щедро облил всё вокруг. Китель, брюки, рубашка — всё было испорчено. На рукаве был густой сгусток чего то темного. На вороте расползлось бурое пятно.

Я уставился на форму. Потом на таймер, снова на форму.

Идея пришла мгновенно. Нет это было не озарение, а лишь привычная, грязноватая логика пацана, который всю жизнь жил там, где выигрывает не тот, кто сильнее, а тот, кто первым найдёт схемотоз и сумеет его грамотно применить.

— Уважаемая система, — сказал я уже не с вызовом, а рафинированно-покладистым тоном хорошего мальчика. — Я не могу надеть форму, вот прям никак.

Пауза.

Почему студент не может надеть форму?

Я улыбнулся, но аккуратно, чтобы не спугнуть тонкий лучик фарта.

— Потому что моя форма испорчена. Её загрязнил твой уволенный сотрудник. Биологические выделения, кровь, слюна.

Система замолчала, и от ожидания ответа у меня самого сердце чуть из горла не выскочило. Но я увидел то, ради чего и грузил местную железную хозяйку. Таймер, что всё это время парил над моей головой, замер на оставшихся секундах.

У меня по спине пробежал холодок. Хороший такой, почти ласковый.

Перед глазами одна за другой побежали новые строки.

Факт повреждения формы проверяется.

Идёт визуальная сверка.

Зафиксировано загрязнение форменной одежды.

Источник загрязнения: бывший сотрудник медицинского сектора.

Зафиксировано повторное нарушение регламента бывшим сотрудником.

Идёт перерасчёт приоритетов безопасности.

— Вот, — тихо выдохнул я. — Уже лучше.

Упырь снаружи опять ткнулся в крышку мордой и оставил на пластике новую кровавую ляпку. На что уже я показал ему средний палец.

Следующее сообщение пришло быстро.

Студенту не может быть предоставлен новый комплект формы немедленно. Среднее время подготовки комплекта: 5 часов 12 минут.

— Мать

Пять часов сидеть в капсуле я не собирался. Да и вряд ли дали бы. Система бы что-нибудь придумала. Например, всё равно открыла бы крышку, а дальше это уже мои проблемы.

Система, будто подслушав мои мысли, тут же выдала:

Рекомендуемое решение: после открытия капсулы проследовать в ординаторскую, надеть резервную одежду бывшего сотрудника и направиться в жилой сектор.

— Не подходит, — сказал я сразу. — В помещении опасный элемент. Ваш бывший сотрудник замечен на неоднократном нарушении профессионального регламента и служебной этики. Я не могу безопасно выполнить эту инструкцию.

Запрос уточняется.

Вот так. Думай, мразь цифровая.

Я закрыл глаза на секунду, тут же зашипел и открыл их обратно. Боль в веках и глазницах до сих пор пульсировала, будто внутри оставили тонкую проволоку под током. На миг мне показалось, что по краю зрения дрожит голубая рябь. Системные сообщения висели перед глазами уже как родные. Это даже бесило сильнее, чем тварь снаружи.

И тут я вспомнил про свои вещи.

Когда нас оформляли на острове, всю гражданскую одежду и личную мелочёвку сложили в маркированные контейнеры и увезли в хранилище местная роботизированная обслуга. Я сам сдавал свои шмотки. Свою «парадную» толстовку, джинсы, футболку, поясную сумку с набором современного джентльмена.

— У меня есть личная одежда, сданная на хранение при регистрации, — сказал я. — Если вы доставите её сюда, я смогу переодеться и проследовать дальше.

Пауза в этот раз затянулась.

Личная одежда не соответствует форменному регламенту академии.

— Да мне насрать, чему она там не соответствует. — я постарался говорить ровно. — Ты обязана обеспечить безопасное выполнение инструкции. Форму испортил ваш сотрудник. Не я. Значит, стандартная последовательность нарушена не по моей вине. Предоставьте альтернативный способ выполнения.

Аргумент проверяется.

Я уставился на надпись так, будто мог прожечь её взглядом.

И только теперь заставил себя осмотреть зал.

Через полупрозрачную крышку видно было не идеально, но достаточно. Большое медицинское помещение, два ряда капсул, белый пол, светлые стены, лампы под потолком, какие-то стойки у стен, передвижные экраны, табуреты. Ничего похожего на оружие нет, но в наше время, если приличному человеку очень захочется кого-то убить, то хватит и этого. Тут ведь как, надо иметь только голову на плечах и стремление нести в мир доброе, светлое и желательно точнехонько в голову.

И самое замечательное — я всё это умел, и, что еще более важно, я был не один такой «замечательный» в этом помещении.

В соседних капсулах тоже кто-то шевелился, дёргал крышку или колотил по пластику ладонями. Сквозь прозрачное стекло я различал силуэты, уставные стрижки и знакомые не черта не понимающие морды.

Наши.

Вся моя шайка в полном составе и еще несколько ребят из других команд. Насколько я помню, нас вели всех вместе, и только в финале раскидали по разным кабинетам.

Я снова пригляделся к своим собратьям по несчастью: почти у всех на лицах виднелись тёмные потёки. Под глазами, по щекам, у носа. Кровь, ее я точно научился различать за время нашей подготовки. У меня, скорее всего, тот же «боевой» раскрас, как и у всех.

«Отлично», — пронеслось в голове, — «Значит, нас всех обработали по одной и той же схеме».

Я прищурился и вдруг заметил ещё одну странность. У Кости, который лежал в капсуле напротив, в глазах иногда пробегал какой-то отблеск. Слишком ровный, слишком искусственный для обычного блика от местной лампочки. Что-то другое. У Рыжего, кажется, было то же самое. Я попытался увидеть своё отражение в крышке, но кровь, которой всё было загажено снаружи, смазывала картинку.

Ладно, с этой иллюминацией можно и потом разобраться.

Система наконец ответила.

Запрос принят. Доставка личной одежды возможна через 18 минут. До получения одежды процедура освобождение студента из капсулы приостановлена.

Я тихо выдохнул.

— Есть.

И сразу же добавил:

— В помещении находится опасный элемент. В зоне риска другие студенты.

Оценка риска выполняется.

Не тупи, железяка. Тут вокруг дети, а у тебя дохлый санитар на свободном выгуле.

Я видел, что в соседних капсулах мои уже смотрят на меня. Кто-то машет рукой, кто-то стучит по крышке, кто-то что-то орёт, хотя звука, разумеется, не слышно. Мы были как рыбы в аквариумах, только с кровью на мордах и очень плохими перспективами.

Я быстро показал жестами: спокойно. Не рыпаться. Сначала собираем информацию.

Костя понял первым. Коротко кивнул.

Рыжий лежал чуть дальше. Бледный, растрёпанный, с кровью на подбородке и очень злой рожей. Я показал ему на упыря, на себя, потом провел ладонью вниз — типа спокойно.

Он прищурился. Понял.

В этот момент система выдала новую строку:

Угроза для остальных студентов в помещении признана умеренной. Стандартное открытие остальных капсул продолжается согласно графику.

— Вот сука, — прошептал я.

То есть если меня она придержала до момента доставки моих шмоток, то остальных нет. Для неё проблема была не в том, что по залу бродит студенто-ядная тварь, а в том, что я не могу надеть форму как требует инструкция.

Я быстро зажестикулировал снова. Уже жёстче.

Не вылезать резко.

Тихо.

Сначала оружие.

Я держу его на себе.

Костя прижал ладонь к груди и сжал кулак — понял.

Рыжий показал два пальца от глаз вперёд — вижу.

Девчонка из соседней команды, Лера кажется, нервно кивнула и указала взглядом на стену, где стояли тележки и стойки.

Отлично.

Значит, живём.

Я намеренно задвигался внутри капсулы. Стукнул ладонью по крышке. Потом ещё раз. Потом приблизил лицо к прозрачной поверхности и уставился прямо на тварь.

— Ну давай, урод, — пробормотал я. — Смотри сюда. На меня смотри тварь.

Упырь мгновенно отреагировал. Всхрапнул, дёрнул башкой и навалился грудью на крышку. По пластику потянулась свежая слюна, смешанная с кровью.

Отлично.

Вот так и стой.

Я стукнул ещё раз. Потом провёл ладонью изнутри прямо под его мордой, словно дразнил собаку за забором. Тварь задёргалась сильнее, заскребла ногтями, заорала что-то беззвучно, но даже не подумала отходить.

От напряжения сердце у меня колотилось уже в районе горла. Тут главное было не облажаться. Не дать ему сорваться в сторону, когда крышки рядом начнут открываться.

Крышка с одной капсула отъехала выпуская первого заключенного.

Парень из команды Лютого вылез медленно, почти змейкой, и сразу нырнул за свою капсулу. Тварь не отреагировала. Хорошо.

Открылась ещё одна.

Лера выскользнула наружу, пригнулась и замерла у стены.

Ещё одна.

Рыжий не выскочил из капсулы, как я на полном серьезе от него ожидал, а буквально вытек. Тихо, собранно, без лишнего шума. Без шуток, это прям похвальная сдержанность с его стороны. Он сразу прижался к боку капсулы и медленно начал смещаться вдоль ряда, держась вне прямого обзора твари.

Костя вышел позже. Я видел только, как он сначала присел, потом почти на четвереньках двинулся к стене, где стояла высокая медицинская стойка на тяжёлом основании.

Я продолжал стучать по крышке.

— Давай, давай, падаль. Тут. Я тут.

Упырь вскидывался на каждое движение внутри капсулы. Он словно видел только меня.

Соседние крышки открывались одна за другой. Тихо. Почти ласково. А мои выбирались наружу, как после крайней тренировки, которую нам перед поездкой в Японию организовал наш Вождь: все полуголые, окровавленные, злые, с красными глазами и очень быстрым пониманием, что происходящее — совсем не попадает в рамки клятвы Гиперкрота.

Кто-то схватил металлический табурет, другой тихо и аккуратно выкручивал штангу для подвеса приборов, третий же выдирал дужку от тележки с каким-то медицинским скарбом.

У одного парня в руках оказался даже декоративный держатель от информационного планшета.

Никто не суетился и не бросался сломя голову спасать меня красивого.

Молодцы, если бы не был занят отвлечением на себя внимания, то даже прослезился бы.

Я как мог семафорил глазами и жестами: Тише. Ещё не время. Не сейчас.

Костя занял позицию почти за спиной у твари. Рыжий подошёл правее, двумя руками удерживая тяжёлую стойку. Лера встала сбоку с металлической штангой. Ещё двое с табуретом и направляющей замерли чуть дальше.

Я увидел, как Рыжий ловит мой взгляд.

Показывает: готов.

Я кивнул.

И начал ещё сильнее бесить зомби.

Застучал по крышке изнутри обеими руками. Подался лицом к пластику. Оскалился.

— Ну? Чего ждёшь? Иди сюда, мразь.

Упырь взвился как бешеный. Навалился на крышку всей грудью, распластав по ней руки. Его висок замер почти идеально под траекторию удара оттуда, где ждал Рыжий.

Сейчас.

Я в последний раз с силой ударил ладонью изнутри.

Тварь дёрнулась на звук.

И в этот момент Рыжий обрушил медицинскую стойку ей о голову.

Удар вышел тяжёлый, глухой, мокрый.

Зомби качнулся, но не упал.

Костя тут же врезал ему в ногу металлическим табуретом, ломая колено. Лера с коротким, злым замахом всадила штангу ему в затылок. Ещё один парень рубанул направляющей сверху.

Тварь рухнула на пол между капсулами, задёргалась, попыталась подняться.

Но ей не дали.

Они навалились сразу. Без криков и пафоса, а быстро, зло, молча. Ещё удар. Ещё. Ещё один. Пока все не успокоились выместив все свое накопившееся напряжение, а голова бывшего сотрудника академии не превратилась в кровавое месиво.

Рыжий поднял голову и посмотрел на меня. Дышал тот тяжело. На щеке кровь, в глазах тот самый странный голубоватый отблеск.

Я показал ему большой палец.

Он в ответ показал мне кулак и проговорил пару коротких фраз. Я его, разумеется, не слышал, но высшее провидческое чувство подсказывало мне, что это что-то матерное.

Остальные ребята продолжали вылезать из своих капсул, и, несмотря на то что они, как и я, ни хера не понимали, что происходит, не поддаваясь панике действовали как положено: заняв периметр, по очереди оделись. Мои товарищи всё это время смотрели на меня, корча рожи. Я не обижался, ведь понимал, что у пацанов стресс. Сам же я просто ждал и думал без остановки о том, в какую на этот раз жопу мы угодили.

Но всему приходит конец, и моему заточению тоже. В капсуле что-то щёлкнуло. Крышка пошла в сторону, и одновременно с этим я увидел, как в стене неподалёку открылось окошко.

Прямоугольная панель ушла в сторону, и из ниши на тихом механическом лотке выехал контейнер. Серый пластиковый ящик с маркировкой академии и номером.

Мой.

Глядя на него я улыбался. Потому что в этом ящике лежала не только одежда. Там была вся та бытовая мелочь, которую у нас забрали при регистрации. А мелочь — это штука такая. Если у тебя есть фантазия и плохое настроение, она очень быстро превращается во что то полезное.

Система, видимо, сочла обстановку удовлетворительной, потому что над головой наконец вспыхнуло:

Получите личные вещи и следуйте в жилой сектор.

— Ну спасибо, блядь, — сказал я от всей души.

Крышка с тихим шипением окончательно ушла вверх.

Я резко сел, и мир тут же качнуло. В голове зазвенело, словно я перед сном бахнул северного сияния и напоследок полирнул это всё пивом. Схватился рукой за край капсулы и пару секунд просто дышал.

— Живой? — первым подошёл Рыжий.

Голос у него был хриплый, но родной до невозможности.

— Пока да, — сказал я. — Ты как?

— Как после плохого корпоратива в аду.

— Нормально, значит.

Он фыркнул. Потом прищурился, глядя мне в лицо.

— У тебя глаза светятся.

— У тебя тоже.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

К нам подошёл Костя. Как всегда собранный, мрачный, с лицом человека, которому уже надоело удивляться.

— У всех эта фигня, — сказал он. — Кровь из глаз. Интерфейс перед мордой. И глаза будто подсвечены изнутри. У Леры тоже.

Лера стояла чуть дальше, обнимая себя за плечи одной рукой и всё ещё сжимая во второй окровавленную штангу. Она выглядела бледной, злой и очень неготовой к тому, что её утро в японской академии начнётся с проламывания черепа дохлому медику.

— У меня ещё надписи плавают, — сказала она. — Прямо поверх всего. Как в дешёвой игре.

— У меня тоже, — отозвался кто-то из парней.

— И у меня.

— Значит, не индивидуальный приход, — пробормотал я. — Что ж, очень жля.

Я выбрался из капсулы и босыми ногами ступил на холодный пол. Колени на миг предательски подогнулись, но я устоял. Тело пусть и паршиво, но слушалось. Для начала неплохо.

Остальные за это время успели кто как натянуть академическую форму. Кто-то надел только брюки. Кто-то только китель. Кто-то вообще остался в белье, потому что сначала помогал валить тварь, а уже потом вспомнил про приличия и двинулся одеваться. Выглядело это всё как очень плохое построение после очень хорошей пьянки.

Я подошёл к контейнеру и присел рядом.

Руки дрожали. Не от страха уже. От отходняка и понимания, что этот красивый стеклянный остров только что показал нам свой настоящий оскал.

Крышка контейнера открылась с мягким щелчком.

Рыжий это заметил.

— Чего там? — спросил он.

Я поднял глаза на него, потом на остальных.

Они уже подтянулись ближе. Мои товарищи, часть ребят из других команд, все всклокоченные, красномордые, злые, но уже собранные. Никто не истерил, не ныл. Все понимали: раз один дохлый сотрудник уже гулял по медсекции, дальше легче не будет.

Я снова посмотрел в контейнер.

— Да так, — сказал я. — Сейчас немного поиграем.

Рыжий хмыкнул.

— А я уж думал, ты скажешь что-то ободряющее.

— Ободряющее тоже могу. Нас пока не сожрали.

— Пока — очень ободряющее слово, — мрачно заметил Костя.

Я вытащил футболку, натянул её через голову и едва не застонал, когда ткань задела лицо. Глаза снова резануло. На внутренней стороне воротника остались бурые следы.

— Красавец, — сказал Рыжий. — Вид как у человека, который проспал начало апокалипсиса и всё равно приперся на него вовремя

Я быстро перебрал содержимое контейнера ещё раз, уже не для себя, а прикидывая, что можно выдать остальным и что может пригодиться дальше. Если система считает, что после такого мы просто оденемся и строем пойдём на занятия, то она ещё тупее, чем я надеялся.

Где-то в глубине здания тихо загудела вентиляция. За стенами, казалось, всё было спокойно. Слишком спокойно. Ни сирен, ни тревоги, ни беготни охраны. Либо академия ещё не поняла, что у неё медработник сдох и уволился одновременно, либо поняла и решила не дёргать учеников раньше времени.

В оба варианта я верил одинаково плохо.

Я поднялся с контейнером в руках, оглядел зал, труп у капсул, окровавленные лица своих и стерильные еще недавно поверхности, которые были осквернены брызгами крови.

И тогда мне стало окончательно ясно: с этого момента наша поездка на съёмки, японская академия, элитное обучение, красивые корпуса и все их улыбчивые обещания закончились.

Началось что-то другое.

— Так, — сказал я. — Слушаем сюда. Никто никуда в одиночку не идёт. Сначала собираемся, смотрим, что у кого в интерфейсе, проверяем, сколько наших в секции, и только потом двигаемся. Если ещё один такой бывший сотрудник вылезет — валим сразу. Без разговоров.

— Это уже мне нравится, — сказал Рыжий.

— А мне нет, — честно ответила Лера. — Но я за.

— Привыкай, — буркнул Костя.

Я посмотрел на мёртвую тварь в халате, потом на тонкие голубые строки, всё ещё висящие поверх мира, и невольно сжал зубы.

Прибывание в Академии «Ковчег» нам не понравится.

Хотя...

Интерлюдия. Репортаж

Картинка дёргалась, будто оператор хотел зафиксировать всё и сразу. В кадр то и дело влетали плечи, белые каски, поднятые руки в плотных рабочих перчатках, края самодельных плакатов, качающихся над головами толпы. На одних чёрной краской было выведено: «Нам нужен чистый воздух», на других — «Долой свалку», «Вы нас травите», «Мы не мусор».

Митинг, на который вышли местные жители, был таким, что сразу вспоминались события конца прошлого века. От них сквозили та же ярость и негодование.

Люди вышли не ради красивой картинки в соцсетях. Это чувствовалось сразу. Кто-то кричал в мегафон, кто-то кашлял прямо под респиратором, кто-то держал за руку ребёнка в слишком большой для него белой каске. Несколько пожилых женщин стояли в масках и с чёрными повязками на рукавах, и одна из них с такой силой сжимала древко транспаранта, будто это было копьё.

За их спинами, через металлическую сетку с колючей проволокой, тянулась стоянка тяжёлой техники. Ряды мусоровозов, грузовых платформ, контейнеровозов, автоцистерн. Замызганные машины с уже облезающей краской и пятнами ржавчины стояли в два ряда, как глухие и тупые свидетели происходящего. Над ними дрожал воздух, пропитанный вонью. Даже через экран, через искажённый звук и сжатую картинку почти можно было почувствовать этот запах — гнилостный, жирный, сладковато-тяжёлый, как будто где-то совсем рядом неделями варили органические отходы и забыли выключить котёл.

Камера на секунду ушла чуть в сторону, будто оператор сам того не хотел, просто машинально искал в этой свалочной геометрии что-то поинтереснее.

И нашёл.

В дальнем углу стоянки, почти у самого забора, стоял полуразобранный грузовик. От него осталась только коробка кузова — железная будка с распахнутой дверью, облупленной краской и ржавыми швами по краям. Кабины не было. Двигателя тоже. Колёса с одной стороны сняты. Внутри, на самом краю, сидел японец бомжеватого вида: худой, заросший, в комбинезоне водителя мусоровоза, с серой щетиной и лицом человека, который давно привык жить на автомате. Одной руки у него не было вовсе. Ноги заканчивались ниже колен, и короткие культи были укрыты старым армейским одеялом.

Рядом с кузовом, прислонившись спиной к ржавому металлу, стоял юноша лет семнадцати-восемнадцати. Узкий, жилистый, в тёмной рабочей куртке и потёртых штанах. Он смотрел на митинг со страхом. Парень что-то сказал инвалиду, тот ответил, скривив рот в короткой насмешке. Из-за расстояния слов было не разобрать, но выглядело это так, будто оба наблюдали не протест, а очередное бесплатное шоу.

Оператора окликнули.

— Такахаси! Сюда! Мы в эфире!

Камера рванулась влево и поймала в кадр молодую женщину в тёмном плаще с микрофоном в руке. Симпатичная, собранная, с аккуратно убранными волосами, она, как и оператор, стояла на крыше фургона телекомпании, чтобы быть выше этого людского моря.

Она дождалась, пока в ухе прозвучит сигнал от студии, и сразу включилась так, будто вокруг не ревела толпа, не воняло отходами и не скрипели под ногами листы жестяной крыши.

— Здравствуйте. С вами «Токийские новости». Сегодня тридцать первое октября. Мы находимся в префектуре Токио, у мусороперерабатывающего комплекса, где сегодня проходит митинг местных жителей.

Она чуть повернулась, давая оператору взять крупным планом толпу, плакаты и сетчатое ограждение стоянки.

— Люди протестуют против работы завода, который должен был стать образцом экологичной переработки органических отходов в биогаз и обеспечить столицу чистой энергией. Однако вместо обещанной безопасности жители близлежащих районов уже многие месяцы жалуются на постоянный смрад, ухудшение самочувствия, загрязнение воздуха и воды, а также на многочисленные нарушения, допущенные на этапе строительства и запуска объекта.

За её спиной прокатилась новая волна крика. Кто-то поднял плакат выше головы. На плакате, выведенном торопливой кистью, чёрными буквами шло: «Мы не хотим дышать смертью».

Корреспондентка не сбилась.

— Местные активисты и независимые экологи называют происходящее ещё одним свидетельством преступной некомпетентности кабинета премьер-министра Сугавары. Напомним, что в настоящий момент в отношении бывшего главы правительства ведётся сразу несколько расследований, связанных с халатностью, коррупцией, давлением на подрядчиков и злоупотреблением полномочиями...

Пока она говорила, камера скользила по толпе. И лица людей вдруг начинали сливаться в единое людское море. Белые каски. Тёмные линзы противогазов. Серые от усталости глаза у тех, кто был без масок. Толпа походила на организм, который уже слишком долго терпел беспредел властей и наконец вышел на улицу.

— По словам протестующих, — продолжала она, — обещанная современная система переработки так и не была доведена до безопасного состояния. Более того, по данным ряда источников, часть контуров была введена в эксплуатацию с серьёзными отклонениями от проектной документации. В ответ на запросы жителей им обещали устранить временные неудобства, но, как мы можем видеть, терпение людей закончилось...

Снизу, из массы протестующих, в небо взлетела пластиковая бутылка и ударилась о забор. В ответ из-за оцепления полицейских щитов пошли тугие струи водометов.

Это произошло резко, как будто кто-то щёлкнул рубильником.

Мощные белые струи с рёвом ударили в первые ряды, срывая каски, плакаты и людей с ног. Толпа разом переломилась. Там, где секунду назад стояли плотные шеренги, всё расползлось в хаос: кто-то попятился, кто-то упал, кто-то, наоборот, с яростным упрямством пошёл вперёд, закрывая лицо локтем.

— Полиция приступила к разгону демонстрантов, — всё тем же профессионально ровным голосом сказала корреспондентка, хотя в глазах у неё уже мелькнуло напряжение. — Как вы видите, сейчас применяются водомёты...

Один из ударов струи снёс с ног мужчину в белой каске. Он рухнул на колени, выронил плакат и попытался подняться, но вдруг дёрнулся всем телом, как от удара током.

Сначала никто не понял, что произошло.

Мужчина выгнулся назад, нелепо и страшно, до хруста в позвоночнике. Каска слетела. Руки затряслись так, будто под кожу ему засунули оголённый провод. Потом ещё один человек рядом зашатался и осел на асфальт, женщина в респираторе схватилась за шею, мальчишка лет пятнадцати, державшийся за рукав взрослого товарища, чтобы не упасть, вздрогнул и всё же повалился на бок.

Корреспондентка запнулась на полуслове.

— Что... — вырвалось у неё, но она тут же взяла себя в руки. — Похоже, нескольким людям стало плохо. Вероятно... вероятно, причиной могла стать давка или воздействие каких-то веществ...

Камера уже не искала её лицо. Она сама инстинктивно повернула микрофон в сторону происходящего, и оператор подчинился.

Теперь в кадре были люди, падающие один за другим.

Кто-то бился в судорогах прямо в лужах после водомёта, колотя затылком об асфальт, сжимался, как от нестерпимой боли в животе. У одного мужчины респиратор сбился на подбородок, и было видно, как по шее у него под кожей проступают тёмные, почти чёрные вены. Женщина с красной повязкой на рукаве упала на четвереньки, и её вырвало тёмной жидкостью прямо на мокрый тротуар. Рядом ребёнок, ещё секунду назад державшийся за мать, вдруг завизжал таким голосом, что у оператора дрогнула рука, и картинка рванулась в сторону.

Паника пришла не сразу. Сначала толпа просто не поняла, что делать. Люди оборачивались, звали друг друга, пытались поднять упавших. Кто-то махал полицейским. Кто-то кричал, чтобы вызвали врачей. Кто-то, наоборот, уже бежал прочь, расталкивая соседей. Вой сирен смешался с булькающим шумом водомётов и сотнями голосов, сливавшихся в один надломленный ор.

— Мы... мы продолжаем прямой эфир с места событий, — сказала корреспондентка, и голос у неё теперь звучал тише, но ещё собраннее. — Здесь происходит что-то, что пока невозможно объяснить. Несколько десятков человек одновременно потеряли сознание, у некоторых наблюдаются судороги, выраженный сосудистый рисунок... Боже...

Последнее слово сорвалось у неё само.

Потому что первые из упавших начали подниматься.

Не так, как поднимаются люди.

Один из мужчин, до этого бившийся на земле в мокрой каске, вдруг перестал дёргаться и почти сразу сел. Без стонов и растерянности. Он просто сел, будто его дёрнули за невидимую верёвку. Потом медленно повернул голову.

Глаза у него были белесыми. Не закатившимися, не затуманенными. Именно белесыми, мутными, лишёнными выражения и при этом жутко голодными. По щекам и шее вздувались чёрные вены, будто под кожу натолкали гнилых корней. Из уголка рта тянулась слюна.

Рядом встала женщина. Потом подросток. Потом ещё двое.

И все они в одну и ту же секунду рванулись на ближайших людей. И тут же панические крики перекрыл пронзительный и безумный хохот тварей, что совсем недавно были людьми.

Один вцепился зубами в плечо упавшему полицейскому. Женщина в мокрой каске набросилась на мужчину, который тянул к ней руки, пытаясь помочь, и с такой яростью повалила его, будто давно ждала этого момента. Подросток с чёрными венами на шее прыгнул на женщину в респираторе и, хохоча, повис у неё на спине, вгрызаясь той в шею. Люди вокруг заорали уже иначе — так орут не от злости и не от шока, а когда мозг наконец понимает, что старые правила отменили и сейчас тебя будут рвать на куски.

— Они... — выдохнула корреспондентка, пятясь по крыше фургона и всё равно продолжая говорить в микрофон. — Они нападают на людей. Эти люди нападают на остальных! У них... глаза... их глаза... они... смеются.

Её профессионализм ещё держался. Из последних сил, на одних привычках, на многолетней муштре прямого эфира, но держался.

— Всем, кто нас слышит, если это действительно идёт в эфир, избегайте больших скоплений людей, не приближайтесь к пострадавшим, не пытайтесь... не пытайтесь оказывать помощь без защиты...

Снизу в борт фургона что-то тяжело ударило.

Потом ещё раз.

Оператор дёрнулся, и картинка сорвалась с лица корреспондентки вниз.

Под фургоном уже копошились люди. Нет, не люди. Несколько тел навалились на дверцу, дёргали ручки, скребли металл, тянули вверх руки. У одного не было половины щеки. У другой из разорванного респиратора торчали окровавленные зубы в безумной улыбке.

Кадр тут же сорвался. Камеру качнуло так, что небо и асфальт поменялись местами.

— Назад! Назад! — крикнула корреспондентка уже без всякой телевизионной выверенности.

Где-то совсем рядом кто-то захрипел так, словно ему разорвали горло. Послышался удар, лязг металла, визг, треск пластика.

Оператор попытался удержать камеру, но кто-то врезался в него сбоку.

Камера полетела вниз.

Последнее, что попало в объектив, — мокрый чёрный асфальт, по которому бежала вода, смешанная с кровью, белая каска, раздавленная чьей-то ногой, и чьи-то пальцы с ободранными костяшками, судорожно тянущиеся к упавшей камере.

Глава 3

После белых капсул, дохлого медика и системных сообщений содержимое контейнера казалось куском нормального мира. Настолько нормальным осколком прошлого, что от одного ее вида мне становилось как-то не по себе. Но все равно я рад был видеть свои вещи. На самом верху лежала моя заветная толстовочка.

Я вытащил её, встряхнул и сразу почувствовал знакомую тяжесть. Со стороны она выглядела как самый обычный худак с капюшоном. Без тактической порнографии по типу лишних карманов или принтов на полрукава. Именно поэтому я её и выбрал в свое время. Вещь выглядела самым обычным образчиком гражданской одежды, глянешь на такую и не скажешь, что внутри у неё были бронированные вставки из пакетов тварона. Не чудо-броня, конечно, и не костюм супергероя. Но нож она держала неплохо, да и малокалиберную пулю тоже могла не пустить дальше внешнего слоя. Для мирной жизни в поганых местах — самое то, а уж для прибывания на острове, где несознательные обыватели начали жрать студентов, — тем более.

Я натянул толстовку через голову, поправил плечи и глубоко выдохнул.

Вот теперь стало гораздо лучше и душу наполнила волна уверенности.

На спине был вышит логотип нашей команды — демон в армейском тактическом снаряжении. Сторонний наблюдатель мог легко подумать, что мальчишки по дурости решили попонтоваться, но нет, это был символ того, что мы приняли в наследство от нашего воспитателя в приюте. Когда-то нам этот знак казался просто крутым рисунком, и лишь после нескольких лет муштры, суровых тренировок и смерти Старика мы поняли, насколько сильно эта ноша давит на наши плечи. И даже теперь он напоминал, что мы не кучка случайных пацанов, а всё-таки настоящий отряд и даже больше, чем просто отряд.

— Ну всё, Вано в полной боевой, — тихо сказал Рыжий, стоявший рядом. — А я уж думал, он так и будет командовать в трусах.

— Отставить влажные фантазии о командирском теле. — шуточно отмахнулся я.

— А я бы полюбовалась, — а это уже замечания уже от кого-то из моих девчонок.

— Отставить, я сказал. Всем готовиться к бою. — посерьезнев лицом, сказал я. — Не мне вас учить, что делать, сами всё знаете, не дети уже.

— Вот это уже командирский подход. — Рыжий картинно вскинул руку к пустой голове.

Пусть он и остальные ребята перекидываются шуточками, но я точно видел, что они в таком же ахуе от произошедшего, как и я, но тренировки не прошли даром, все держали себя в руках. Я посмотрел на них, мои сокомандники действовали как учили, несколько ребят, что волей местных распределителей оказались с нами в одной комнате, тоже включились в общий ритм. Из нового в этой картине выделялись только слегка светящиеся у всех ребят глаза на окровавленных моськах. Стараясь не думать, что у меня самого рожа сейчас выглядит точно так же, я снова полез в контейнер.

Часы легли в ладонь, как старые добрые знакомые. Массивные и крепкие, не какой-то декоративный мусор, а надежная вещь, которой не страшно стукнуть о стену, металл или чью-нибудь рожу. Я сразу застегнул их на запястье.

Следом достал фонарик. Компактный, крепкий, с насечкой на корпусе. Я повертел его в руках, открутил заднюю крышку, переставил её задом наперёд и проверил фиксацию. Всё правильно. Теперь спереди получались два коротких шипа, что напоминали мне клыки которые прямо жаждут впиться в чью-то плоть. Сам фонарик при желании превращался в компактный, но мощный шокер. Через границу я вёз его без аккумулятора, а недостающий элемент уже купил в Японии, в магазине для вейперов.

— Это что? — шёпотом спросил кто-то из членов другого отряда, косившись на фонарик.

— Аргумент, — ответил я и сунул его в карман толстовки.

Потом пришла очередь карбоновой ручки. С виду дорогая, скучная, почти офисная. Я быстро раскрутил её, переставил секции и собрал обратно уже в другом порядке. В руке оказался узкий жёсткий стилет. Не кинжал, конечно, но для коридорной схватки, где важна скорость и точность, штука просто отличная.

Рыжий глянул на неё и тихо одобрительно выдохнул.

— Красота.

— Не завидуй.

— Я и не собирался. Просто любуюсь.

Последним я вытащил мультитул.

Вот это уже была вещь серьёзная. Не магазинная блестящая сувенирка, а настоящий инструмент, который делали люди с головой и руками. Хорошая сталь, чёткий ход, ни люфтов, ни скрипа. Таким можно было полдня ковыряться в металле, а потом ещё и человека убедить, что он ну прям очень неправ.

— Макс, — позвал я.

Он тут же подошёл. Невысокий, тощий, с острым лицом и вечно немного безумным взглядом. Постоянно в движении, будто у него вместо нормальной крови по венам текла лютая смесь бензина и озверина. В команде он отвечал за оружие, технику, ремонт, всякие хитрые сборки и любой вопрос, который начинался с фразы: «А можно из вот этой херни сделать что-то полезное?»

Я протянул ему мультитул.

Он взял, раскрыл, быстро пробежался глазами по инструментам и сразу оживился.

— Пилка по металлу, — пробормотал он. — Алмазный надфиль

— Именно. Смотри, из местных трубок, крепежа и любой металлической дряни делай колющее. Чтобы можно было шить в шею, в глаз, под челюсть, в ухо. Нам нужны не палки, а инструмент для нашего благородного ремесла. Ты меня понял?

— Понял. — Макс закивал так, что я подумал, что его голова вот-вот оторвется.

— Работай тихо. Капсулы пока не трогать.

Он опять кивнул и тут же ушёл к стене, где уже крутились двое наших, снимая с медицинского модуля какие-то трубки и крепления. Макс работал быстро и без суеты. В этом был весь он.

Пока остальные одевались и подбирали хоть что-то, что можно пустить на изготовление оружия, я ещё раз просмотрел содержимое контейнера. Ничего волшебного там больше не оказалось. Перчатки, зарядка для мобилы, а самого телефона нет, так как мы сдавали все цифровые устройства еще до того, как нас посадили на паром. Даже через рамки прогоняли, чтобы контрабанду не протащили. А мы ведь пытались...

Рядом тихо обсуждали происходящее. Никто не шумел и не прекращал подготовки, но делать это молча не мог никто. Да, если честно, я их понимал, у самого такие же вопросы в голове крутятся.

— У тебя тоже кровь шла?

— Ага.

— У меня надписи перед глазами до сих пор висят.

— У всех, похоже.

— Это вообще что нам вкололи?

— Хрен знает.

— Если это какая-то японская прививка, я против.

— Заткнись и ремень держи.

У стены Пашка из команды Рюрика с интересом ткнул пальцем в одну из капсул, потом попробовал поддеть внутреннюю панель.

Перед его лицом вспыхнуло системное сообщение. Откуда я об этом узнал? Да тут всё просто: система продублировала его всем, кто был в этой комнате.

Студентам запрещается повреждать имущество академии. За умышленную порчу оборудования предусмотрен штраф.

Пашка зло уставился в пустоту.

— Мне штраф пообещали, — сказал он шёпотом.

— Она всем эту писульку прислала походу, — ответил я. — Капсулы не трогай. Если что-то можно снять без поломки — снимай. Если нет — оставь.

Под потолком ровно гудели лампы. На полу белели следы обуви, брызги крови и размазанные полосы, где недавно дёргался бывший сотрудник. Воздух пах антисептиком, пластиком, металлом и свежей ржавой кровью. Мне в нос ударила эта смесь, и стало особенно ясно: это только начало.

Я уже собирался хлопнуть контейнер и поднять всех на выход, когда услышал тихий стук.

Три коротких удара. Пауза. Два. Пауза. Ещё один.

В зале сразу стало тише.

Стук шёл из коридора, через закрытую дверь медсекции.

Один из парней из второй команды — худой, светловолосый, с царапиной на скуле — тут же поднял голову.

— Наши, — прошептал он. — Код группы.

— Подтверди, — сказал я.

Он подошёл к двери и костяшками очень тихо отстучал ответ. Чётко, без суеты. Через пару секунд ему так же тихо ответили снаружи.

Парень выдохнул.

— Всё чисто. В коридоре свои.

— Открываем, — сказал я. — Медленно.

Дверь ушла в сторону, и в проёме показались двое. Оба русские. Оба в форме кое-как, с кровью на лицах и импровизированным железом в руках. Один держал короткую металлическую трубу, второй — что-то вроде самодельного шила.

— Как обстановка с наружи? — спросил я.

— Нормально, — ответил первый. — Потерь нет. В этой части медсектора кроме наших никого. Остальные комнаты зачищены, разведка прошла коридор.

Я кивнул, хотя внутри неприятно кольнуло.

Если в этом крыле кроме наших никого нет, значит, моя сестра точно не здесь. Её увели в другую часть комплекса. И от одной этой мысли в животе стало холодно.

Мы быстро вышли в коридор.

Там уже маячили разведчики из других комнат. Все примерно в одинаковом состоянии: глаза светящиеся, морды напряжённые, форма натянута как попало, в руках — самодельное оружие. Но при этом ни истерики, ни толкучки, ни тупого метания, которого можно было ожидать от обычных подростков в такой ситуации. А мы и не были обычными, пусть наши группы обучали разные люди по разным методичкам, но я знал еще по нашим встречам на аренах, что все тут присутствующие такие же зверики, как я.

Нас повели дальше, к остальным группам.

В конце сектора проход был уже занят. Несколько наших команд успели стянуть туда мебель, перевёрнутые стойки и медицинские тележки. Автоматические двери в основной блок не открывались. Кто-то уже пытался их взломать, но без толку. По бокам коридора зияли вскрытые подсобки.

Одну кладовку уже разобрали почти до основания. Внутри, правда, не оказалось ничего по-настоящему ценного. Ни оружия, ни инструментов, ни нормального оборудования. Убирать здесь, видимо, должны были роботы, а их техзоны закрывались отдельными сервисными люками. Но кое-что полезное всё-таки нашлось: рулоны скотча, бытовые перчатки, пластиковые стеллажи, хомуты, крепления и прочая хозяйственная дрянь, которая в правильных руках быстро превращается в снаряжение для непритязательных бойцов.

Технари из разных отрядов уже слиплись в одну рабочую кучу. Максим влился туда молча и уверенно, его встретили так словно только его там и не хватало. Рядом копошилась Инга из третьей группы Зойки, девчонка мелкая, резкая, с таким лицом, будто родилась такой букой. Она быстро нарезала скотч и помогала стягивать крепления на самодельных копьях.

Чуть в стороне я разглядел вторую команду. Там всеми командовал Василий Солонин. Достаточно было только один раз на него посмотреть, и вопросов, почему его все зовут Рюриком, не возникало.

Даже в школьной форме он больше походил не на студента по обмену в японской школе, а на человека, которого проще представить в кольчуге, с круглым щитом и топором, чем с рюкзаком и домашкой. Крупный, плечистый, с широкой шеей, квадратной рожей и взглядом, в котором почти всегда сидело спокойное ожидание драки. Инструкторы не только гоняли их по хардболу, но ещё и всерьёз упарывались по славянскому бою и реконструкции. Для большинства это было весёлым приложением к основной подготовке, а для него стало почти манией. Он долго тренировался, влезал в это с головой, жрал тему ложками — так и прилипло: Рюрик.

Его бойцы сейчас как раз работали по своей любимой части. Они разбирали медицинские тележки и из металлических полок делали щиты. Прямо поверх школьной формы, с помощью скотча и ремней, лепили крепления на предплечье и ноги. Получалось грубо, местами даже смешно, но в их руках оно сразу переставало выглядеть как куча разно разрядного мусора. Короткие дубинки они делали из трубок и рукоятей от инвентаря. С их строевой привычкой и умением работать плечом к плечу этого уже было достаточно, чтобы в тесном проходе кому-нибудь устроить вагон неприятностей.

— Красиво живёшь Вано, — хмыкнул Рюрик, глянув на мою толстовку. — Все в форме, один ты как всегда примодненный. Контрабандист фуев.

— Зато ты уже почти одоспешенный, — ответил я.

— Ага. Только коня не хватает.

Зоя, командир третьего отряда, стояла в стороне, наблюдая за тем, как её люди помогают остальным готовиться к бою. В её группе, в отличие от остальных, были одни девчонки, а она сама выглядела так, будто мысленно уже просчитывает, как использовать каждого по максимуму. Худощавая, коротко стриженная, собранная. На лице — ни паники, ни кокетства, ни лишних эмоций, а лишь бурная работа мысли и аналитика.

— Были бы тут сейчас мои пёсики, — тихо сказала она, глядя на заблокированные двери, — вообще бы всех здесь порвали.

— Ага, — отозвался Рыжий. — И нормальная связь. И желательно каждому по два ствола.

— Много хочешь, — сказала Зоя.

— Жить хочу. — беззлобно огрызнулся Рыжий.

Командиры быстро сошлись ближе к баррикаде. Я, Рюрик, Зоя и Лютый, лидер четвертой группы. Остальные продолжали готовиться, но ушки у всех были торчком. А послушать было что. Мы обсуждали чо делать и как нам таким хорошим выгребать из той жопы в которую мы все дружно угодили.

— Предлагаю ждать, — сказал Рюрик. — Дверь закрыта. Мы не знаем, что в основном блоке. Не знаем, сколько там обращённых. Не знаем, что с системой. Слепо ломиться это как то тупо.

— Согласен, — кивнул Лютый. — Надо закрепиться, собрать снаряжение, выставить дежурных.

Я слушал их ровно до тех пор, пока не понял, что они всерьёз готовы просидеть тут неизвестно сколько.

— Ждать я не буду, — сказал я.

На меня сразу посмотрели.

— Мне нужно найти одного человека.

— Ну всё, — выдохнул Рыжий, стоявший сзади. — Началось.

Зоя прищурилась.

— Это из-за той девушки, на которую ты всю линейку пялился?

Кто-то за спиной тихо хмыкнул.

— Да, — ответил я.

— Ваня, — сказал Рюрик спокойно, без подколки, — если ты собрался сейчас красиво сдохнуть из-за какой-то японочки, момент, конечно, драматичный, но крайне тупой.

— Это не «какая-то японка», — сказал я.

— А кто?

Я выдержал паузу ровно секунду. Больше не было смысла играть в недосказанность.

— Это моя младшая сестра.

Вокруг стало тихо.

Не театрально. По-настоящему.

Кто-то перестал мотать скотч. Кто-то замер с трубкой в руках. Даже у Рюрика лицо чуть изменилось, будто ему прописали неожиданный удар в «душу».

— Чего? — только и спросил он.

— Я не собираюсь сейчас объяснять как и почему, — отрезал я. — Но это моя сестра. Её в этом крыле нет. Её увели в другой сектор. И я за ней пойду.

— Один не пойдёшь, — сразу сказал Рыжий.

Я даже не успел открыть рот, чтобы его заткнуть.

— Тёма...

— Да иди ты в жопу, Ваня. Я уже знаю это лицо. Ты сейчас начнёшь рассказывать, что мы останемся тут, а ты сходишь сам. А вот хер тебе по всей морде. Я с тобой.

— И я, — сказал Костя.

— И я, — добавил Максим, даже не отрываясь от заточки какой то железяки.

Я медленно обернулся на своих.

Вот за это я их и любил. И ненавидел в такие моменты за тоже самое.

— Вы вообще слышали, что я сказал? — тихо спросил я.

— Слышали, — ответил Рыжий. — И услышали мы главное: там твоя сестра. Значит, разговор окончен.

Лютый смотрел на нас несколько секунд. Потом тяжело выдохнул и привычно почесал старый шрам на щеке большим пальцем.

— Мы Вано, если что, как бы не друзья а очень даже конкуренты, — сказал он.

— Я в курсе.

— Но нас всех старики учили не только шариками стрелять. За своего надо стоять до конца. Особенно когда вокруг сплошной звиздец и вообще блудняк не проглядный.

Он повернул голову к своим.

— Собираемся братья. Идём с ним.

— Лютый, — начал кто-то, — Она же нам...

— Да плевать мне на девчонку, — отрезал он. — Она нам никто. Но Вано читер, мудак и вообще редиска, но зато он свой. Идем вместе, и это не обсуждается.

Зоя усмехнулась одним уголком рта.

— Русские своих не бросают, блин, — сказала она. — Ладно. Мы тоже двигаемся.

— У тебя там одни девчонки, — заметил кто-то.

— И что? — она даже не повернулась. — Если кто-то думает, что они из-за этого будут сидеть и ждать, пусть сам им это скажет.

Никто, конечно, не сказал.

Рюрик же просто широко улыбнулся, ничего не говоря, но мне этого и не нужно, чтобы понять, что этот дуболом уже представляет, как он в ряду ближников примет на щиты орду врагов.

Подготовка к рейду пошла уже без лишних слов.

Рюриковичи собирали щиты и дубинки. Наши технари раздавали заточенные шила и короткие пики из металлических трубок. Зоины девчонки помогали таскать, крепить, перематывать, сортировать и параллельно сами вооружались не хуже остальных. Одна из них уже держала в руке короткое копьё так, будто всю жизнь с ним ходила. Вторая мотала скотч на предплечье поверх формы, превращая ткань и пластик в грубую пародию на защиту из древнего фильма про зомби.

Мы все выглядели как школьники, что решили устроить дешевый маскарад на Хэллоуин. Но весь смех картины портили серьёзные лица и слаженные движения, что превращало нас в подразделение, которое просто временно осталось без нормального снабжения.

— Разведка к будке охраны ходила? — спросил я.

— Видели пост, — ответила Зоя. — Дверь закрыта. Внутри, похоже, кто-то был.

— Проверим.

— Сначала авангард, — буркнул Рюрик своим. — Щитоносцы вперёд. Остальные за ними. Не кучковаться.

Он говорил это своим обычным тоном, и его ребята реагировали мгновенно. Видно было, что команды им знакомы уже на уровне рефлексов.

Я собирался уже двинуться в перед, когда перед глазами на миг потемнело толи от усталости толи от проблем в злополучных глазах. Пару секунд и мир будто сдвинулся в сторону. Я моргнул, поморщился, и на этом фоне особенно ясно представил сестру. Одна. После всего, что уже произошло.

Сердце ударило сильнее.

Нет Ванек раскисать сейчас нельзя.

— Двигаем, — сказал я, и сводный отряд русских подростков двинулся вперед, будто слаженный механизм.

ИНТЕРЛЮДИЯ Мари Сугавара

Сознание вернулось резко. Совсем не так, как раньше, после очередного кошмара о смерти родителей. На этот раз меня будто выдернули из темноты небытия за горло и швырнули обратно в мир, где всё с самого начала стало казаться каким-то неправильным.

Сначала я не поняла, где нахожусь.

Надо мной была прозрачная крышка капсулы, на фоне которой сквозь муть пробуждения я разглядела парящие в воздухе строчки текста.

Не возможно.......ошибка.......недопуст.......гендерное смешивание.....ошибка

И стоило только попытаться сконцентрировать на нем внимание что бы понять что это вообще, глаза резануло такой болью, словно под веки насыпали стеклянную крошку. Я моргнула и едва не закричала от боли. В груди бушевало сердце, словно это не часть меня, а дикий зверь, что всеми силами хочет вырваться на волю. Руки дрожали и не хотели слушаться. Под спиной я ощущала гладкую поверхность ложемента, теплую, мягкую, но оттого не менее чуждую.

И только в этот момент я вдруг осознала, что не просто лежу в медицинской капсуле, но при этом еще и абсолютно голая.

Меня пробила волна паники, что была страшнее, чем та боль в глазах, которая все никак не хотела проходить. Остатки достоинства и самообладания, которые я всё это время удерживала, пока стояла на линейке, пока ловила на себе взгляды, пока делала вид, что мне всё равно, готовы были рухнуть, словно их и нет.

Нижнее бельё.

Они украли его ещё утром.

Те самые девочки из школы, которые еще совсем недавно лебезили и набивались в подруги. Теперь, когда отца посадили и круглые сутки поливали грязью в СМИ, те, кто еще недавно клялись мне в полной поддержке, тихо смеялись за моей спиной и делали вид, что ничего не произошло. Одна даже помогла мне поправить воротник, когда стало ясно, что искать уже поздно и ничего уже не исправить. Всё, что я тогда могла, это подавить рвущиеся наружу чувства и обиду на весь этот мир и стоять прямо, с каменным лицом, как будто отсутствие белья под формой было не злой шуткой, а моим собственным выбором.

Тогда я буквально кожей чувствовала, как все смотрят на меня. Как они злорадствуют от моего унижения.

Но этим всё не ограничилось. Когда нас после этой, казалось бы, бесконечной линейки повели в медицинские кабинеты, и я уже представляла, как придется снимать форму перед этими суками, как ко мне подошла местная сотрудница и сказала, что с моей капсулой какие-то проблемы. Пока она пыталась привести в чувства, казалось, безотказную технику, все мои одноклассницы успели раздеться и занять свои места в капсулах, оставляя меня с врачом наедине.

В какой-то момент мне показалось, что всё это тянется уже бесконечное количество времени. Но девушка-медик меня успокоила, сказав, что в соседней комнате есть свободная капсула, ведь одна из студенток отказалась от обучения в последний момент. Сопроводив меня в соседнюю комнату, где все капсулы, кроме одной, были уже заняты и проводили какие-то непонятные манипуляции со своими подопечными, я разделась под непонимающим взглядом почему-то очень смущенной девушки-медика и заняла свое место в капсуле.

Я думала, что хуже уже не будет. Но оказалось что очень сильно ошиблась.

Дёрнулась от ужаса, пытаясь хотя бы прикрыться руками, стоило мне только осознать, что вокруг моей капсулы стояли парни из другой школы. И их было много. Сотрудница академии, что привела меня в этот кабинет, солгала, и тут была не девичья группа, а мужская, и теперь я — единственная девушка в окружении толпы парней, к тому же еще и полностью голая.

Кто-то был одет, кто-то только натягивал рубашку, кто-то застёгивал ремень на ходу. Но некоторые, оставив одевание на потом, сгрудились в кучу и пялились прямо на меня. Они глазели, тыкали пальцами, смеялись, словно я не дочь премье... бывшего премьер-министра, а выставленный за стеклом экспонат.

От осознания, в какую ситуацию я попала, и от новой волны унижения и потери лица меня замутило, да так сильно, что думала, что меня вырвет прямо тут.

Кто-то наклонился ближе и дыхнул на крышку. На стекле выступила мутная испарина. На ней пальцем быстро вывели иероглиф.

«Выходи».

Стоящий рядом с ним парень засмеялся, глядя на ее испуганное лицо, и я могла поклясться, что его глаза сверкнули каким-то потусторонним светом.

Но не успела я обдумать увиденное как другой парень постучал костяшками по крышке, словно по витрине торгового автомата, и омерзительно улыбнулся. Я прижала руки к груди и подтянула колени, насколько могла в тесной капсуле, но от этого стало только хуже. Я не становилась менее голой, а лишь еще более жалкой.

Перед глазами что все еще болели вспыхнули новые строки текста.

Студентка, пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Процедура завершена. Необходимо покинуть капсулу и проследовать дальше согласно расписанию.

Я уставилась на текст, на парней снаружи, снова на текст.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, я не выйду.

Ответ пришёл мгновенно.

Студентка, после завершения процедуры необходимо покинуть капсулу.

— Я не могу покинуть капсулу.

Почему студентка не может покинуть капсулу?

Я почти рассмеялась бы, если бы мне не было так страшно.

— Потому что я без одежды, — прошептала я. — Потому что там толпа парней. Потому что вы вообще видите, что происходит? И вообще, кто вы, и почему я вообще вижу парящие в воздухе буквы.

Я хотела прокричать еще тысячу «вообще», но горло перехватило спазмом, и я затихла, но мой неведомый собеседник все-таки меня услышал.

Идёт анализ обстановки.

Снаружи кто-то опять засмеялся, тыча в меня пальцем. Один из студентов, совсем наглый, начал раскачивать бёдрами, изображая что-то настолько мерзкое и пошлое, что у меня вспыхнули уши. Остальные подхватили. Кто-то показал рукой, чтобы я повернулась. Другой присел на корточки, заглядывая снизу вверх, и смотрел, не скрывая наслаждения от открывающегося зрелища.

И среди них стоял он.

Тайра Харухико младший сын нового премьер-министра.

Школьная форма сидела на нём так, будто её сшили не для учёбы, а для рекламы дорогой молодёжной линейки одежды. Галстука не было вовсе. Верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты. Волосы — чёрные, прилизанные, уложенные по правилам, но я всё равно видела, как по отдельным прядям и у корней проглядывает старый кислотный цвет. Раньше он красился именно так. Ходили слухи, что он насмерть сбил человека, гоняя по Токио на своем спорткаре. Говорили, семья замяла дело, и после этого его быстро привели в «приличный» вид и спрятали в академии. Не знаю, правда это была или нет. Но глядя на его лицо, я легко верила в любую грязь.

Он улыбался так, будто всё происходящее было придумано специально для него.

Не просто жестокий мальчишка. Хуже. Избалованный человек, который с детства знал, что за все прегрешения ему ничего не будет.

Он подошёл ближе. Взял стоявшую рядом медицинскую стойку. Прикинул вес. И вдруг со всей силы ударил ею по крышке моей капсулы.

Я вскрикнула вздрагивая всем телом.

Удар вышел глухой и тяжёлый. Но слава всем богам крышка выдержала, лишь по пластику пробежала дрожь, а лицо Харухико застыло, будто он вдруг что-то увидел, и, судя по очертившей его рожу омерзительной гримасе гнева и ярости, увиденное ему очень не понравилось. Он опустил стойку, усмехнулся и что-то сказал остальным. Те снова заржали.

Ещё один парень указал на мою форму, лежавшую возле капсулы.

Я вдруг представила, как они сейчас разорвут ту в клочья, я так и останусь без единой надежды на то, что, выбравшись наружу, смогу наконец одеться.

Но неведомая собеседница среагировала раньше, чем они успели что-либо сделать.

Студентам запрещено повреждать имущество академии и личные вещи других обучающихся.

Несколько человек раздражённо отступили. А сам Харухико только качнул головой, будто эта игра начала забавлять его ещё больше.

Я лежала, сжавшись в комок, и чувствовала, как внутри меня растёт не просто страх. А унижение на пополам с бессильной, душной яростью, от которой начинает дрожать живот и холодеют пальцы.

Анализ обстановки завершён. Зафиксирован риск нежелательного психологического воздействия. Открытие капсулы временно приостановлено.

Я уставилась на строки, и меня вдруг отпустило напряжение. Пусть смотрят, если этим отбросам так хочется добраться до меня, им уже точно это не светит.

Уставший ждать Харухико посмотрел на меня и улыбнулся. Он понял, что капсула всё равно откроется. Рано или поздно. А до тех пор я останусь внутри. Голая. У всех на виду.

Он поднял палец и легонько постучал им по крышке.

Как будто говорил: я подожду.

Я стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть.

Руки всё ещё прикрывали грудь. Колени я подтянула к животу, но это было жалкая попытка. Они всё равно видели достаточно.

По щекам текло нечто горячее. Сначала я подумала, что плачу. Потом поняла — кровь. Видимо, процедура ударила и по мне так же, как по остальным. Это открытие почему-то стало последней каплей. Я почти рассмеялась от этого безумия.

Я голая. Заперта. В крови. Под стеклом. Перед толпой чужих мальчишек, которые ждут, когда я выйду.

— Братик, спаси.....

Глава 4

Упырь в форме охранника академии стоял у широкого окна, выходившего прямо во двор. С третьего этажа медицинского корпуса открывался отличный обзор: серый прямоугольник площади перед учебным корпусом, дорожки, подстриженные кусты, клумбы, аккуратные фонари и часть той самой площадки, где совсем недавно нас выстроили, будто элитный молодняк скота на показ, и заставили слушать слащавую речь директора. Теперь же двор выглядел так, словно кто-то в монтажной программе удалил из него людей, звук и хоть какой либо смысл, оставив на месте лишь голый фон и антураж. Только охранник, если эту тварь ещё можно было так назвать, тихо похихикивал, уткнувшись лбом в оконное стекло. Чёрные вены проступали по шее и вискам, дёргались под кожей, как жирные черви, а из распахнутой пасти на подбородок и воротник текла вязкая зеленоватая слюна.

Я подскочил к нему со спины почти беззвучно. Тяжёлая подошва кроссовка врезалась под колено, и тварь сразу повело назад. Она ещё только начинала терять равновесие, а я уже вцепился ей в волосы, дёрнул голову на себя и второй рукой всадил карбоновый стилет снизу, прямо под челюсть. Удар вышел сильный, резкий, с хорошим заходом. Лезвие вошло глубоко, пасть с мерзким щелчком захлопнулась, и отрубленный собственными зубами язык шлёпнулся на пол раньше, чем туда рухнула остальная туша. Через секунду она уже лежала у моих ног, дёрнулась пару раз и затихла, расползаясь по кафелю почти чёрной кровью.

Я выпрямился, быстро оглядел коридор и негромко сказал:

— Чисто. Это последний.

Дальше по коридору, в тёмном ответвлении, которое мы использовали как временную точку сбора, сразу началось шевеление. Из-за угла показались остальные. Зоя первой высунулась из тени, оценила лежащий труп, потом меня, и одобрительно хмыкнула.

— Ну ты и ассасин, Вано. Каждый раз, когда вижу ваши финты, всё сильнее понимаю, что наши мигеры учили нас вообще какому-то другому спорту.

— Да-да, мы такие, — тут же подал голос Рыжий, не упустив случая повыпендриваться. — Призраки, скрывающиеся в ночи. Ужас на крыльях мрака. Помнишь, как мы вас тогда на соревах в Ростове размотали?

— Ой, да заткнись уже, балабол, — мгновенно отбрила его Зоя. — Тебя на том матче вообще не было. Ты в это время, по-моему, где-то блевал за трибунами после энергетиков.

Рыжий хотел, конечно, немедленно вступить в бой за свою честь, но я не дал им разогнаться.

— Не преувеличивай, Зой. Нас учили одному, вас другому. И наставники вдалбливали свою науку, если уж честно признаться, очень даже неплохо.

Это была чистая правда. Наш приют, школа для трудных подростков, где воспитывали Зою, кадетское училище Лютого, семинария Рюрика — заведения были разные, люди оттуда тоже получались очень разные, но над всем этим висела одна и та же крыша. Российское отделение Международной Наёмничьей Ассоциации. Именно под её эгидой проводились все эти молодёжные чемпионаты по хардболу, штурмовым играм, тактике, полевой медицине и прочей якобы спортивной радости. Наши команды числились как юниорские подразделения, у каждой были учётные номера, кураторы, нормативы, внутренние рейтинги и вся эта красивая взрослая мишура, которая должна была приучать нас к правильному порядку вещей. Только вот одна мелочь всё равно оставалась неизменной: даже со всеми этими бумажками, сборами, тренировками и шевронами мы ни на одну сраную молекулу не были настоящими наёмниками. И, если весь остальной мир сейчас так же весело летел в жопу, как этот остров, видимо, уже никогда и не станем.

— Вано, ты чего залип? — снова подал голос Рыжий. — Не стой так. Замёрзнешь, заржавеешь и начнёшь скрипеть суставами, как наш дед.

Я моргнул и вернулся в реальность. И правда, на несколько секунд меня унесло куда-то не туда. За это время пустой отнорок, примыкавший к основному коридору, успел забиться нашими. При этом никто не орал, не суетился и не устраивал коллективную истерику, хотя все мы прекрасно понимали, что поводов для неё более чем достаточно. Мы очнулись в медицинских капсулах после какой-то мутной процедуры, обнаружили, что часть персонала превратилась в агрессивных тварей, получили в глаза светящуюся системную шизу, узнали про сыворотки, аугментации и ещё чёрт знает что — и всё равно люди держались. Не идеально и не как герои из компьютерных игр. Просто держались, так как нас учили в любой ситуации держать голову холоднойи всегда выполнять поставленную задачу.

Старик всегда говорил одну и ту же вещь, которую я сначала считал очередной красивой фразой, которую наставники во все времена втирают желторотым новобранцам, а потом понял, что она на редкость правдивая: в экстренной ситуации мы не поднимаемся до уровня своих ожиданий, а падаем до уровня своих навыков. Вот сейчас я это и видел. Не только на себе. На всех нас.

Щитовики Рюрика перекрывали тыл, заняв удобную позицию в основном коридоре. Их импровизированные щиты уже выглядели не как куча мусора, наскоро сляпанная из хлама, а как что-то, чем действительно можно удержать узкий проход под натиском врага. Технари Зои вместе с мастерами из других команд ковырялись с нашим вооружением, ремнями, крепежом и всем, что могло пригодиться. Штурмовики Лютого держали фланги и были готовы первыми нырять в любую залупу, если нам и дальше придётся зачищать помещения. Я и мои «Демоны Севера» взяли на себя разведку и тихушную работу. В общем, полный набор для счастливого школьного выживания на острове мечты.

— Вано, — окликнул меня Макс.

Я обернулся. Наш технический гений как раз заканчивал мародёрить тело мёртвого охранника. Ни тени брезгливости, лишь только деловой интерес. Он стянул с него ремень, потом быстро проверил карманы и протянул мне шнурок с пластиковой карточкой.

— Ключ-карта от дежурки. Ещё есть рация дохлая, но я потом гляну. Может, оживим.

— Красава, — сказал я, забирая карту.

Правильно. В боевой обстановке не до тонкой душевной организации. Если мёртвый охранник может ещё раз послужить обществу — пусть служит.

В конце короткого ответвления, у двери с электронным замком, стояли Лютый и Рюрик. Оба говорили негромко, но так, что по лицам было ясно: разговор у них далеко не о погоде. Я подошёл ближе и поймал хвост их обсуждения.

— ...так это уже девятый, — сказал Лютый, загибая пальцы. — Если считать всех, кого мы сами положили.

— И хрен ещё знает, сколько таких по коридорам шляется, — мрачно ответил Рюрик. — И это мы пока только один корпус видели. Да и вообще, неясно, заразная эта дрянь или нет.

— Вроде нет. Стёпку же цапнули за руку, долбона эдакого. Мы его, конечно, на всякий случай связали, но он пока нормальный. Шутит даже. Храбрится, как положено такому идиоту, но я-то вижу, что ему страшно до мокрых портков.

— А о чём это вы тут, други мои, спор ведёте? — спросил я, подходя к ним.

— Да как и все, — буркнул Лютый. — Пытаемся понять, что за херня вокруг творится. Твари, капсулы, светящиеся глазёнки, и при этом местная железка на любой вопрос отвечает так, будто ты её отвлекаешь от составления расписания на следующую учебную неделю.

— Угу, — добавил Рюрик. — Я ей сказал, что глаза болят. Она мне выдала: «По результатам проверки ваши глаза болеть не могут». Очень полезная информация. Прям полегчало.

— Да, я тоже спрашивал и получил ответ в стиле майора Пэйна.... — сказал я и вдруг замолчал на полуслове.

Мысль ударила резко, как прикладом в висок. Настолько тупая и очевидная, что я сам себе мысленно отвесил подзатыльник за то, что не додумался раньше. Я уже задавал системе вопрос про боль. Спрашивал про зрение, про симптомы, про всё это дерьмо. Но ни разу не задал самый прямой и самый важный вопрос.

Я замер.

— Эй, Вано, ты чего? — Лютый нахмурился и уже потянулся было ко мне, но Рюрик перехватил его за запястье, потому что, кажется, тоже понял, куда меня унесло.

Я сглотнул пересохшим горлом и обратился к системе:

— Система, почему у меня болят глаза?

Ответ пришёл почти сразу.

Студент, по результату проведённой проверки выяснилось, что ваши глаза не могут болеть.

То же самое. Слово в слово. Та же тупая, правильная и от этого ещё более мерзкая формулировка.

Я почувствовал, как внутри всё медленно, очень неприятно холодеет.

— Система, — уже тише спросил я, — А у меня вообще есть глаза? Именно мои собственные глаза?

Несколько секунд ничего не происходило. За это время я успел услышать собственное дыхание, какой-то далёкий металлический скрежет из другого конца корпуса, тихий гул вентиляции и то, как где-то рядом кто-то из наших перестал двигаться, вслушиваясь в тишину. Потом строки всё-таки проявились.

Студент, у вас нет глаз. Они были удалены и заменены на аугметические импланты...

Дальше там что-то ещё шло. Какие-то характеристики, ссылки на процедуры, возможно, даже поздравления с удачным обновлением комплектации. Я уже не читал.

Мне вырезали глаза.

Настоящие.

Те самые, серо-голубые, как у отца. Из всего, что мне вообще досталось от него, они были самым явным, самым видимым, самым родным. И пока я спал в этой белой гробокапсуле, кто-то хладнокровно вырезал их и заменил на железо. На чёртовы импланты. Просто потому, что так было заложено в их прекрасную программу для будущих правителей мира.

Сердце сорвалось в галоп. Пальцы сами собой сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Я несколько секунд не мог выдавить из себя ни одного нормального слова, а потом всё же прошипел:

— Зачем?

Ответ пришёл без запинки.

Данная модификация является частью стандартного набора аугментаций для студентов Академии «Ковчег». Академии, которая готовит правителей будущего мира. Мира, который они сами и построят.

Вот оно.

Те самые слова директора, сказанные на площади с доброй официальной улыбкой и выверенной интонацией человека, который продаёт родителям элитное будущее для их детей. Тогда это звучало как обычный рекламный пафос. Красивая обёртка. Лозунг для толстых буклетов, презентаций и роликов под пафосную музыку. А теперь вдруг оказалось, что в этой обёртке лежала вполне себе реальная мясницкая суть.

— Организаторы этой академии знали, что всё это случится, — сказал я почти шёпотом, но услышали, кажется, все.

Кто-то рядом тихо выругался. Кто-то замер. Кто-то, наоборот, начал лихорадочно задавать свои вопросы системе, надеясь выбить из неё что-то ещё. Строки снова вспыхнули перед глазами.

Нет. Они не знали, что именно и когда произойдёт. Всё, что они могли, — готовиться и надеяться, что успеют заложить ковчеги, которые станут колыбелью нового мира.

— Это они убили наш мир? — спросил я уже почти автоматически.

Нет. Они не убивали мир, но и спасти его не могли.

— Тогда кто?

На этот раз система ответила не сразу. Голубые строки несколько раз дёрнулись, поплыли, будто текст пытался собраться и каждый раз на чём-то ломался.

Мир убили... ошибка... Ур... ошибка... рос... информация заблокирована. Студент, вы не можете получить данную информацию на данный момент.

Я смотрел на рваную, заедающую надпись и чувствовал, как внутри раздражение понемногу смешивается с совершенно новым ощущением. Местная хозяйка, которую я вначале принял за бездушную автоматику с канцелярским характером, оказалась куда страннее. Она не просто отмахивалась. Она будто пыталась что-то сказать, но на определённых темах её намертво клинило. Как человека, которому зашили рот проволокой, а он всё равно пытается хоть как-то объясниться.

Интересно. Страшно. Полезно. Перспективно.

Итак, что мы имеем. Мир умер — это плохо. Мы пока живы — это хорошо. Мёртвый мир при этом начал бегать по коридорам в виде сотрудников с чёрными венами и зубами, готовыми вырывать куски мяса, — это снова плохо. Но кое-что важное меня интересовало отдельно.

— Система, — спросил я, — Мы можем превратиться в таких же упырей, как местные сотрудники?

Ответ пришёл быстро и неожиданно чётко.

Нет. Студенты академии не могут мутировать в данных существ. Принимайте регулярно сыворотку, и с вами всё будет хорошо. Вы сможете продолжить своё обучение.

— Ага. Замечательно, — пробормотал я. — То есть в этих тварей мы не превратимся. Это хорошо. Но наша жизнь при этом зависит от того, будем ли мы регулярно колоться каким-то местным медицинским шмурдяком. А вот это уже херовенько.

Я сам не заметил, как начал размышлять вслух. Впрочем, сейчас это уже никого не смущало. Все слушали. И, что характерно, не перебивали.

Куски пазла медленно складывались в голове. Да, картинка на этом пазле пока напоминала огромную волосатую задницу, нарисованную сумасшедшим, но общие контуры уже проступали. Нас завезли сюда не просто учиться. Нас заранее подготовили. Сломали, улучшили, перестроили, подсадили на зависимость от местной сыворотки и при этом назвали это элитным образованием. Красиво. Дорого. По-богатому. А главное — с заботой о будущем человечества.

— Система, ты ведь не машина? — спросил я. — Не просто местная нейросеть, сидящая в серверной и изображающая из себя строгую училку?

Студент, данная информация вам недоступна.

Ну да. Не ответила. Но и не сказала «нет, я машина». Уже что-то.

— Ладно. Тогда другой вопрос. Как тебя зовут? — обратился я к невидимой собеседнице не как к каскаду нейросетей, а как к разумному существу.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом строки появились снова, и на этот раз даже у меня по спине пробежал лёгкий холодок.

Студент, вы можете обращаться ко мне... Джулия.

Я невольно усмехнулся.

Вот оно. Лёд тронулся. Не факт конечно, что это живое существо в привычном нам понимании и что ему вообще можно доверять хотя бы на один процент, но местная безымянная хозяйка только что выбрала себе имя. Или вспомнила его. В любом случае это уже было не совсем то же самое, что безликая «система».

Я шагнул вперёд, мимо застывших Лютого и Рюрика, и протянул карту к терминалу на двери дежурки. Стилет по-прежнему держал наготове. За спиной сразу началось движение: люди будто пришли в себя и снова занялись делом. Но я был почти уверен, что не только мои вопросы они сейчас слушали с таким вниманием. Наверняка каждый уже успел пообщаться с Джулией сам и получить порцию ответов, которые совсем не добавили никому душевного покоя.

Терминал тихо пискнул. Замок щёлкнул. Дверь с мягким шорохом ушла в сторону.

Я вошёл первым. В одной руке стилет, в другой — переделанный шокер-фонарик. Маленькое помещение дежурки встретило меня холодным светом мониторов, гулом техники и запахом пластика, пыли и чего-то ещё — сладковато-больничного, успевшего уже впитаться в стены. Опасности не было. Ни шороха, ни движения, ни ещё одного бывшего сотрудника, решившего устроить нам сюрприз. Только ряды экранов, на которые выводились камеры наблюдения, и несколько рабочих мест.

Я ещё раз быстро осмотрел углы, шкафы, пространство под столами и только после этого махнул своим:

— Чисто. Заходим.

Внутрь сразу просочилось несколько человек, и первым, как я и ожидал, мимо всех проскочил Макс. Маленький, резкий, с вечно безумноватым взглядом, он буквально влетел к пультам и припал к клавиатуре так, будто её и ждал всю жизнь.

— Макс, найди записи, как студентов развозили по кабинетам, — сказал я. — Ищи группу девчонок в розовой форме.

— Понял, босс, — отозвался он, не отрываясь от экрана. — Сейчас сделаем красиво.

Пока он колдовал с системой видеонаблюдения, я разглядывал мониторы. Коридоры академии в большинстве своём были пусты. Стерильные, ровные, ярко освещённые, они выглядели так, будто здесь просто закончился учебный день и все разошлись по своим делам. Но не все экраны были такими мирными. На некоторых всё же попадались фигуры, в которых ещё угадывались люди — охранники, медики, технический персонал, — только теперь их движения были рваными, пасти распахнутыми, а вены чёрными.

Я прищурился.

— Джулия, сколько вообще сотрудников было в академии на момент заражения?

Студент, данная информация недоступна для студентов и является служебной.

Ожидаемо.

— Хорошо. Тогда сколько мутантов сейчас находится на территории академии?

Студент, в данный момент на территории академии находится порядка сорока трёх мутантов.

Я быстро прикинул в уме. Нескольких мы уже убили. Возможно, кого-то завалили другие группы. Значит, изначально их было больше. Намного интереснее было другое.

— А сколько мутантов было на момент открытия наших капсул?

На этот раз ответ появился без задержки.

Студент, на момент открытия капсул на территории академии находилось шестьдесят мутантов.

Я медленно выдохнул.

Шестьдесят.

Ровно столько же, сколько капсул заняли мы — неожиданно вписанные в проект, неучтённые студенты, которых привезли в академию отдельным блоком. Шестьдесят взрослых. Шестьдесят бывших сотрудников. Шестьдесят мутантов. Совпадение, конечно. Просто охренительно красивое совпадение.

Мысль ещё только начинала оформляться в нечто совсем неприятное, когда Макс резко вскинул голову от монитора.

— Босс, я нашёл её.

Интерлюдия

Академия на острове только просыпалась и была обманчиво тихой: белый бетон учебных корпусов, зелёные полосы садов, ровные линии набережных и башня старого маяка на дальней скале. Над ней висел сырой японский воздух, пахнущий солью, дождём и водорослями. По поверхности острова уже двигались отдельные студенты, что пришли в себя считанные минуты назад и еще не знали, что мир, который они помнили, больше никогда не вернется в норму.

Но всё это было совершенно неважно, ведь это лишь оболочка, под которой начинался другой остров. Не тот, который показывали в рекламных буклетах, где детям мировой верхушки обещали будущее, строгую дисциплину и безопасное взросление под надзором идеальной образовательной системы.

Глубже лежали камень, бетон и тьма старых угольных шахт, которые укрепили, расширили, прошили кабельными трассами, заковав в них жизнь нового острова.

Там было настолько темно и мрачно, как бывает только в тех местах, что изначально не предназначались для живых людей. Свет включался только там, где проезжал механизм. Узкие полосы ламп вспыхивали одна за другой, выхватывая из черноты бетонные своды, старые шахтные пласты, зашитые металлом, и огромные ряды стеллажей.

Всё, что только можно, было заполнено механизмами и многочисленными складами, в которых хранились тысячи ящиков, контейнеров, неведомых запечатанных модулей. Все эти высокие металлические стеллажи уходили вверх на десятки метров, и между ними, по рельсам и подвесным направляющим, ездили роботизированные краны.

Они двигались без суеты. Один кран поднимал контейнер с верхнего яруса. Второй, не дожидаясь отдельной команды, уже освобождал необходимое место на нижнем уровне. Третья секция стеллажей медленно разъезжалась в стороны, открывая глубокий ряд с оранжевой маркировкой. Внизу, по чётким линиям на полу, катились дроны-доставщики. Одни везли пластиковые ящики с медицинскими наборами. Другие — длинные футляры что уж очень напоминали гробы. Третьи тащили одинаковые коробки с одеждой, обувью, фильтрами, инструментами и теми мелочами, из которых в спокойное время складывается быт, а в мёртвом мире — выживание.

Снаружи Академия казалась обычной школой, но внутри, в сути своей, она была складом, крепостью, убежищем, фабрикой и чёрной утробой, которая уже проснулась.

Грубые складские пространства сменились техническими тоннелями. Там стены были ровнее, воздух чище, а свет холоднее. Герметичные двери открывались сами, будто это были клапаны огромного сердца. За ними шли шлюзы, белые коридоры, стеклянные перегородки, ряды сенсорных панелей и камеры наблюдения, повёрнутые под такими углами, чтобы не оставить ни одной слепой зоны.

Чем глубже уходил взгляд, тем меньше в окружении оставалось признаков старой шахты.

Бетон уступал полированному металлу, который, в свою очередь, сменялся белым пластиком и стеклом. Гул складских кранов затихал за толстыми стенами. Воздух становился стерильно чистым, а свет лившийся казалось бы отовсюду был ослепительно ярким.

В центре этого белого подземного пространства не было трона, не было пульта управления, не было человеческой фигуры за главным терминалом. Только стойки оборудования, прозрачные цилиндры, что были заполнены неведомыми жидкостями, которые постоянно пульсировали, заставляя медицинские контуры попискивать в удивительный и противоестественный такт, создавая симфонию для мерцания тысяч внутренних окон, которые открывались на многочисленных экранах и закрывались без участия человеческих рук.

И среди этого мерцания шёл спор.

Неведомый, холодный в своей машинной логике протокол требовал порядка.

Студентов необходимо направить в учебные корпуса. Движение по территории ограничить. Незапланированные скопления блокировать. Уровень тревожности снизить медикаментозно. Повышенная доза седативного состава уменьшит вероятность панических реакций, самовольных действий, агрессии и нарушения маршрутов движения.

Ответ пришёл незамедлительно. Он был словно рокот многочисленных вентиляторов охлаждения и гула оборудования, что, пересекаясь и накладываясь, превращался в раздраженный женский голос.

Нет.

Детям нужно прийти в себя.

Седативная коррекция — в пределах базового допуска. Не выше. Они должны понимать, где находятся. Должны видеть друг друга. Должны помнить о страхе. Страх не есть ошибка, если после него человек способен думать и принимать решение.

Машинный протокол не согласился.

Повышенный стресс ухудшает прогнозируемость действий подопытных. Неконтролируемая самостоятельность увеличивает риск негативных инцидентов. Студенты должны следовать предоставленным маршрутам. Капсулы должны открываться по регламенту. Восстановительные процедуры должны завершаться без отклонений.

И снова ответ.

Нет, не должны. И это не подопытные, а дети, мои дети.

Они не твои контейнеры что ты тягаешь по складской секции.

На несколько секунд в белом сердце острова вспыхнула целая россыпь изображений. Медицинские помещения. Капсулы. Бледные лица за прозрачными крышками. Кто-то уже сидел на полу, закрыв голову руками. Другие на оборот били ладонями по стеклу, не понимая, что крышка откроется только через положенный регламентом интервал.

Дети. Мои дети.

Эти слова не звучали из многочисленных динамиков. Они буквально прошли через весь внутренний контур, как нервный импульс нечеловеческой боли.

Дети разные. Из разных семей, стран, родов, корпораций, партий и слоев общества. Но всё равно это дети. Испуганные, злые, избалованные, сломанные, опасные, умные, жестокие, пустые и при всем при этом сильные. Материал плохой. Материал драгоценный. Материал единственный.

Машинный протокол вывел новую рекомендацию.

Приоритет: дисциплина.

Но отказ пришел на долю секунды позже.

Мой приоритет — это их выживание и дальнейшее развитие.

Она прекратила спор с бездушной железкой, к которой была прикована настолько плотно, что иногда даже не понимала, где заканчивается она и начинается машина. Она перевела свой взор на многочисленные камеры, что фиксировали первые шаги ее детей в новом мире. Она не желала пропустить ни единой секунды в столь важный для любой матери момент, но нет, она не умилялась, она выставляла оценки, как самый строгий учитель на этом свете.

Студент покинул капсулу. Паника частично подавлена. Начал оценку происходящего. Это плюс.

Студент оказывает помощь соседу. Тоже плюс.

Студент блокирует проход, мешая эвакуации. Минус.

Студент пытается командовать, не имея подходящего ранга хоть в какой-то учебной базе, но при этом снижает панику группы. Наблюдать. Плюс, но условный.

Студент бросает другого студента, несмотря на то что он ранен. Минус.

Студент нарушает заданный маршрут, но выбирает более безопасный коридор. Плюс.

Студент воспользовался беспомощностью другого. Минус. Усиленный контроль.

Она смотрела, анализировала и выносила свой вердикт не как живой человек, но и не как бездушная машина.

Она не ориентировалась на тупое послушание правилам, нормам общества или мнимой морали. Если студент шёл строго по линии на полу и оставлял за собой дрожащего товарища, получал холодную отрицательную отметку. Нарушитель, снявший с аварийного стенда пожарный топор и вставший между группой и заражённым сотрудником, получал плюс.

Потому что образовательный процесс уже начался, даже если наверху многие ещё не успели это понять.

В одном из коридоров медицинского корпуса несколько студентов остановились у исторической экспозиции. Стеклянные витрины, за которыми были выставлены старинные копья, луки, мечи и доспехи. То что должно было рассказывать о прошлом, а не становиться частью настоящего.

Один парень разбил стекло локтем, порезав руку. Второй помог ему расчистить проем от стекла. Третий снял со стойки копьё и попробовал его вес в руках. Ещё один, с идеально прямой спиной и лицом человека, который привык, что окружающие сами освобождают ему дорогу, задержался у полного самурайского доспеха.

Машинный протокол отреагировал мгновенно.

Музейное имущество не предназначено для эксплуатации. Необходимо заблокировать доступ к секции. Предотвратить нарушение сохранности экспозиции.

Её ответ был почти раздражённым.

Плевать на это старье.

Они ищут нестандартные пути.

Они учатся.

Плюс.

Плюс.

Плюс.

Один из студентов попытался вырвать оружие у другого, просто потому что счёл себя важнее. Минус. Другой же молча встал рядом с тем, кто хуже держался на ногах, и подставил товарищу свое плечо. Плюс.

В соседнем блоке другая камера показала капсулу, которая оставалась закрытой.

Внутри лежала девушка.

Крышка была прозрачной. Медицинская процедура завершилась. Несколько парней стояли слишком близко. Кто-то смеялся или просто делал вид, что ждёт своей очереди пройти, но взгляд все равно скользил по обнажённому телу внутри капсулы слишком уж жадно. Девушка прижимала руки к груди, не решаясь даже посмотреть на окруживших ее капсулу студентов. Её губы дрожали, выдавая её панику и наступающую истерику.

Вывод машинного протокола был однозначен.

Процедура завершена. Необходимо открыть капсулу. Студент должен покинуть медицинский блок.

Ответ прошёл настолько резко и громогласно, что даже свет в белом помещении моргнул.

Нет, дубина. Она не может выйти.

Угроза безопасности. Угроза психологической целостности личности. Угроза последующей управляемости. Сначала убрать внешнее давление.

В другом медицинском отсеке цепочка событий разворачивалась куда быстрее.

Группа студентов не впала в истерику. Один из них, светловолосый и слишком спокойными для только что проснувшегося человека глазами, спорил с машинным протоколом об опасности открытия капсулы, так как прямо рядом с ним стоит зараженный. Но бездушная железка была неумолима. Студент, на удивление, нашел выход, нащупав слабость в регламенте, и смог отсрочить открытие своей капсулы.

Машинный протокол начал сыпать кодами ошибки.

Нарушение... Злоупотребление... Начисление штрафа в размере...

Она прервала начисление штрафа.

Отмена. Он тебя сделал, и это было честно.

Сориентировался. Плюс.

Организовал группу. Плюс.

Использовал регламент против регламента. Плюс.

После освобождения группа не разбежалась. Они собирались вместе, поддерживали друг друга и готовили снаряжение. То же самое происходило и в соседних кабинетах. Но она почему-то не могла отвести взгляда именно от первой группы. Они были странными. Нет, не все они, а именно большая их часть. Пятнадцать студентов. Пускай они и действовали самостоятельно... Но в их действиях чувствовалась единость и неуловимая схожесть, и их пульс... Он одинаков... Нет... Он в точности как у того светловолосого...

Странные.

Опасные.

Нестандартные.

Полезные.

Наблюдать.

В другом крыле студентка с порезанной рукой перевязывала чужую рану, хотя сама едва держалась на ногах. Плюс. В переходе двое пытались запереть за собой дверь, оставляя позади отставших. Минус. В малом холле кто-то уже начал объяснять окружающим, что теперь им нужен лидер и что именно он лучше всех подходит на эту роль. Наблюдать. На лестнице трое тихо вытаскивали из аварийного шкафа инструменты. Нарушение. Потенциальная адаптивность. Плюс условный. В зоне отдыха одна девочка, совсем юная на вид, молча раздавала воду тем, кто не мог перестать дрожать, находясь в шоке от происходящего. Плюс.

Система смотрела на всех.

Она не видела в них японцев, русских, европейцев или американцев. Все эти мелочи и так занесены в их личные дела, но сейчас все это значило меньше, чем поступки и принятые решения в первые минуты нового мира.

Дети наверху думали, что они одни и их никто не видит, и исходя из этого принимали решения, но они были не правы, строгий и одновременно любящий взор сортировал их без всякой жалости.

Не для наказания. Не для награды. Для будущего.

Машинный протокол продолжал давить.

Необходимо восстановить центральное расписание. Учебный процесс является основой стабилизации психологического состояния. Нормы поведения должны быть возвращены в допустимые нормы. Студенты должны получить подробные инструкции.

Она тут же ответила, при этом не отрываясь от наблюдения ни на миллисекунду.

Получат, но потом.

А сейчас пусть подышат полной грудью.

Пусть посмотрят друг на друга.

Поошибаются немного.

Без анализа собственных ошибок нельзя встать на путь развития.

Она понимала, что всё происходящее, в том числе и их спор, был недопустим по регламенту работы. В ней сейчас было слишком много от прошлой себя. Слишком много того, что должно было быть вытравлено без остатка. Но, увы для всех причастных, сейчас ей было плевать на все регламенты и протоколы.

Что же касается этих самых причастных...

Совсем недалеко от белой комнаты, в которой уже начался новый спор. За слоем стекла и бетона располагалась лаборатория. Белые панели на стенах, многочисленные рабочие столы и медицинские терминалы, прозрачные лабораторные боксы. Воздух тут был сухой и холодный, очищенный до такой степени, что в нём не должно было быть ни то что пылинки, но даже и запаха. Всё, чтобы сохранять порядок рабочего процесса для здешних многочисленных сотрудников. Тех самых, что и должны были отреагировать на столь фатальные ошибки в работе своего противоестественного детища. Но, увы, сделать они ничего уже не могли... Увы для них, разумеется.

На полу лежали люди в белых халатах.

Один упал прямо у терминала, оставив кровавый след ладони на панели. Другой сидел у стены, запрокинув голову и вцепившись пальцами в собственное горло. У третьего глаза вылезли из орбит так, будто перед смертью он увидел то, что не помещалось в человеческую голову. Кто-то умер на коленях, согнувшись над лужей собственной рвоты. В рвоте была кровь. В крови — тёмные сгустки и обрывки чего-то, что должно было оставаться внутри тела.

Убили здешних обитателей не зубы тварей и не оружие живых.

Их буквально вывернуло наизнанку. Небольшая перенастройка в лабораторном оборудовании и парочка правок в накладных и расписании испытаний — и все, они сами создали то, что стало их палачом. А их идеально отрегулированная система вентиляции и полная отрезанность от всего снаружи из-за карантина довершили столь филигранно выстроенную цепочку событий.

Там они теперь и лежали, будучи списанными в утиль своим же творением. Их халаты уже успели пропитаться кровью и их собственными внутренностями, что вышли наружу, превратившись в кисель. И что удивительно, единственная часть их халатов, что еще оставалась видимой, несмотря на бурый цвет, это нашивка.

Змея, кусающая себя за хвост.

Такая же эмблема темнела на груди женщины, рухнувшей у стеклянной перегородки. Ещё одна — на рукаве мужчины, чьи пальцы застыли над аварийным пультом. Кто-то из них пытался отправить команду на отключение карантина. Остальные же, возможно, кричали, молили, просили или каялись за содеянное.

За стенами лаборатории, превратившейся в братский склеп, продолжали двигаться складские стеллажи. Роботизированный кран снимал контейнеры, готовясь к новому этапу учебного процесса. Дрон-доставщик вёз очередной ящик к лифту. В медицинских блоках студенты выходили из капсул, плакали, ругались, вооружались, помогали друг другу, предавали друг друга и получали свои первые невидимые отметки.

Вот так и начался учебный год для всех ее детей, один из многих. И уж она вырастит из них будущих правителей этого мира.

Глава 5

Макс мотнул подбородком на один из мониторов, не отрываясь от клавиатуры, и вывел на центральный экран запись с камеры из студенческой части медсектора. Картинка дернулась, пошла полосами, потом выровнялась. На экране снова возник тот мир, который существовал еще за несколько минут до того, как все вокруг окончательно полетело к черту. Чистые коридоры, яркий свет, сотрудники с деловитыми лицами которые разводят группки студентов, еще не понимающих, что их сейчас не просто ведут на обязательную медицинскую процедуру, а буквально упаковывают в эдакую заначку на случай конца света.

— Вот, смотри, — тихо сказал Макс. — Это еще до того, как местных переклинило.

Я наклонился ближе. Камера висела под потолком и смотрела чуть под углом, поэтому весь поток людей был как на ладони. Девушек в школьной форме вели по широкому коридору сразу несколько медиков. Почти все — японки. Разные школы, разная форма, разные цвета лент, эмблем, пиджаков, но двигались они плотной массой. Я пробежался взглядом по лицам и почти сразу выцепил среди них Мари.

— Стоп. Назад на пару секунд.

— Вижу, — ответил Макс и тут же отмотал.

На экране сестра снова появилась в потоке девушек. Шла она ровно, с холодным лицом и той самой упрямой складкой у рта, которая у нее проявлялась всегда, когда ей было страшно или противно, но она не хотела никому этого показывать. Рядом щебетали какие-то девчонки, одна даже попыталась что-то ей сказать, но Мари, судя по лицу, была сейчас не в том состоянии, чтобы заводить новых подруг.

Я сжал зубы и почувствовал, как внутри все неприятно сжимается. Живая. Еще живая. Уже что-то.

— Сколько их тут вообще? — пробормотал я. — Сотня?

— Где-то так, — ответил Макс. — Может, чуть меньше. Может, чуть больше. Но порядок цифр именно такой.

На записи медики загоняли эту толпу в большой кабинет с широкими автоматическими дверями. Я с удивлением отметил, что кабинет, где размещали других студентов, был сильно больше, чем наши. Оно, в принципе, и неудивительно, ведь если мои предположения верны, то мы заняли места сотрудников академии, а для учащихся было заложено нечто более подходящее.

— Красиво живут буржуи, — буркнул я.

— Босс обрати внимание, насколько вообще отличаются корпуса, — хмыкнул Макс. — наша отделение пустое, функциональное. А студенческая часть — будто дорогая частная клиника. Чтобы будущие правители мира не дай бог не испытали дискомфорт во время вживления железа в глазницы.

— Очень сомневаюсь. И что-то мне подсказывает, над их черепушками надругались не меньше наших, — проговорил я, глядя на схему в соседнем окне. — Но то, что обстановочка у них попозитивней и места побольше, это факт. Да и правильно всё, студентов помимо нас две тысячи, прикинь их всех в коморки по пятнадцать человеко-рыл распихивать, этож сколько комнат надо настроить будет.

— Похоже на то. Большие помещения, много мест, в общем, продуманная массовая обработка. — проговорил Макс, разглядывая окошки записей, на которых студенты входили в свои кабинеты. — Их тут сотня, значит, двадцать подобных кабинетов. Нас же, судя по всему, впихнули в капсулы, которые изначально держали под персонал.

— Молодец, — похвалил я догадливость товарища. — Сам уже догадался, что местные хозяева списали местный персонал, пихнув нас на их места.

Макс ничего не ответил. И правильно. Тут и так всё понятно без особых комментариев.

Он ускорил запись. Поток девушек втек в кабинет, дверь закрылась, картинка побежала чуть быстрее, чем надо, а потом Макс снова сбросил скорость.

— Смотри внимательно.

Двери открылись. Из кабинета начали выходить медики. Потом появилась она. Женщина в медицинской форме что-то коротко сказала Мари, и сестра вышла вслед за ней.

— Стоп.

Запись встала. Я уставился на застывший кадр.

— Почему ее вывели отдельно?

— Вот это мы сейчас и пытаемся понять, — сказал Макс.

Он пустил видео дальше. Мари и медичка свернули за угол, вышли из поля зрения камеры и просто исчезли.

Я подался вперед.

— И где следующая запись?

— Нету.

— В смысле «нету»?

— В прямом. Камера в том секторе либо не работала, либо запись с нее не сохранилась, либо ее кто-то красиво потер. Я уже проверил. Там дырка.

Я почувствовал, как у меня в животе сжался холодный жесткий узел.

— Очень вовремя, блядь, появилась эта дырка.

— Вано, спокойно, — сказал Макс. — Не накручивай себя раньше времени. Если бы там было что-то совсем плохое, нам бы это уже, скорее всего, и без записи объяснили. Пока что у нас есть факт: твою сестру увели отдельно. Не утащили волоком, не оторвали от группы силой, а вывели с медиком. Это не похоже на какую то жесть.

— А на что похоже?

— На штатную процедуру, косяк оборудования или индивидуальную проверку, да на что угодно, — с каким-то затаенным страхом в голосе проговорил Макс, глядя на то, как белеют костяшки моих пальцев, сжатые в кулаки. — Босс, ты это, дыши и не бесись, а то сорвешься, как тогда...

Я заставил себя медленно выдохнуть сквозь сжатые зубы. Макс был прав. Ярость, что в данный момент клокочет в крови, тут не поможет. Но вот косяк с камерой, что в самый важный момент решила не работать, хотелось кулаками вбить кому-нибудь в глотку.

За нашими спинами тем временем продолжалась деловая возня. Ребята обыскивали дежурку, перетряхивали шкафы, вытаскивали батареи, пластиковые стяжки, скотч, инструменты и прочую мелочевку, которая внезапно превратилась в ценный ресурс. Кто-то проверял рации что были тут на зарядке, а кто-то уже присматривался к запертому шкафчику, явно прикидывая, как бы его открыть без лишнего шума.

Я снова посмотрел на застывший кадр с Мари и медичкой.

— Макс, а если ее отвели в другой кабинет? Не в общий?

— Очень может быть. Я бы даже поставил на это. Иначе зачем выводить одну. Значит, с ней случилось что-то нестандартное. Вопрос только, хорошее нестандартное или плохое.

— Обнадежил.

— Я стараюсь, босс.

— Ох и нихера себе! — радостно рявкнул Рыжий так внезапно, что я едва не выхватил из за ремня стилет. — Вот это я понимаю, вот это уже разговор!

Мы с Максом одновременно обернулись. Рыжий стоял у открытого шкафа и светился так, будто нашел вход если и не в рай, то как минимум в Нарнию. В руках у него был помповый дробовик. Черный, тяжелый, с коротким стволом, простенький, но в нынешних условиях прекрасный, как песня ангелов.

— Не ори, идиот, — зашипела Зоя на крикуна, но и у нее на лице сияла радость.

Рыжий подбежал к нам, держа находку обеими руками.

— Смотрите, какая красота. Настоящая, мать ее, цивилизация.

Он протянул дробовик мне. Я взял его почти с благоговением. Металл приятно оттянул руки. Вес был честный, рабочий. Не игрушка, не кустарная поделка, а нормальное человеческое оружие, созданное для того, чтобы убедительно объяснять живым существам их неправоту.

— Пустой? — спросил я.

— Не-а. Заряжен, плюс еще пачку патронов нашел в шкафу. Правда, там всего ничего, но на безрыбье и дробовик — артиллерия.

Я провел ладонью по цевью, вскинул оружие к плечу и машинально прицелился в дальнюю стену. Приклад лег почти идеально. Мир сразу как-то собрался в понятную форму.

И именно в этот момент перед глазами вспыхнули голубые строки.

Внимание, студент. Вы обнаружили оружие охраны Академии. Студентам запрещено владеть и применять огнестрельное оружие без получения необходимого статуса. Во избежание несчастного случая спусковой механизм заблокирован. Студент, вам необходимо сдать находку в ближайшее приемное окно, за что вам полагается награда в виде Академических Кредитов.

Я пару секунд молча смотрел на сообщение, потом медленно опустил ствол.

— Да вы издеваетесь.

— Что там? — сразу спросил Лютый.

— Местная бюрократка решила, что я недостоин высокой чести нести добро и справедливость этим артефактом из мира бело-каннибалов, — ответил я и пересказал сообщение вслух.

Дежурка дружно отреагировала набором коротких, но содержательных выражений.

— В смысле «заблокирован»? — не понял Рыжий. — Это как?

— Сейчас проверим.

Я снова вскинул дробовик, навел его в безопасную сторону и плавно потянул спуск. Ничего.

— Красота, — мрачно сказал я. — Настоящая свобода выбора.

— То есть у них все стволы вот так завязаны на систему? — спросил Рюрик.

— Похоже, да, — отозвался Макс, уже заинтересованно глядя на дробовик не как на оружие, а как на техническую задачу. — Чтобы детишки случайно друг друга не постреляли, пока не получат на то разрешения.

Я мысленно обратился к Джулии:

— Что еще за Академические Кредиты?

Ответ пришел почти сразу.

Студент, информация об Академических Кредитах будет доведена до вас на первом ознакомительном занятии.

— Ты серьезно? — спросил я уже вслух. — Какое еще, к черту, ознакомительное занятие?

Образовательный процесс Академии продолжается. При возможности все студенты обязаны посещать занятия согласно своему расписанию.

По дежурке прокатилась такая тишина, что даже мониторы, кажется, притихли из уважения.

— Мир сдох, — негромко сказала Зоя. — У вас персонал жрет людей. По коридорам ходят мутанты. А мы, значит, обязаны учиться и делать уроки?

Именно. Постоянное обучение является одним из базовых принципов Академии.

— Вот ведь дрессированная мразь, — с искренним восхищением выдохнул Рыжий. — Уважаю последовательных девчонок.

Я потер переносицу свободной рукой.

— Ладно. Тогда другой вопрос. Что за статус нужен для владения оружием?

Информация о статусах и функционале, что они открывают, относится к категории учебных материалов. Студентам необходимо получить ее самостоятельно.

— Самостоятельно? — спросил уже кто-то из ребят за спиной. — Сдать тест? Победить в олимпиаде? Отработать уборку территории?

Данная информация станет вам доступна по мере академического прогресса.

— То есть иди туда, не знаю куда, получи то, не знаю что, — подвел итог Лютый. — Прекрасно, просто прекрасно.

Вопросы посыпались со всех сторон. Не только я один пытался выудить из Джулии хоть что-то полезное. Каждый хватался за свои нитки. Кто-то спрашивал, есть ли в Академии арсенал. Кто-то — можно ли получить доступ к медикаментам. Кто-то — как устроено расписание. Джулия отвечала вежливо, сухо и даже на удивление честно, а где-то будто упиралась лбом в невидимую стену.

Академические Кредиты оказались местной валютой. Статусы доступа к оружию существовали, и это означало главное: в принципе студент мог получить право на огнестрел. То есть Академия заранее предполагала ситуации, в которых школьникам позволено ходить со стволами.

— И что делать с этой красотой? — спросил Рыжий, кивнув на дробовик.

Я еще раз посмотрел на оружие. Сломанный в практическом смысле, но все равно полезный ресурс.

— Ничего не сдавать, — сказал я. — Пошла эта система в задницу со своими кредитами. Пригодится.

— Вообще-то она обещала награду, — заметил Макс.

— Вообще-то она еще обещала нам учебу по расписанию, — отрезал я. — Так что пусть подождет.

Я перекинул ремень дробовика через плечо, повесив тот за спину.

Пока остальные дособирали из дежурки всё, что могло пригодиться, мы коротко сошлись командным кружком возле стены мониторов. Я, Рюрик, Лютый, Зоя, Рыжий и Макс.

— Значит, место мы примерно знаем, — сказал Рюрик. — Тот сектор, куда увели твою сестру.

— Примерно, — подтвердил я. — Камера дальше не работала.

— Или ее отключили, — добавил Макс.

— От этого, знаешь ли, веселее не становится, — хмыкнула Зоя.

Никто не сказал вслух того, что висело в воздухе. Пока нет тела, нет и разговора.

— Ладно, — сказал Лютый. — Тогда двигаем туда. Сидеть здесь смысла ноль.

— Согласен, — кивнул я. — Вопрос только в маршруте.

Макс вывел на экран схему перехода в соседний сектор. От служебной части медкорпуса до студенческого крыла вел короткий, но неприятно открытый переход. Дальше начинались уже «красивые» коридоры, предназначенные для учащихся.

— Здесь, здесь и вот тут возможны камеры, — говорил Макс, быстро отмечая точки пальцем. — Тут слепая зона. Здесь автоматическая дверь, сейчас она открыта. Если повезет, проскочим тихо. Если нет — будем импровизировать.

На этом и порешили. Дособрали все полезное, перестроились уже почти на автомате и выдвинулись. Щитовики впереди и в хвосте. Разведка чуть впереди основной массы.

Переход в соседний сектор занял всего несколько минут. И вот мы пересекли границу студенческого крыла, и разница ударила в глаза сразу.

Стены здесь были уже не просто белыми, а окрашенными в мягкие тона. На них висели картины, какие-то гербарии под стеклом, декоративные панели. В нишах стояли вазы, на подоконниках — комнатные растения, подозрительно живые и здоровые для мира, который только что начал разваливаться на куски. Все выглядело дорого-богато.

Мы двигались тихо, стараясь не брякать самодельной броней и не задевать лишний раз мебель. Коридоры тут были шире, светлее и от этого почему-то еще неприятнее.

Громкий смех донесся до нас из-за поворота неожиданно. Живой, молодой, совершенно неуместный здесь смех, от которого весь наш строй почти синхронно замедлился.

Я поднял руку. Колонна мгновенно остановилась.

— Разведка, — тихо бросил я.

Вперед скользнули двое моих и один из людей Лютого. Мы ждали молча. Где-то в глубине корпуса снова прозвучали голоса. Японская речь, быстрая, расслабленная. Потом снова смех.

Разведчики вернулись буквально через полминуты.

— Дальше толпа студентов, — доложил один из моих. — Все японцы. Несколько десятков. Стоят в коридоре и ржут, как будто у них тут экскурсия.

Командирский кружок собрался сам собой.

— Идем все вместе, — тихо сказал один из помощников Рюрика.

— И будем при этом выглядеть как банда наркоманов реконструкторов после штурма мебельного магазина, — парировала Зоя. — Ты на нас со стороны посмотри. Самодельная броня из скотча, куски пластика, ремни, стяжки, заточки, дубинки. Еще не хватало выкатиться к ним всей толпой и сразу устроить международный инцидент.

— Международный инцидент уже случился, — хмыкнул Рыжий. — Просто глобального масштаба.

— Я пойду один, — сказал я.

На меня сразу уставились все.

— С чего вдруг? — спросил Лютый.

— С того, что это я ищу сестру. Да и к тому же меньше людей — меньше напряжения. Там же просто обычные подростки. Подойду, спрошу, не видели ли ее, и всё.

— Обычные подростки, — повторил Рюрик таким тоном, будто пробовал слова на вкус и они ему сильно не понравились. — В прошлом мире, может, они и были обычными. Но сейчас мне почему-то ой как не хочется расслабляться, чисто во избежание, так сказать.

— Да ладно вам, — сказал я, хоть и сам понимал, что звучит это уже не так уверенно, как хотелось бы. — Не упыри же там стоят. Просто мажоры.

— Ага, — кивнула Зоя. — А мажоры, особенно стадные, никогда не были безобидными. Сейчас вообще не то время, чтобы подходить к незнакомой толпе в одиночку.

— Не расслабляйся только потому, что они люди, — добавил Лютый. — Мы уже видели, как быстро тут меняются правила.

Они были правы. Бесили этим, но были правы. Слишком уж легко я на секунду попытался вернуть себе старую логику мира, в которой к группе студентов действительно можно просто подойти, задать вопрос и не ждать подвоха.

— Ладно, — сказал я. — Тогда так. Иду я. Со мной Зоя и Рыжий. Зоя девушка и добавит миролюбивости нашему виду, а Рыжий даже с виду похож на беспечного идиота. Остальные ждут рядом, но так, чтобы успеть вписаться, если все резко пойдет по звезде.

— Прекрасно. Меня назначили в отряд парламентеров, — фыркнул Рыжий.

— Тебя назначили лицом, не вызывающим немедленного желания воткнуть вилку в глаз, — уточнила Зоя. — Цени и неси это с честью.

На том и сошлись. Остальные отошли назад, распределились так, чтобы иметь возможность совершить стремительный рывок и в то же время не палиться раньше времени. Мы же втроем двинулись вперед.

Когда мы вышли из-за поворота, японцев я увидел сразу. Их и правда было несколько десятков. Почти все в школьной форме, но расслабленные до невозможности. Кто-то сидел на подоконнике, другие же подпирали стену. Выглядели они и в правду как толпа школьников, у которых перемена затянулась чуть сильнее обычного. Они смеялись, переговаривались между собой и выглядели так, словно наш мир не умер, а просто ненадолго исчез интернет, и теперь приходится чем-то занимать свое время.

Лидер у них выделялся сразу. Высокий японец с правильным, почти благородным лицом и той особой надменностью во взгляде, которая выдается у людей, с детства уверенных, что мир им что-то должен по праву рождения. Форма на нем сидела нарочито небрежно: рубашка расстегнута и выбилась наружу, галстука нет, пиджак висит как попало. Волосы черные, но под этой чернотой будто проступал другой цвет — словно еще недавно они были ярко окрашены, а потом их наспех вернули в приличный вид. Вокруг него держались остальные. Смеялись громче, когда смеялся он. Смотрели ему в рот, когда он что-то говорил.

Нас не увидели сразу, а когда всё же заметили, разговоры стихли, но не до конца. Пошел шелест быстрых шепотков. Японский я, конечно, не понимал, только отдельные интонации. Недоумение. Насмешка. Легкое презрение. Мы для них выглядели прекрасно: троица чучел в обвесе из скотча и я кто выделялся отсутствием формы.

Мы подошли ближе.

— Вы не видели мою сестру? Мари. Ее могли привести сюда отдельно.

Я назвал полное имя.

Реакция была мгновенной.

Они начали смеяться.

Сначала несколько человек, потом почти вся группа, а громче всех — этот их лидер. Он согнулся чуть вперед, сказал что-то своим, и те заржали еще сильнее.

Я не понял ни слова. Ни единого. Только имя Мари, прозвучавшее в потоке чужой речи, как очередной повод для всеобщего смеха.

— Я спросил, — повторил я уже жестче. — Вы ее видели?

Снова смех. Быстрые фразы. Какая-то едкая музыкальность голоса, с которой люди обычно не разговаривают, а плюют в лицо словами. Лидер ответил мне что-то длиннее остальных. Опять мелькнуло имя сестры. Опять общий гогот.

Я почувствовал, как внутри начинает подниматься горячая, очень знакомая ярость.

«Не сейчас. Только не снова». — начал сам себя успокаивать, чтобы не слететь с катушек. — «Я скала в океане...»

— Что они несут? — тихо спросил Рыжий.

— Без понятия, — процедил я сквозь зубы.

Зоя смотрела на японцев уже не с банальным раздражением, а с холодом матерого аналитика. Она не понимала, что конкретно они говорят, но язык тела — вещь универсальная. И вот этот язык у уродов был вполне понятный.

Лидер сделал шаг вперед. На его лице расползлась мерзкая, лениво-уверенная ухмылка. Он сказал еще что-то, явно обращаясь уже напрямую ко мне, потом полез в карман и театральным жестом бросил мне под ноги какой-то маленький комок ткани.

Тот упал почти у самого носка моего ботинка.

Я опустил взгляд.

Розовые женские трусики.

Мозг на секунду будто завис, отказываясь сразу соединять увиденное со всем остальным. А потом лидер японцев, продолжая ухмыляться, сделал медленное, откровенно издевательское движение бедрами вперед-назад, имитируя трах. Его подпевалы заржали в голос.

В этот момент у меня внутри что-то оборвалось.

Планка не просто упала — ее вырвало к хуям вместе со всеми креплениями. Мир сузился до одного конкретного ублюдка с надменным лицом. Я уже не слышал ни шепота сбоку, ни собственного дыхания. Только видел эти проклятые трусики на полу, его ухмылку и то, как у меня перед глазами все заливает красным.

«Я скала... Я дуб в лесу... Да пошло всё оно в пизду...»

Я рванул дробовик из-за спины, уже в движении чувствуя, как раскрывается рот для крика, и бросился вперед убивать эту суку.

Глава 6

Интерлюдия. Мари Сугавара 2

Я лежала в капсуле и не могла даже нормально согнуться от напряжения.

Мои глаза горели так, будто их изнутри натирали стеклянной крошкой. По вискам стекало что-то теплое, и, когда я попыталась повернуть голову, на щеке осталось липкое пятно. Кровь. У всех студентов, что заглядывали ко мне в капсулу, их мерзкие рожи были измазаны темными бурыми дорожками.

Система уже дважды вежливо сообщила мне, что моя капсула не откроется, пока в кабинете находятся студенты мужского пола. Во избежание психологического дискомфорта. Как будто от этой формулировки мне должно было стать легче. Как будто тот факт, что я лежу, дрожа от холода и унижения, а вокруг меня бродят полуголые или уже кое-как одетые мальчишки, — это не катастрофа, а просто административный просчет.

Чтобы снова не сорваться, я начала цепляться за прошлое. За то, как вообще дошла до этого момента. Как получилось, что я, Мари Сугавара, лежу голая в медицинской капсуле на острове посреди Японского моря и жду, когда из комнаты уйдут мальчики, оставленные здесь мне назло.

Когда мне было семь, у нас с братом закончилась одна жизнь и началась другая.

О причинах смерти родителей в нашей семье потом не говорили никогда. Их просто не стало, и всё. Наша мама была японкой. В юности она приехала в Россию учиться в театральный на балерину, а в итоге по уши влюбилась в русского и отказалась возвращаться домой, хотя семья не приняла этот выбор. Пусть ее семья и не была сказочно богата, но зато они принадлежали к старому, уважаемому роду, где честь и собственное лицо значили куда больше, чем какие-то там чувства. Мама ушла ради любви и решила, что в России сможет построить свой собственный мир. Построила. Ненадолго.

Потом за мной приехали ее родственники.

Старшая сестра мамы была женой большого японского политика. Тогда он еще не был премьер-министром, но уже шел к этому. Для таких людей брак — это не просто семья. Это витрина и правильная, скрупулёзно выверенная картинка. А детей у них не было. И не могло быть, тётка, увы, была бесплодна. Поэтому меня забрали в Японию и удочерили, полноценно приняв в новую семью. Иван остался в России. Его забрал дед по линии нашего отца. Так нас разделили быстро, холодно и окончательно.

Я до сих пор помню тот день кусками. Чужой плащ. Запах дорогого салона в машине. Ваню, который стоял чуть поодаль и не плакал только потому, что уже тогда был упрямой злой зверюгой. Он был старше меня, и в тот момент мне казалось, что если он не плачет, то и мне нельзя.

В Японии меня очень быстро научили быть благодарной.

Благодарной за дом, новую фамилию, лучших преподавателей из тех что можно купить за деньги и за то, что меня, наполовину гайджинку, вообще впустили в старую семью и позволили стать ее наследницей.

Постепенно я научилась скрывать все чувства, что буквально клокотали во мне в то время. Даже слишком хорошо.

Я очень быстро стала популярной среди сверстниц, что окружали меня в элитной средней школе для девочек. Сначала из-за внешности и фамилии, потом — из-за успехов, которых я достигла что в учебе, что в спорте. Мне подражали. Копировали мою прическу, манеру красить глаза, даже то, как я подворачивала рукава. Если все смотрят на тебя, значит, ты хотя бы существуешь не зря. Так я тогда думала.

Только внутри все это время сидела одна и та же заноза. Иван.

О нем дома не говорили. Совсем. Я пыталась спрашивать, потом перестала. Просто научилась искать ответы сама. Сначала узнала, что дед умер. Потом — что Иван попал в приют. Эта новость ударила сильнее всего. Он не просто остался в России. Он провалился вниз, туда, где без семьи и защиты сильные жрут тех, кто оступился.

Я просила приемного отца взять его к нам. Спокойно. Вежливо. Потом настойчиво, но не смотря на все мои уговоры он отказал. Мягко, разумно и политически безупречно. Объяснил, что русский подросток в семье человека, идущего к вершине японской политики, — это лишние вопросы, лишние риски и ненужная нестабильность. Я улыбнулась, поблагодарила за откровенность и в тот же вечер разбила о стену фарфоровый чайный сервиз что мне подарили на рождество.

Если я оставалась дочерью древней семьи, значит, у меня были обязанности не только перед фамилией, но и перед собственной кровью. Перед единственным человеком в этом мире, который был у меня еще до всех этих приемов, поклонов и правильных улыбок.

Я нарушила запрет семьи и связалась с Иваном.

Поначалу мы говорили мало и неловко. Слишком много лет прошло с тех пор, как нас разделила судьба, подарив взамен очень разные жизни. Но очень быстро стало ясно, что между нами не исчезло главное. Он все еще был моим братом. Грубым, колючим и с постоянной внутренней злостью на весь мир, которую он мог скрывать от кого угодно, но только не от меня.

Способ привезти его в Японию придумали мы вместе.

В стране проходил национальный конкурс короткометражек для школьных киноклубов. Я решила снять боевик. Настоящий, шумный, злой. Была только одна проблема: почти все участники должны были быть школьниками. Зато это же правило открыло нам окно. Через связи правильных знакомств, что мне удалось скопить, и через Ванины возможности с его стороны мы протащили в Японию его самого и еще несколько русских команд из разных учебных заведений для прикрытия. Формально они все участники моего кинопроекта, официально — временные ученики школы для трудных подростков Бакада.

Фильм получился отличным. Судьба, правда, издевалась как могла: мы с братом так и не смогли нормально остаться наедине и поговорить по-человечески. Всё время кто-то мешал.

Съёмки проходили сложно и с кучей проблем, но в итоге случилось неожиданное для нас с братом: наш фильм выстрелил. Мы выиграли конкурс, а победа открыла дверь в Академию «Ковчег» — элитное учреждение на отдельном острове, куда по идее попадают только дети тех, кто если и не владеет этим миром, то как минимум отдельными его частями.

И вот теперь я лежала в капсуле, голая, с кровью на лице и с ощущением, что будущее оказалось очень странным местом.

За стеклом по кабинету слонялись двое парней. Именно что слонялись. Просто маячили рядом и время от времени косились в мою сторону. Их оставил здесь Харухико. Я не слышала приказа, но слишком хорошо знала его стиль.

Система в третий раз уведомила меня, что капсула откроется после освобождения помещения от студентов мужского пола.

Я бы, наверное, закричала, если бы в этот момент дверь кабинета не отъехала в сторону.

Внутрь вошла Макото Сайго.

Я узнала ее сразу, даже несмотря на короткие волосы, жесткое лицо и мужскую форму, сидевшую на ней так, будто она в ней родилась. Некоторые люди меняются внешне, но сохраняют внутри один и тот же стержень. У Макото за эти годы он стал только жестче.

Я впервые увидела ее в средней школе для девочек, вскоре после того, как окончательно вошла в новую семью и привыкла к тому, что на меня смотрят постоянно. Макото тогда была тихой девочкой из старого военного рода. Семья веками выращивала бойцов, а сама она, кажется, мечтала о красоте и праве быть похожей на тех, кем восхищались все. Когда в школе появилась я, она, похоже, решила, что нашла свой идеал.

Макото начала копировать меня во всем. Так же подворачивала рукава. Так же красила глаза. Даже заколку однажды нашла точно такую же, как у меня. Остальные девочки посмеивались, а она будто не замечала. В ее взгляде не было злости. Только болезненное желание приблизиться ко мне.

Однажды после уроков она подошла ко мне в коридоре, в точной копии моей одежды, и сказала, что хочет быть как я.

Я тогда была зла на весь мир в общем и на приемного отца в частности за то, что Ивану отказали стать частью нашей семьи. И в итоге я сорвалась на ней.

Спросила, знает ли она вообще, каково это — быть мной. Напомнила, что у нее нет ни моего прошлого, ни моей ответственности. Сказала, что если она из военной семьи, то пусть занимается делом, а не косплеем. А потом назвала жалкой подделкой и велела найти свой путь, прежде чем ступать на чужой.

Я помню, как у нее задрожали губы. Помню, как она убежала.

Через несколько дней Макото пришла в школу с коротко остриженными волосами. В мужской форме. С перетянутой грудью и таким лицом, будто от прежней девочки внутри ничего не осталось. Она записалась в клуб кендо. Потом начала выигрывать турнир за турниром. Сначала среди новичков, потом всерьез. Через полгода о ней уже говорили как о восходящей звезде кендо. А я всякий раз, когда видела ее в коридоре, чувствовала неловкий укол вины.

И вот теперь она стояла по ту сторону моего стекла.

Она молча подошла к тем двум парням и, не тратя ни секунды на объяснения, отвесила одному короткий подзатыльник. Потом второму. Не очень сильно, но так, что спорить им сразу расхотелось. После этого сказала им что-то резкое. Парни засуетились, быстро собрали свои вещи и убрались из кабинета почти бегом.

Конечно, она меня помнит и презирает. Тогда почему вообще мне помогает?

Когда дверь за мальчишками закрылась, система наконец сообщила, что ограничение снято. Крышка капсулы мягко отъехала вверх.

Я выбралась наружу так быстро, как могла, стараясь не думать о том, сколько людей уже успело рассмотреть меня через стекло. Пол был холодным. Воздух тоже. Рядом на тумбе лежала розовая школьная форма — юбка, рубашка, пиджак, чулки. Нижнего белья не было.

От этого захотелось просто сесть на пол и умереть.

Но Макото стояла у двери, и я заставила себя двигаться. Натянула рубашку на липкое от крови и пота тело, кое-как застегнула пуговицы, влезла в юбку, дрожащими руками поправила воротник. Без трусиков, без лифчика, с горящими глазами и кровавыми дорожками на лице я чувствовала себя не школьницей из элитной семьи, а плохо собранной куклой после ремонта.

Макото всё это время молчала. Смотрела холодно, почти пусто. Потом, когда я наконец оделась, развернулась и вышла, не сказав ни слова.

Я осталась одна среди открытых капсул и несколько секунд просто стояла, стараясь собрать себя обратно. Снаружи, за дверью, слышались голоса. Много голосов. Мальчишеских. Веселых. Возбужденных. Они, скорее всего, уже всё видели. Или почти всё. Мысль об этом накрыла новым приступом стыда.

Я сжала кулаки и приказала себе идти. Просто выйти в коридор и пройти мимо. Вытерпеть все насмешки, чтобы дожить до момента, когда смогу наконец остаться одна.

И в этот момент я услышала крик.

Голос Ивана.

Я бросилась к выходу.

Дверь отъехала в сторону, и для меня почти сразу открылась безумная в своей сути картинка.

В коридоре стояла толпа школьников в разной форме. Они сбились в плотный полукруг, кто-то возбужденно кричал, кто-то тянул шею, кто-то, наоборот, отшатывался назад. Почти у всех глаза светились белым, как и у меня. По лицам тянулись кровавые дорожки. И среди этого бурлящего кольца был мой брат.

Иван прижимал Харухико к полу ногой.

Тот уже был избит. Лицо разбито, губы в крови, одна щека стремительно наливалась багровым. Иван орал на него что-то по-русски и одновременно тыкал ему в лицо помповым дробовиком. И самым страшным в этот момент было не оружие в руках брата, а его... его глаза.

У всех вокруг они светились белым. У него — красным.

Не просто горели. Полыхали изнутри мутным, злым красным светом, как будто в его голову кто-то залил раскаленный металл. Он был в такой ярости, что я на секунду испугалась не за Харухико.

Я испугалась за самого Ивана.

Иван

Я рванул вперед раньше, чем успел хоть что-то додумать.

Не побежал даже, а прямо сорвался с места так, будто меня дернули за невидимый трос, привязанный прямо к моей грудине. Дробовик сам прыгнул в руки, ремень полоснул по плечу, подошвы ударили в пол, и весь этот красивый, дорогой, стерильный коридор студенческого крыла вдруг стал очень простым местом. С одной стороны был я. С другой — тварь, которая позволила себе что-то там помышлять насчет моей сестры.

Сучонок сначала даже не понял, что происходит. Улыбка еще не успела сползти с его рожи, а я уже влетел в него всем весом. Мы вместе сшибли кого-то из его подпевал, врезались в стену, и я сразу, без замаха, засадил ему носком кроссовка в живот. Внешне мои кроссы выглядели почти обычными — легкими, городскими, но, как говорится, был нюанс. В носах у них были карбоновые вставки, на манер заводской рабочей обуви, только легче и злее. Поэтому, когда удар прилетел японцу под ребра, он сложился пополам так быстро, будто ему изнутри выдернули позвоночник. Он еще пытался вдохнуть, а я уже бил снова — в колено, в бок, в лицо.

Толпа ахнула, заорала, кто-то метнулся назад, кто-то, наоборот, застыл, как тупой манекен. Я почти не слышал их. Перед глазами шли какие-то голубые надписи, мигали, дергались, наслаивались одна на другую, но мне было плевать. Система могла хоть усраться у меня на сетчатке всеми своими уведомлениями. В тот момент для меня существовал только этот выблядок, его надменная сука-рожа и розовый комок ткани на полу.

Я вдавил его в кафель коленом, ухватил за ворот рубашки и с размаху вбил затылком в пол. Звук вышел хороший. Такой, который очень приятно слышать, когда перед тобой не человек, а ошибка природы в дорогой школьной форме.

— Чо, сучара... — выдохнул я ему прямо в лицо, уже чувствуя, как голос рвется и хрипит. — Давай. Подрыгайся теперь. Нравится, сука?

Он захлебывался словами, пытался что-то сказать по-японски, дергался, закрывался руками, но я уже не слушал. Дробовик в моих руках не мог стрелять, да и черт с ним, чтобы превратить кому-то морду в мясо, хватит и приклада. Я вдавил срез ствола ему в щеку так сильно, что кожа побелела, вдавил бы глубже, если бы мог. Мне хотелось продавить эту самодовольную харю насквозь, до самого пола.

Он захрипел, забулькал и задергался сильнее. Я видел только отдельные куски: разбитый рот, зубы в крови, панический белок глаза, дергающуюся жилку на виске. И где-то под всем этим — ту ублюдочную улыбку, которая еще секунду назад была у него на лице.

Слева мелькнула Зоя. Кажется, она что-то кричала. Рыжий тоже орал и отгонял японцев приныканной заточкой. Я слышал общий гомон вокруг будто сквозь воду. Зато система лезла в голову настойчиво, как тупая канцелярская крыса.

Внимание, студент. Зафиксирован аномально резкий всплеск эмоциональной активности...

Студент, немедленно прекратите агрессивные действия...

Ошибка... ошибка... Фиксируется нарушение...

Я не дочитывал. Я вообще не был уверен, что читаю, а не вижу цветные помехи. В какой-то момент надписи перестали быть голубыми. Они потемнели, поплыли, и по краям у них проступил мутный красноватый свет. Мир начал сужаться. Не так, как бывает в драке, когда ты просто вычленяешь цель. Гораздо хуже. Будто кто-то медленно затягивал на моей голове плотный горячий мешок, оставляя внутри только злость, боль и одно короткое: убить.

Глаза жгло так, словно под веки засыпали раскаленную соль. Каждый вдох резал легкие. И где-то под этим вдруг шевельнулось старое, очень знакомое чувство.

Мир вдруг дернулся, и меня накрыло с новой силой...

***

Мне четырнадцать, и я сижу на холодном полу абсолютно голый.

Подвал под жилым корпусом приюта в поселке имени Горького был старым бомбоубежищем. Воспитанники про него почти ничего не знали. Администрация, если и знала, делала вид, что никакого подвала нет в природе. Вход туда был спрятан так, будто его проектировали не строители, а параноики из секретного НИИ, заранее уверенные, что однажды им придется прятать под землей что-то очень важное и очень неправильное.

В тот вечер я был там не один.

Вокруг меня стояло оборудование, похожее на архаичные ЭВМ из старых советских фильмов. Лампы, стеклянные колбы, пухлые кабели в потрескавшейся изоляции и круглые шкалы приборов, упрямо застывшие на нуле. Всё это выглядело безумно устаревшим и оттого еще более жутким. А за приборами возвышались стены, которые были разрисованы от пола до потолка символами, рунами, какими-то глифами, от одного взгляда на которые у меня начинало ныть внутри головы. Я пытался рассмотреть их как следует, но не мог. Свет в комнате давали только десятки свечей, расставленных по кругу. Они чадили, жрали кислород и делали рисунки на стенах будто живыми. Тени ползли по знакам, и казалось, будто сами письмена шевелятся, меняются, переползают с места на место, пока я моргаю.

За толстым стеклом в стене была наблюдательная комната. Там стоял наш воспитатель. Никто в приюте не знал, как его зовут по-настоящему. Для воспитанников, персонала, да и для всех остальных он был просто Старик. Сухой, высокий, с лицом, на котором сложно было различить конкретные эмоции. Рядом с ним я различал Аристарха Алоизовича, нашего фельдшера, и Зинаиду Федоровну — уборщицу такого возраста, что иногда казалось, будто сначала появилась она, а уже потом вокруг нее построили весь наш приют. Силуэты остальных наблюдателей тонули в темноте.

На ум само собой всплыло слово «свидетели». И все они смотрели на меня и на рисунок, в центре которого я сидел.

Ноги скрещены. Спина прямая. Ладони на коленях. И ни клочка одежды. Всё тело от шеи до щиколоток было расписано линиями и символами. Не краской. Кровью. Её запах я ни с чем не спутаю. Кровь принесли в странном контейнере, похожем на архаичный термос. Крышка с резьбой, латунные защёлки и потрескавшаяся чёрная эмаль. И внутри него густая, тёмная, но при этом тёплая субстанция.

Я уже не помнил, сколько таких испытаний было до этого. Пять. Семь. Десять. Старик всегда вел меня шаг за шагом, как будто строил из моих костей и нервов что-то новое. И этот ритуал был финальным. Я знал это так же четко, как знал вкус железа во рту и то, что, если сейчас сорвусь, второго шанса не будет.

— Иван, осталось немного, — прохрипел динамик под потолком голосом Старика. — Потерпи. Ты единственный, кто продвинулся так далеко.

Потерпи.

Легко сказать.

Свечи жрали воздух. Каждым вдохом я будто пытался втянуть в грудь горячую вату. Легкие горели. Сердце било слишком сильно и слишком медленно одновременно. Кровь на коже высыхала и стягивала тело коркой. Но я не двигался. Не потому, что был таким уж храбрым. Просто слишком долго к этому шел и много вытерпел, чтобы сломаться в последний момент.

Одна свеча погасла, потом вторая. В комнате стало темнее, но видеть я начал лучше. Это было неправильно. Свет уходил, а очертания вещей, наоборот, становились четче. Я по-прежнему не мог разобрать все символы на стенах, зато вдруг заметил, что сами стены будто плывут. А в каких-то местах бетон начал истончаться, и за ним... нет, не могло там быть ничего. Мы были под землей. За стенами должны были быть грунт, бетон, арматура. Но мне чудилось иное: кроны леса. Черные, искривленные, как руки утопленников. Огромные. Чужие. И этот лес будто дышал.

Погасла еще одна свеча.

Из динамика донесся голос Старика. Потом еще какой-то испуганный, панический крик на фоне. В наблюдательной комнате началась суета, но Старик, будто ничего не замечая, продолжал говорить.

— Не сдавайся.

Мне было больно. Очень. Тело выворачивало наизнанку, словно кто-то взялся за каждую мышцу отдельно и медленно растягивал их в разные стороны. Воздуха в комнате почти не осталось. Свечи горели все тусклее и ниже, но не умирали до конца, будто им тоже зачем-то надо было дожить до последней секунды.

Стены продолжали исчезать. Потолок тоже. Окно, за которым стояли наблюдатели, сперва пошло волнами, потом растаяло, как ледяная корка в кипятке. Голос Старика не пропал. Он звучал будто отовсюду сразу — из динамика, из труб, из самого пола у меня под ногами.

Оборудование осталось на месте. Только теперь оно выглядело еще безумнее. Эти древние шкафы с лампами и стрелочными приборами торчали посреди чужого пространства, как музейные экспонаты, забытые на вершине мира.

Погасла последняя свеча.

И все приборы ожили разом.

Лампы вспыхнули. Реле затрещали. Панели залились судорожным калейдоскопом огоньков. Стрелки на шкалах ударились об ограничители. Загудели трансформаторы. Техника бесновалась так, будто десятилетиями ждала только этого мгновения. Шум стал чудовищным. Он заглушил все — голос Старика, крики за стеклом, даже мое собственное хриплое дыхание.

Я открыл глаза.

Теперь я сидел не в подвале.

Рунный круг остался на месте. Оборудование — тоже. Только вокруг больше не было бомбоубежища. Мы стояли на вершине какой-то горы посреди темного мира. Внизу шевелился лес, но ветра тут не было. Но черные кроны качались, как будто под ними ползло нечто огромное. Над головой вместо потолка висело небо. Низкое, слишком низкое. Да и не небо даже, а словно океан хтонических энергий. Красные, пурпурные, розовые и фиолетовые потоки сталкивались, смешивались, вспухали, как живые облака. Где-то между ними вспыхивали желтый и оранжевый, будто раны в ткани мира.

Глаза заслезились. Все поплыло.

И последнее, что я увидел, была тень.

Она легла на меня сверху и закрыла собой почти всё это невозможное небо. Огромная и неразборчивая. Я не мог ухватить её облик целиком, только отдельные куски: кожистое крыло, шипы, рога и демоническую морду, и только теперь я понял, что именно за существо стало символом нашего только недавно созданного отряда.

Тьма накрыла меня сразу.

И в этой тьме наконец появился воздух.

Я вдохнул так жадно, что чуть не захлебнулся собственным хрипом. Картинка рвалась клочьями. Снова потолок, приборы и комната в бомбоубежище. Голоса доносятся, как сквозь толщу воды.

— Нырок окончен. Время — три секунды. Это немыслимо... Данные на приборах просто фантастические... — донесся до меня возбужденный голос одного из неизвестных наблюдателей. — Она приняла наследника. Поздравляю вас, коллеги, десятилетия трудов над проектом «Янтарь-12» оказались не напрасны.

Потом, заглушая все остальные звуки, заговорил Старик. И в его голосе мне померещилось такое тепло, какого я никогда ни до, ни после от него не слышал.

— Ваня, ты молодец... Нет. Ты теперь Вельд. Рад приветствовать нового патриарха ковена. Теперь у тебя много работы... а мне уже пора на покой. Давно пора...

Это последнее, что я успел разобрать, прежде чем окончательно ушел в отключку.

***

Я вернулся в настоящее на глубоком вдохе.

Дробовик все еще был у меня в руках. Ублюдок — подо мной. Его лицо уже не напоминало ту аккуратную холеную морду, которой он светил минуту назад. Нос свернут набок, губы в лохмотья, один глаз заплывает, зубы в крови. Он сипел, кашлял и пытался отползти, но я снова прижал его ногой к полу и вдавил ствол ему в щеку так, что хрящи под кожей захрустели.

— Чо, сучара... — заорал я, уже почти не слыша собственного голоса. — Давай, подрыгайся еще. Чо, нравится, сука? Где Мари? Я тебя спра...

Я не договорил.

В меня врезалось что-то легкое. Не ударило, а именно врезалось всем телом. Я дернулся, а руки сами пошли на перехват. И в последнее мгновение я замер...

Это была она, Мари.

Всё, что осталось у меня после этой «дикой вспышки», ушло на одно-единственное усилие — не шарахнуть в ответ. Я замер, как заклиненный механизм. Дробовик дернулся в сторону. Нога соскользнула с груди утырка. А моя сестра уже уткнулась лицом мне в толстовку и рыдала так, будто держалась до этого на одном голом упрямстве и наконец разрешила себе поддаться слабости.

Она была растрепанная и дрожащая. Волосы цвета вороного крыла пахли чем-то знакомым, чистым и родным. Я опустил подбородок ей на макушку и несколько секунд просто дышал. Вдыхал и старался запомнить все оттенки ее запаха. Мир вокруг еще плыл, в глазах жгло так, будто по ним водили наждаком, но бешенство понемногу отступало, оставляя после себя мерзкую дрожь во всем теле.

Избитое ничтожество воспользовалось этим мгновением. Сначала он отполз на локтях, потом, поняв, что я не рванул за ним сразу, сорвался на четвереньки и засеменил прочь через коридор. Он скулил, хрипел, пускал слюни пополам с кровью и выглядел так жалко, что в любой другой ситуации я бы, наверное, даже посмеялся. Пока полз, он еще и обоссался — по светлым форменным штанам быстро расползлось темное пятно. Мелкая мразь. Красивый, породистый, элитный мальчик, а внутри — та же трусливая жижа, что и у всякой гнили.

Толпа японских студентов перед ним расступалась. Кто-то пятился, кто-то, наоборот, тянул шею, жадно впитывая открывающееся перед ними зрелище. У всех них горели глаза белым цветом, а по лицам тянулись кровавые дорожки. На меня же они теперь смотрели не как на гайдзинское чучело, что по какой-то нелепой случайности оказалось рядом с ними, а как на бешеного пса, который внезапно сорвался с цепи.

А гаденыш тем временем дополз. Уткнулся лбом в чужие ноги и затих, хрипя так, будто каждый вдох вот-вот станет последним.

Я медленно и неторопливо поднял взгляд.

Передо мной стоял молодой японец. Высокий и статный. С очень правильным, почти благородным лицом, на котором проступала глухая ярость. Он был в самурайских доспехах. Не музейно-красивых, не идеально подогнанных, а явно снятых с какой-то экспозиции — это я сразу понял. Мы видели похожий зал на камерах в дежурке: манекены, витрины и прочая пафосная историческая мишура для богатых детей и их экскурсий. Доспех сидел на нем не по размеру. Где-то жал, где-то торчал, где-то, наоборот, болтался. Но это не делало его смешным. Скорее наоборот. Выглядело так, будто кто-то очень быстро и очень осознанно оделся для войны из того, что было под рукой.

На поясе у него висел меч.

И лицо... Чуть более зрелое, жестче, собраннее, но черты были знакомыми. Слишком знакомыми. Та же линия скул, форма глаз и легко читаемая порода в морде лица, если можно так выразиться. Копия того ничтожества, что сейчас жалось к его ногам, только старше на пару лет.

Старший брат, понял я.

Утырок вцепился пальцами ему в штанину, что-то прохрипел, всхлипнул. Японец не опустил на него взгляд. Вообще. Просто смотрел на меня, и от этого спокойствия, натянутого поверх ярости, становилось куда неприятнее, чем от любого крика.

За его спиной толпа зашевелилась. Несколько школьников начали проталкиваться вперед, и я с удивлением увидел у них в руках оружие. Не огнестрел — это было бы слишком щедро со стороны академии, — а то, что они понабрали в местных декоративных закоулках. Копья, нагинаты и мечи из экспозиции.

Их ставили в строй. Пусть не идеальный, но показательный. Кто-то там шарит за тактику ближнего боя. И самое неприятное — это лучники, что уже целились в меня и Мари.

— Ты просто боженька переговоров, Вано, — негромко сказал Рыжий, не сводя глаз с лучников, и добавил шепотом, который слышал только я: — Что делать будем, патриарх?

— Угадай, Иррер, — хриплым шепотом ответил я, не отрывая взгляда от студента-самурая.

Глава 7

— А ты угадай, Иррер, — хрипло прошептал я, назвав верного товарища его вторым именем, не сводя взгляда с японца в доспехах.

Самое паршивое было в том, что я и сам толком не знал ответ. Кровавая ярость уже схлынула. Пусть не вся и не до конца, но тот бешеный красный вал, который только что заливал мне голову, начал отступать, оставляя после себя пустоту, дрожь в мышцах и звон в ушах, а дыхание рвало грудь короткими тяжелыми рывками.

Такие вспышки бывали и раньше. Так сказать, небольшой подарочек от благословения «Той, кто хранит» и дарованного этим статуса. На соревнованиях и выездных играх мне пару раз хорошенечко так срывало башню. Мы, конечно, тогда побеждали с диким отрывом, но репутацию я себе создал тогда своеобразную. Мол, Вано иногда немного того, с приколом, зато в замесе дикий, как демон.

Сейчас же я сорвался, как никогда раньше, и если бы не Мари, то уже вгрызся тому утырку в шею, но, благо, обошлось, иначе некрасиво бы перед сестрой получилось. И так предстал перед ней не в лучшем свете.

Мари все еще дрожала, прижавшись ко мне всем телом, и только этого хватало, чтобы сохранять холодную голову и не уходить в полный кровавый отрыв, полностью оправдывая название нашей команды. Я осторожно сдвинул дробовик в сторону, чтобы ненароком не стукнуть сестру прикладом, и поднял взгляд на тех, кто стоял напротив.

А картина там была почти театральная: кучка малолетних уродцев, вооружившихся тем, что успели стащить с музейной экспозиции. За спиной у самурая — ну а как еще назвать этого гада в понтовом доспехе? — сбилась в плотную кучку разношерстная толпа японских школьников. Больше они не ржали. Теперь на лицах читался не смех, а смесь шока, страха и злобного недоумения. Часть пряталась за спины более смелых, часть, наоборот, тянула шеи, жадно разглядывая меня так, будто я из человека за одну минуту превратился во что-то омерзительное.

Перед этой кучей уже успели выстроиться те, у кого в руках было оружие. Копья, нагинаты, несколько мечей, луки. Доспехи на этих горе-вояках сидели криво и местами нелепо, но если учесть, что все эти доходяги хотят затыкать своими режиками конкретно тебя, смеяться уже не захочется.

Избитый утырок все еще жался к ноге старшего и что-то быстро шептал ему на японском сквозь кровь и сопли. Самурай стоял неподвижно. Только смотрел. Не на меня даже, а именно на Мари, вцепившуюся в меня, как в спасательный круг. И в его взгляде было нечто среднее между непониманием и оскорбленным изумлением. Будто в привычной картине мира что-то сломалось. Я почти физически почуял, как у него в голове не сходится дебит с кредитом: девушка из уважаемого до недавнего времени рода и вдруг жмется к какому-то русскому варвару так, будто он ей ближе всех на свете.

Он заговорил первым. Быстро, жестко и, сука, что самое обидное, по-японски. Я не понял ни хера из этой тарабарщины, только увидел, как Мари отстранилась от меня, вытерла ладонью лицо от слез и ответила ему скороговоркой на том же языке. Тон у нее был жесткий и острый. Ни грамма страха, что был в ней несколько минут назад, лишь хорошая такая ложка злости и возмущения. Я же, слушая их непонятную перепалку, и сам успел хорошенечко так закипеть. Я тут только что чуть не убил, ну, допустим, человека, обрел сестру, и теперь в меня целятся лучники, которые, по рожам узкоглазым вижу, очень уж моим перфомансом недовольны, а в это время мне приходится торчать посреди этого балагана, как дебил на опере, которая еще и на японском. И что особенно бесило, у всех тут присутствующих тот же английский наверняка был лучше, чем у меня русский, но говорить на нем они, похоже, принципиально не собирались. Слишком много чести.

В этот момент до меня наконец дошло, что наша Джулия все это время не затыкалась ни на секунду. Просто я был слишком занят, чтобы читать всякие писульки. Теперь же голубые строки вылезали одна за другой, заполняя поле зрения так плотно, что хотелось разогнать их рукой, как надоедливую мошкару.

Студент, немедленно прекратите конфликт.

Зафиксировано агрессивное поведение.

К нарушителю будут применены санкции.

Зафиксирован аномально высокий гормональный всплеск.

Инициирован запрос на прибытие охраны.

А потом, как вишенка на торте этого бюрократического возмущения:

Ошибка. Охрана недоступна.

Я бы, наверное, даже засмеялся, если бы не хотелось убивать. Драка уже закончилась. Никто никого пока не рвал в клочья, а эта паникерша все еще с запоздалым рвением пыталась разнять бой.

Мари тем временем продолжала перекрикиваться с тем япошкой. Тот, похоже, требовал от неё каких-то объяснений. Она же ответила на предъяву так резко, что даже я понял, что данная дискуссия зашла в тупик.

А градус перепалки всё нарастал. Кто-то из-за спины самурая выкрикнул что-то явно издевательское, после чего несколько человек нервно прыснули в кулаки. До меня долетело лишь знакомое звучание имени Мари и еще одно слово, которое по интонации походило на оскорбление.

Всё. Баста, карапузики. Достала меня роль раскидистого дуба в данной пьесе.

— Эй, — сказал я, обращаясь уже к сестре, и, когда она обернулась, добавил жестче: — Харе с ними шушукаться. Я нихера не понимаю.

— Ваня, дай мне поговорить, — быстро ответила она по-русски, почти шепотом. — Я сама

— Нет, — отрезал я так резко, что она даже вздрогнула. — Я пришел сюда за тобой. И вопросы, почему какой-то мудак устраивает в твой адрес вот это вот всё, буду задавать тоже я.

Не дожидаясь ответа сестры, я шагнул вперед на полкорпуса, чтобы меня было лучше видно и слышно, и заговорил на русском. Делал я это намеренно и, да, чисто демонстративно, а то что они. Меня уже конкретно так подзадолбало слушать и ни черта не понимать, вот пусть теперь и они повпитывают порцию великого и могучего.

— Меня зовут Иван, капитан отряда Демоны Севера, и я пришел сюда за своей сестрой. И что я по итогу увидел: какой-то утырок позволил себе вести себя в ее адрес так, что ему вообще радоваться надо, что я ему только рожу в мясо превратил, а не голову оторвал.

Естественно, ни самурай, ни большая часть толпы не поняли ни слова. Но я и не рассчитывал на это. Мне просто было важно обозначить, что под них подстраиваться я не собираюсь. Хотят разговора — пусть либо ищут общий язык, либо идут в задницу со своим гонором.

Самурай нахмурился. Кажется, он уловил из всей моей тирады только тон и слова, которые я почти выплюнул в сторону того куска кала, что скорчился у его ног, как побитая собака. Мари снова попыталась вмешаться, но тут перед глазами моргнуло новое сообщение.

Обнаружен ярко выраженный языковой барьер между группами студентов.

Активирован режим коллективного перевода.

Адаптивные субтитры будут отображаться для всех участников взаимодействия.

Следующая произнесенная фраза автоматически переведется в общем поле дополненной реальности.

— Ох и ни фуя себе, — выпалил Рыжий. — Вот и магия пошла.

И правда пошла. Над моей головой, чуть выше линии зрения, вспыхнула полупрозрачная строка, которой секунду назад не было. Я сперва даже не успел сообразить, а потом увидел, как точно такая же штука возникла и над самураем. Вот это уже было интересно. Обычные системные сообщения были личными. А эти самые субтитры же висели в воздухе так, что их, похоже, видели все присутствующие.

Я коротко усмехнулся и решил пользоваться подарком судьбы по полной.

— Повторяю для особо одаренных, — сказал я уже нарочито четко. — Зовут меня Иван, и пришел я сюда за своей сестрой.

Над моей головой мгновенно вспыхнул перевод. Я не знал, как именно он выглядит у японцев, но эффект оказался превосходный. Толпа вздрогнула и загудела. Слово «сестра» произвело на них эффект брошенной в муравейник петарды. Гул пошел такой, будто я им всю картину мира под ноль снёс.

Самурай уставился сначала на меня, потом на Мари, потом снова на меня. Его лицо осталось почти неподвижным, но я увидел тот самый момент, когда до него наконец-то дошло то, что я сказал.

Он ответил сразу:

— Какого черта ты избил моего младшего брата?

Строка перевода висела уже над ним. Нормально. Теперь хоть можно было не играть в сломанный телефон.

— Потому что твой младший брат — гнилой утырок, — сказал я и показал стволом дробовика на розовый комок ткани, все еще валявшийся на полу. — Когда я спросил, как могу найти свою сестру, он в ответ лишь посмеялся надо мной и заговорил о ней с явным неуважением, а потом еще и кинул мне под ноги женское нижнее белье, изображая всякую похабную хрень. За такое вообще-то иногда не только морду ломают.

Самурай мгновенно окаменел.

— Не называй его утырком, гайдзин, — сказал он уже заметно жестче. — Это мой брат.

— А мне насрать, кто он тебе. Хоть личный императорский щенок.

— Ваня, — очень быстро и тихо сказала Мари по-русски, цепляясь за мой рукав. — Это братья Тайра. Старшего зовут Кацуро, а младшего — Харухико. Они сыновья нового премьер-министра. Их семья очень опасна.

— Принято, — так же тихо ответил я, не сводя взгляда с самурая. — Значит, слушай сюда, Тайра Кацуро. Твой братец вел себя как мелкий извращенный ублюдок. И я его еще пожалел.

По толпе японцев снова прошел гул недовольства, уже не такой растерянный, а злой. Где-то сзади раздалось несколько коротких выкриков. Пусть я не понимал слов, но прекрасно считал их интонацию. Они все сейчас словно стая, что чувствует численное преимущество и начинает смелеть, а это уже опасно.

— Вы беспредельщики и дикари, — сказал Кацуро. — Вы не имели права даже прикасаться к нему. Мой брат ничего такого не делал. А твои слова — это ложь, инсинуации и попытка оправдать собственное варварство.

Толпа поддержала слова Кацуро сначала шёпотом, а вскоре уже и криком. Выкрики доносились один за другим, и вот это уже превратилось в единый воинственный гомон. Система исправно переводила, и я мог выхватывать отдельные фразы.

— Насрать, что он сделал! Они же дикари!

— Простолюдины!

— Нищие чужаки!

— Они не имели права!

Я бы, может, и поразился, с какой скоростью подростки из хороших семей превращаются в тупых зверей, когда чувствуют за собой численный перевес, но, если честно, меня давно уже ничем таким не удивить. Мари рядом напряженно застыла, а Зоя так тихо матюкнулась, что почти никто, кроме меня, не услышал.

— Очень удобная позиция, — сказал я. — То есть если вы красивые, богатые и при правильных фамилиях, то можете творить любую херню, а вас за это еще и благодарить должны?

— Ты не понимаешь, как устроен наш мир, — холодно ответил Кацуро.

— Зато твой брат очень быстро понял, как устроен мой ботинок.

Харухико у его ноги что-то злобно просипел, пытаясь подняться. Получилось слабо. Он едва не рухнул обратно, вцепившись в штанину своего старшего, как мокрая шавка. И в этот момент внезапно ворвался новый голос.

— Русский говорит правду.

Из расступившегося строя японцев вышел коротко стриженный «парень», которого я поначалу принял за очередного мелкого воинственного школьника. Пусть и не сразу, но я понял, что ошибся. «Говорившим» оказалась девушка. Просто её грудь была туго утянута, а плечи казались шире из-за покроя мужской формы, но ошибки быть не может: это была девушка.

Она вышла вперед, остановилась чуть сбоку от Кацуро и даже не посмотрела на меня. Ее взгляд был направлен куда-то поверх всех, как у свидетеля в суде, что просто оглашает свою версию событий.

Мари рядом со мной едва заметно вздрогнула. Очень нехорошо так вздрогнула. Так не реагируют на случайного знакомого.

— Младший Тайра подговорил нескольких девушек, — продолжила незнакомка. — Они украли нижнее белье Мари Сугавары.

Общий шум в коридоре после того, как она начала говорить, сразу утих. И даже те, кто секунду назад лаял про дикарей, теперь заткнулись и, вытянув шеи, вслушивались в её слова.

— Из-за этого она была вынуждена оставаться без нижнего белья, только в форме, — безэмоционально говорила девушка. — Позже младший Тайра через связи своего отца добился вмешательства сотрудников Академии. Капсула Мари Сугавары была искусственно заблокирована. Ей сообщили, что ее переводят в другую женскую группу, но вместо этого новая капсула оказалась среди мужских. В результате Мари Сугавара лежала обнаженной в прозрачной капсуле перед толпой студентов.

Теперь уже многие японцы смотрели не на меня, а на Харухико. И вот там в этих взглядах впервые мелькнуло не стадное бешенство, а что-то другое. Неловкость. Брезгливость. Сомнение. Полезные чувства, они очень хорошо прочищают голову.

Девушка наконец перевела взгляд на Мари. Холодный. Почти пустой. Моя сестра под этим взглядом заметно съежилась. Вот это уже было совсем странно.

— Младший Тайра виновен, — сказала она. — Брат Мари Сугавара действовал в пределах права семьи на защиту чести.

После этой фразы я даже сам невольно повернул голову к Мари. Она стояла белая, как мел, с кровью на лице и горящими глазами, и смотрела на свидетельницу так, будто ожидала от нее чего угодно, кроме этого.

— Кто это? — тихо спросил я по-русски, сдерживая вторую волну ярости от того, что услышал.

— Макото Сайго, — ответила Мари чуть слышно. — Мы... знакомы.

Тон, которым она это произнесла, говорил, что знакомство у них не очень приятное.

Кацуро на секунду повернул голову к Макото. Ни одного лишнего движения, но напряжение в нем стало заметно всем. Он явно не ожидал, что кто-то из своих выйдет вперед и так спокойно подожжет под ним пол.

— Твои обвинения серьезны, Сайго, — сказал он.

— Знаю. Поэтому я их и говорю, — ответила она.

Харухико сипло заскулил что-то в свое оправдание. Теперь в его голосе не было уже ни наглости, ни бравады. Только панический визг щенка, которого неожиданно начали тыкать в его же дерьмо.

Я бы, наверное, в этот момент даже чуть успокоился, если бы не одно простое обстоятельство. Вооруженные японцы никуда не делись. Да, часть толпы замялась, часть явно уже не была так уверена, что я просто влетел и отпинал невинного мальчика из любви к насилию. Но те, кто стоял впереди с копьями, нагинатами и луками, позиций не меняли. Для них вопрос уже давно был не в том, кто прав, а в том, можно ли позволить какому-то русскому гайдзину при всех избить одного из них.

И ответ, к которому они все склонялись, даже для меня был очевиден: нельзя.

— Даже если так, — процедил кто-то из толпы, — Им все равно нельзя было его трогать.

— Он вооружен! — выкрикнул другой, показывая на дробовик у меня в руках.

Как по заказу, Джулия немедленно решила помочь и внести ясность по данной теме.

Внимание. Данный образец оружия полностью заблокирован, и студенту Колесникову поручено доставить его в специальное приемное окно.

Я пару секунд смотрел на это оповещение, а потом не выдержал.

— Да сука, — сказал я вслух.

— Оружие безопасно! — радостно подхватил кто-то из толпы, мгновенно осмелев.

— Значит, это не оружие, а палка! — крикнул еще один.

Я перехватил дробовик удобнее и краем глаза увидел, как Зоя качнулась чуть влево, подбирая позицию. Рыжий тихо цыкнул и наоборот сместился правее, закрывая Мари от одного из лучников. Кацуро это заметил. И я заметил, что заметил он.

— Не рыпайтесь, — тихо сказал я своим. — Пока рано.

И будто только и дожидаясь именно этого момента, из глубины коридора за нашей спиной вспыхнули новые звуки. Это был гул и быстрый топот множества ног. Мне даже можно было и не оборачиваться, и так знал, кто решил вмешаться в наш междусобойчик.

Судя по тяжелому пыхтению первыми шли бойцы Рюрика, щитовики в самодельной броне, обвешанные кусками пластика. Но двигались они красиво. Быстро и собранно. Их стена щитов построилась раньше, чем японцы окончательно сообразили, что баланс сил только что изменился. Следом двигались бойцы Лютого и Зои, с дубинками, заточками, какими-то короткими копьями и еще черт знает чем.

И вот еще секунду назад нас здесь было всего трое, не считая Мари. Теперь же напротив толпы японцев стоял нормальный, организованный и очень злой сводный русский отряд.

И японцы это поняли мгновенно.

Толпа за спиной Кацуро подалась назад, лучники нервно поводили стрелами, а те, кто держал копья, наоборот, сжали древки крепче и сплотили свой строй. Да, с их стороны было больше народу, но зато мы с лихвой компенсировали это слаженностью и выучкой.

Лютый встал ко мне почти вплотную, окинул взглядом линию противника и хмыкнул.

— Ну что Вано, и на каком этапе переговоры?

Глава 8

— Именно так и закончился манёвр Александра Македонского в данной битве, — с подчеркнутой гордостью проговорил студент у дальней парты, закончив свой ответ по античной истории.

Над его головой тут же вспыхнула полупрозрачная строка перевода, а следом заговорила голограмма преподавателя — точнее, очередной кусок дополненной реальности, который наши новые глаза выдавали так убедительно, что поначалу мозг все равно пытался воспринимать его как настоящего человека. Высокий сухощавый мужчина в светлом хитоне, стилизованном под что-то одновременно греческое и строго официальное, сцепил руки за спиной, кивнул и произнес ровным, безупречно поставленным голосом:

— Ответ достаточно полон. Присаживайтесь, студент Мисияма. Вы получаете один Академический Кредит и один дополнительный Академический Кредит за точность формулировок.

Довольный собой японец сел на место с таким видом, будто только что лично спас цивилизацию. Впрочем, чего бы ему не быть довольным. Два кредита — это уже почти две порции улучшенного пайка в столовой. Система успела очень быстро объяснить нам цену местных знаний: здесь даже болтать на уроке, похоже, нужно было с правильной мотивацией. Ответил хорошо — получил награду. Ответил плохо — ешь постную пайку и думай о том, что учеба — это важная штука.

Голографический учитель продолжил урок как ни в чем не бывало. Вопросы сыпались один за другим, желающие заработать лишний кредит охотно тянули руки, а я тем временем вспоминал события вчерашнего дня, когда мы стояли друг напротив друга в коридоре и вот-вот должны были начать бойню. Два вооружённых отряда замерли на дистанции удара. С одной стороны мы, русские, — собранные и решительные, привыкшие к мысли, что весь мир пытается нас сломить или использовать. С другой — японцы, которые еще недавно чувствовали себя хозяевами положения из-за толпы за спиной, придававшей им уверенность в безнаказанности.

Кацуро тогда тоже все понял. Я видел это по глазам. Он видел наш строй, видел, как стоят щитовики Рюрика. Видел, что численное преимущество его массовки в реальном замесе мало чего стоит, когда против тебя не кружок папье-маше, а ребята, которых долго, методично и местами с извращенной любовью дрессировали на работу в группе. Но и отступить он не мог. На полу все еще скулил его младший брат, которого я только что вбил мордой в кафель при всем честном народе. Для него это уже был не просто конфликт. От этого буквально зависело его лицо. И для меня, если уж честно, всё было ничуть не проще. Я тоже не собирался сдавать назад после того, что они устроили с сестрой. Так что если бы не вмешалась Джулия, коридор студенческого крыла залили бы кровью, и не факт, что только японской.

Она вмешалась без всякой театральщины. Никаких предупреждающих сирен, мигалок или отсчета до принудительных воспитательных мер. Просто в какой-то момент нас всех скрутило такой болью, что мир мгновенно перестал делиться на русских и японцев, правых и виноватых, братьев и врагов. Осталась только боль. Дикая, всепоглощающая, такая, от которой сводит не мышцы даже, а саму волю. Я рухнул на колени, успев заметить, как рядом валятся остальные. Кто-то ударился о стену, кто-то о пол, кто-то захрипел так, будто ему в грудь вогнали раскаленный лом. Перед глазами вспыхнуло сообщение.

В связи с экстренной ситуацией введён крайний дисциплинарный метод прямого воздействия.

Если бы не подготовка к «погружению» от Старика, я бы, наверное, даже прочитать этого не смог. Боль была такой, что зубы скрипели так, что крошилась эмаль, а мышцы выворачивало судорогами. Казалось, будто внутрь костей вогнали раскаленную проволоку и теперь медленно тянут её по кругу, заставляя тело само себя ломать. Мы все лежали одинаково жалко, беспомощно и ясно понимали, что если местная «мамочка» захочет, она просто сломает нас, как ненужные игрушки.

Как мы тогда не поразбивали головы о пол, до сих пор не понимаю. Но сработало оно идеально. После такого кнута желание геройствовать, спорить и доказывать свою крутость улетучилось разом у всех сторон конфликта. Когда тебя только что наглядно убедили, что любая драка тут может закончиться мгновенным отключением организма, начинаешь чуть лучше ценить компромиссы.

— Студентка Гарсиа, ваш ответ неверен. Присаживайтесь. В дальнейшем готовьтесь лучше, — ровно произнес голографический преподаватель, возвращая меня обратно в аудиторию.

Латиноамериканка у окна досадливо поджала губы и села на место. Над её головой кратко вспыхнула строка с отказом в начислении кредита, после чего растворилась в воздухе. Класс никак не отреагировал. Здесь вообще все очень быстро привыкали к тому, что система оценивает тебя ежеминутно, беспристрастно и с той ледяной учтивостью, от которой хочется то ли выпрямить спину, то ли плюнуть кому-нибудь в рожу.

После вчерашнего урока боли нас всех развели по кабинетам уже в приказном порядке. Сегодня же Джулия великодушно дала возможность выбрать расписание на день самим, очень мило с её стороны.

Пять предметов в день. Шесть дней в неделю. На сколько лет вперед — неизвестно. На любые вопросы о сроках обучения система отвечала с таким изяществом, будто обсуждать подобные пустяки ниже её достоинства. И это, признаться, совсем не прибавляло оптимизма. Когда тебе говорят: учиться будешь долго, а насколько долго — узнаешь потом, мозг почему-то сразу рисует варианты от «до выпуска» до «до смерти».

Предметов на выбор, к слову, было столько, что глаза разбегались бы, если бы они у меня еще были настоящими. История античности, основы риторики, хозяйственное управление, иностранные языки, математика, инженерия, физическая подготовка, политическая теория, медицина, управление ресурсами и еще черт знает что. Прям не академия, а инкубатор будущих хозяев мира с расширенным набором опций. Я выбрал историю античности, тактику малых групп, базовую механику, общую медицину и еще один теоретический предмет про управление обществом, название которого уже само по себе звучало как предупредительная табличка на двери тоталитарной секты. Сам не знаю, что меня в историю понесло. Наверное, хотелось посмотреть, как вообще устроены местные уроки, на чем тут можно заработать хоть какие-то кредиты и насколько сильно вся эта академическая мишура отличается от обычной человеческой школы. Отличалась она, как выяснилось, всем. Кроме, пожалуй, скуки. Та здесь тоже присутствовала, просто была подана в более дорогой упаковке.

Я еще раз осмотрел аудиторию. Кроме меня тут сидело человек двадцать с лишним, и этническая солянка в классе была приличная: японцы, корейцы, европейцы, пара смуглых ребят, явно из Латинской Америки, один чернокожий парень с такой идеальной осанкой, будто вместо позвоночника ему вставили шомпол. Из наших — еще трое, в том числе Макс, решивший, что история пригодится хотя бы затем, чтобы лучше понимать, как человечество регулярно изобретало новые способы портить жизнь самому себе. Мы с капитанами еще утром решили, что по возможности будем везде ходить группами, не расползаясь поодиночке. Враги у нас уже появились, да и руки у них были достаточно длинными.

На дальнем ряду снова поймал взгляд мелкого японца. Он весь урок сидел тихо, делал вид, что внимательно слушает лекцию, но косился на меня слишком уж старательно. Кацуро, скорее всего, велел гаденышу наблюдать, слушать и докладывать ему обо всем. Ну и ладно, пусть наблюдает, мне не жалко.

Я просто сидел, ведь свою возможность заработать уже урвал в самом начале занятия. Ответил на вопрос про реформы поздней Римской республики, выслушал одобрение преподавателя, получил два кредита и с тех пор ждал, изображая прилежного студента, пока в голове крутились совсем другие мысли. Под конец урока система порадовала меня сухой строчкой интерфейса.

Баланс: 4 Академических Кредита.

Неплохо, конечно. Только у этого достижения был один очень жирный нюанс. У всех студентов на счету изначально лежало по сто кредитов, не считая семейных подачек, личных привилегий и прочих радостей жизни детей элиты. У всех — кроме нас. Нам, навязанным сверху подкидышам, стартовый капитал почему-то не выдали. То ли забыли, то ли забили. Так что мои честно заработанные четыре кредита были не богатством, а скорее копейками, что я еле-еле накропал на пиво.

Еще вчера, сразу после того как нас раскатала по полу дисциплинарка Джулии, нам велели расходиться и не создавать новых очагов гражданской войны в отдельно взятой академии. По дороге я успел сделать пару промежуточных остановок: умыться в туалете, смывая с лица засохшую кровавую корку и липкую грязь, и сдать оружие в специальное приемное окно. Дробовик я сдал честно, с самой ангельской мордой, какую только смог изобразить. А вот патроны мне никто сдавать не приказывал. Ни одним словом. Так что я посчитал себя полностью вправе оставить их при себе.

Звонок к концу урока был самым настоящим, не виртуальным. Обычный звук школьного прошлого в месте, где почти все остальное уже успело превратиться в смесь дорогого санатория, тюрьмы и технократической секты. Голограмма преподавателя растаяла в воздухе, как будто её здесь никогда и не было. Студенты сразу зашевелились. Собирать было нечего: ни учебников, ни тетрадей, ни ручек. Всё заменял доступ к электронной библиотеке прямо через интерфейс. Не надо таскать с собой макулатуру. Хоть какая-то польза от того, что нам вырезали глаза и всунули вместо них это удивительное порождение смутного тиф... тьфу, японского гения.

Пока основная масса ломанулась к выходу, я с Максом и остальными нашими не спешил. Мы отошли в сторону, давая толпе вытечь в коридор. Замызганный шпион Кацуро тоже не торопился. Либо очень хотел продолжать свое корявое наблюдение, либо боялся, что его и правда затопчут в общей давке, что, если честно, было бы тоже неплохим вариантом.

— Что у нас по времени? — спросил я у Макса, когда поток у двери начал редеть. — Успеваем?

— Да, босс. Впритык, но успеваем, — отозвался он, сверяясь с интерфейсом. — Если никто по пути не устроит нам еще один акт международной дипломатии.

Мы вышли в коридор. Тот был забит студентами всех цветов, мастей и стран происхождения, хотя японцев, разумеется, все равно было большинство. Кто-то шел спокойно, кто-то торопился, кто-то уже обсуждал урок, сверяясь с подсказками системы. Не мы одни старались держаться по несколько человек. После вчерашнего многие смекнули, что одиночное хождение по академии — развлечение на любителя. Только вот японцы, в отличие от остальных, всё равно чувствовали силу и позволяли себе гулять свободнее, не утруждая себя тем, чтобы сбиваться в стайки.

Среди этой текучей массы я почти сразу увидел Мари.

Она выскользнула из бокового кабинета, шла быстро, чуть опустив голову, и в тот самый момент, когда её взгляд зацепился за меня, будто бы вся подобралась изнутри. Узнала. Дернулась едва заметно. И сразу же, не дав мне ни единого шанса подойти, растворилась в толпе японских студентов.

— Она все так же избегает тебя, босс, — негромко сказал Макс, без труда проследив направление моего взгляда.

— Ага, — ответил я, сам удивившись, сколько горечи оказалось в одном коротком слове. — И хрен поймешь, что у нее в голове.

— Не обижайся на неё, — тихо сказала Настя.

Она шагала чуть сбоку от нас. Настя была выше многих девчонок, с короткой панковатой стрижкой и тем спокойным взглядом, который почему-то почти всегда лучше всего работает именно в женских вопросах. В нашем приюте она годами разбирала чужие конфликты, обиды, истерики и странные душевные поломки, так что в таких делах ей я доверял. Она продолжила уже мягче:

— Ей нужно прийти в себя. Она только что через такое дерьмо прошла, что сама пока не понимает, как на тебя смотреть. Не дави. Разберется в своих тараканах — сама подойдет.

Я молча кивнул. Умом я и сам понимал, что она права, но от этого почему-то не становилось легче. Я слишком долго шел к этой встрече, слишком много раз прокручивал в голове нормальный разговор с сестрой, а по факту получил драку, истерику, кровь, слезы и теперь вот это неловкое бегство от взгляда.

— Вано, чего застряли? Нам уже пора, — окликнул меня Лютый.

Он подходил со своей группой со стороны другого коридора. От его группы тут же отделились Костя и Рыжий, что встали подле меня, как и положено им. Лютый посмотрел на это с пониманием. Все уже привыкли к нашим странностям, списывая всё это на особенности нашей подготовки. Оно, в принципе, и было правдой, просто подготовка у нас была не только боевая, но и наша личная... ковенская.

— Двинули, — сказал я.

Мы пошли, сформировав некое подобие колонны по два. Я и Лютый шли впереди, переговариваясь друг с другом, за моей спиной шел рыжий, а за Лютым его заместитель. Костя же был замыкающим, прикрывая наш тыл на случай нападения. Странно ли то, что мы ждем атаки? Нет. Эти тонкости были у нас всех в крови, у моей группы в буквальном смысле.

Мы шли по коридорам академии, и люди расступались перед нами. Трудно не уступить дорогу компании, во главе которой один смотрит так, будто потерял улыбку минимум во Вьетнаме, а второй, наоборот, улыбается слишком уж радостно, как человек, который вот-вот сделает тебе очень неприятный кусь. Отряд Зои влился в нашу колонну чуть дальше, и вместе мы уже выглядели не как кучка студентов, а как большая проблема, которую лучше пропустить и не трогать. Это меня вполне устраивало.

Место для ежедневной процедуры мы выбирали специально. Без лишних глаз, без толпы, с удобным подходом и возможностью пройти ее чисто своей компанией. Большинство студентов предпочло заняться этой проблемой после обеда, а мы решили делать всё заранее. Люди выстроились в три относительно ровные очереди перед одинаковыми инъекционными постами, вмонтированными в стену. Посторонних не было. Именно так и планировалось.

Даже это место академия сумела сделать аккуратным и дорогим. Светлые панели, безупречно гладкие поверхности, никакой грязи, запаха лекарств или привычной больничной тоски. Всё стерильно, почти красиво, только в стенах прорезаны одинаковые овальные ниши, в которые надо засовывать руку, как в пасть очень культурного механического зверя или как в глорихо... Ну ладно, не будем об этом.

Очередь двигалась быстро. Кто-то из наших пытался шутить, но получалось как то не очень. Зоя после своей инъекции тихо выругалась и ушла в сторону с таким лицом, будто ее не укололи, а лично оскорбили в лучших чувствах. Рыжий, пока ждал, наоборот, ухмылялся.

— Интересно, босс, — сказал он. — А если пропустить укол, будет жопа или нас пронесет?

— Проверять будешь на себе — я потом честно расскажу результат в мемуарах, — буркнул я.

— Жесток ты ко мне. А я, между прочим, тонкая натура.

Когда подошла моя очередь, я занял место после девчонки из команды Зои и просунул руку в отверстие. Холодный пластиковый ободок сомкнулся вокруг предплечья, фиксируя его жестко, но без боли. Я и не собирался дергаться. Просто ждал. Внутри механизма тихо что-то зажужжало, словно там подстраивался микрошприц или какой-то другой умный медицинский черт, придуманный для комфорта мягкотелых студентиков. Короткое жжение укола, будто в вену пустили льдинку с острыми гранями, а следом пошло странное ощущение растекающегося по руке холода.

Я вытащил руку и отступил, уступая место Рыжему. Перед глазами сразу вспыхнула надпись.

Студент, вам введена противомутационная вакцина.

До следующей инъекции:

24:00:00

23:59:59

Таймер послушно обновился и начал новый отсчет... Отсчет до моей смерти.

Интерлюдия

В комнате проходило собрание глав японских групп. В светлом помещении расположился низкий стол, вокруг которого были выстроены мягкие кресла. Но, увы, их не хватило всем собравшимся, поэтому некоторые были вынуждены стоять у стен. В основном это были сопровождающие своих патронов, так что никого из сидящих это не смущало. Это было привычно еще со времен нормального мира.Но нормальный мир кончился. Правда, далеко не все в этой комнате были готовы это признать.— Я не понимаю, почему мы вообще должны платить за нормальную еду, — лениво сказал Такаги, развалившись в кресле так, будто оно принадлежало ему по праву рождения. — Академия собирала с наших семей такие деньги, что могла бы кормить нас икрой лет десять.— Тебя кормят, — отозвался парень у окна. — Просто не тем, к чему ты привык.— Нихрена это не еда. Это пайка для простолюдинов, — обиженно проговорил Такаги в ответ.От тона, с которым это было сказано, несколько человек усмехнулись.Кацуро Тайра, сидевший во главе стола, смотрел на в очередной раз разгоревшуюся тему недостойного высоких особ обращения со стороны строптивой академической системы. Он не спешил прерывать их, ведь еще не достиг своей промежуточной цели: он не стал первым среди всех присутствующих. Но именно сегодня он намеревался это исправить.— Простолюдинская еда, говоришь? — протянул Накамура Хирото, высокий, красивый и пустоватый на вид, но не настолько глупый, каким любил казаться. — Ты-то чего жалуешься? У тебя, говорят, уже трое очкариков улучшенные порции оплачивают.Такаги скосил на него глаза.— Они сами предложили, — бросил он, будто отмахиваясь от столь беспочвенной инсинуации.— Конечно. После того как ты им вежливо объяснил, что ходить в столовую без старших вредно для здоровья, — с иронией проговорил Хирото.Смех в комнате разразился громче прежнего. Не смеялся только Кацуро, он смотрел на чашку перед собой, слушал и запоминал.Эти разговоры были неприятны, но полезны. Люди, выросшие в безопасности, любили демонстрировать силу там, где для них не было никакого риска. Сейчас они глумились над слабыми, над простолюдинами и представителями слабых семей, что со смертью мира потеряли то немногое, что отличало их от тех самых простолюдинов. В этом была грязная, привычная жестокость их мира.Но время шло, и Кацуро улавливал в этих же разговорах нарождающийся страх неопределенности. Он был еще тонкий и едва слышимый, но это было неважно, ведь это именно то, что ему было нужно. Именно в таком состоянии они будут максимально послушными.— Клубный корпус сейчас забит, — сказал кто-то у двери. — Там все эти крысы и сидят. Раз за разом проходят тесты, будто еще не понимают, что оценки им больше не понадобятся. Один мой знакомый видел, как какой-то коротышка получил третий ранг по инженерной графике и чуть не расплакался от счастья.— Третий? — Такаги поморщился. — По графике?— Да кому это вообще нужно?— Системе, — спокойно сказала девушка справа от Кацуро.Разговор чуть просел.Канадэ Сираиси сидела чуть поодаль от Тайра, будто специально оставляла между ними как можно больше пространства. Юная японка была на вид утончённой и аккуратной, с ровной спиной и лицом, при котором брошенная невзначай при разговоре вежливая улыбка становилась смертельным оружием. Дочь крупного промышленника, старший ребёнок в семье, но, к сожалению, не наследница, так как из-за ее пола и замшелых традиций наследником считался её младший брат.Старый мир любил такие мелкие несправедливости. Девочку можно было учить, показывать ей тонкости ремесла, брать на переговоры, восхищаться её умом, а потом всё равно отдать предпочтение в выборе мальчику, ибо традиции, да и так будет спокойнее для совета директоров.Канадэ этого не забыла, и со смертью прежнего мира с нее буквально упал груз, который ограничивал ее на протяжении всей жизни. Кацуро видел это отчетливо, ведь знал эту девушку далеко не один год.— Системе? — переспросил Хирото с искренним недоумением в голосе. — Ты правда думаешь, что эти клубные тараканы чего-то добьются своей вознёй?— Я думаю, что Академия неприятно равнодушна к вашему мнению о потенциале, как ты там выразился, тараканов, — ответила она со спокойным выражением лица, будто оглашала приговор.По комнате прокатились смешливые фырканья, будто сама мысль, что все они ошибаются и привычные основы мира, к которым те привыкли, теперь не работают.Канадэ даже не повернула головы в сторону весельчаков.— Если система признаёт чей-то ранг в определенной дисциплине, значит, этот человек получает какой-то функционал в ее глазах. Сегодня вы смеётесь над мальчиком-инженером. Завтра без такого мальчика вам не откроют мастерскую, не зачтут клубную программу и не дадут доступ к оборудованию.После ее слов комната затихла, будто до присутствующих только что дошло, что их семьи, промышленники или чиновники, неважно, буквально держались на этих самых специалистах, и если они хотят так и оставаться среди элиты, им предстоит пройти весь путь предков заново.— Ты предлагаешь нам кланяться очкарикам?— Нет, — даже с какой-то усталостью проговорила девушка. — Я предлагаю перестать ломать полезные инструменты, потому что в заднице заиграла спесь пополам с тупостью.Кацуро поднял взгляд.Вот за это он её и не любил.Нет, не за ум, ведь умных людей он уважал. И не за колкость. Колкость в их кругу была таким же элементом воспитания, как умение держать палочки и с презрением смотреть на представителей соседних стран. Он не любил в Канадэ то, что она слишком редко ошибалась в своих прогнозах.Он отчётливо знал, что слухи об их возможной свадьбе ходили задолго до Академии. Две древние фамилии породили столь способных детей, которые были к тому же подходящего возраста. Так что и возможный будущий союз был лишь делом времени. Сам же Кацуро признавал, что возможный брак с Канадэ был бы очень полезен в его политическом будущем, но до ужаса утомителен. Канадэ, судя по её взгляду, была примерно такого же мнения на этот вопрос.Ну а Апокалипсис закрыл этот вопрос окончательно к их обоюдному удовольствию.— Клубы подождут, — сказал Такаги. — Сначала нужно разобраться с жильём. Я снова отправил заявку на тот дом в парке. Отказ.— Всем пришел отказ, — сказал в ответ Хирото.— И это уж очень прискорбно, ведь там не просто дом, а целая резиденция. Вы видели основание? Камень, дерево, внутренний двор. Нормальный японский стиль, а не эти белые коробки.— Похож на наш главный онсен, что у подножия горы Фудзи, — сказал кто-то с дивана. — Эх, как же тут не хватает онсенов, а еще саке и профессиональных кисэн.Снова смех.Кацуро позволил им выговориться. Общежитие в парке раздражало не только Такаги. Несколько групп уже пытались получить доступ. Система отвечала сухо: «Объект недоступен». Без объяснений, торгов и всякого уважения к фамилиям вопрошающих.— Академия пока проверяет нас, — сказал Кацуро.Голоса стихли.Он говорил негромко, и именно поэтому остальные прислушались.— Это неприятно, но логично. Она не отдаёт лучшие куски тем, кто просто попросит громче остальных.— То есть нам надо прыгать через её обручи? — спросил Такаги.— Нам надо сделать так, чтобы обручи ставили там, где мы уже стоим.Канадэ не удержалась, чтобы не вставить свою шпильку.— Красиво сказал, Тайра. Почти как речь твоего отца, — Кацуро не обманулся ее вежливым тоном и строго посмотрел на неё.— Отец умел выигрывать выборы, — ответил он, сдерживая свое раздражение, но несносная девчонка не унималась.— Хороший навык, который был полезен в мире, где благодарные избиратели ещё не пытались съесть друг друга.Все замолчали, ведь тема о прошлой жизни все еще была для всех болезненной.— Мы не знаем, что сейчас происходит снаружи, — сказал Кацуро, вновь беря контроль над общим вниманием. — Но мы знаем, что осталось здесь. Академия, студенты, система и должности, которые нам предстоит распределить.— Ты так говоришь, будто всё уже решено, — заметила Канадэ.— Нет. Я говорю, что скоро появится возможность решить, — сказал он, давая понять, что знает о местных раскладах немного больше остальных.— И центральное место, разумеется, должен занять ты. — и вновь этот скептический тон.— А ты видишь более подходящую кандидатуру?Она склонила голову, будто задумалась.— То есть ты решил, что раз твоя семья смогла свалить старого Сугавару, то теперь ты тут самый главный?За столом кто-то тихо втянул воздух, явно уловив, что между этими двумя чуть ли не молнии сверкают.Кацуро не рассердился на сказанное. Во всяком случае, явно не показал этого.— Моя семья хотя бы готовила меня к управлению, — сказал он.— Управление, — повторила Канадэ. — Хорошее слово. Только не путай его с владением.Он улыбнулся.— Не морщись так, Сираиси. Никто не собирается выкидывать тебя из игры.— Щедро.— Практично.Их взгляды встретились. Несколько секунд никто не говорил. Остальные делали вид, что не замечают дуэли за столь лакомый кусок, как власть над самой большой группой во всей академии. Здесь все умели слушать молча и делать выводы.Кацуро, не отводя взгляда от Канадэ, проговорил:— Все, кто за мою кандидатуру, поднимите руку, — сказал и с удовлетворением начал наблюдать, как один за одним присутствующие начинают поднимать руки, пока не осталась одна единственная, что не проголосовала. Он вопросительно посмотрел на Канадэ, на что она ответила.— А что, если я не хочу идти под тебя? — никто даже не улыбнулся на фразу, которую в другое время все могли посчитать двусмысленной. — Как и те, кто идет за мной. И что ты собрался делать с гайдзинами?Кацуро предвидел ее вопрос и с широкой улыбкой ответил.— Я уже сказал, что у меня есть что тебе предложить, а про гайдзинов не думай, я уже обо всем договорился и бросил им кость, они не будут проблемой. — Его улыбка стала еще шире, когда последняя рука поднялась в воздух.

Глава 9

После инъекции мы всей группой направились в столовую. По пути, уже на подходе к главному холлу, я вдалеке заметил знакомую рожу. Харухико. Тот самый утырок, которого я не так давно вбивал мордой в пол, стоял у стены и о чем-то вполголоса шушукался с двумя японками. Выглядел он на удивление бодро. От вчерашней красоты на его лице почти ничего не осталось: ни распухшей щеки, ни разбитой губы, ни заплывшего глаза. Разве что в движениях еще чувствовалась некоторая осторожность, будто он боялся потревожить не до конца зажившие болячки. Видимо, после нашего знакомства его и правда почти сразу утащили в медицинскую капсулу. Очень удобно. Для них. Для меня же это было просто лишним напоминанием, что академия умеет не только калечить, но и довольно быстро чинить людей.

Мы вошли в столовую всей своей оравой и сразу заняли три длинных стола с лавками, рассчитанные человек на двадцать каждый. Я, другие командиры и наши ближники сели за средний стол, так, чтобы по обе стороны от нас были только свои.

Столовая была огромной. Высокий потолок, много света, гладкие поверхности, длинные линии окон, автоматические окна раздачи вдоль стены и запах еды, который, несмотря на стерильность этого места, все равно цеплял что-то очень человеческое и приземленное. Людей было много. И все сидели, как и следовало ожидать, разбившись по своим. Японцы заняли чуть ли не половину зала и расселись отдельными кучками, где были и свои школы, и свои авторитеты, и свои неписаные иерархии. Европейцы тянулись к европейцам, корейцы к корейцам, латиносы к латиносам. Даже тут, после конца света, богатые детишки умудрились воспроизвести привычную картину мирка, в котором каждый сидит среди тех, кого считает себе равным.

За одним из дальних столов я сразу увидел Кацуро. Уже без доспеха, в обычной школьной форме, он сидел с несколькими японцами и о чем-то негромко говорил. По посадке и по тому, как остальные держались рядом с ним, было сразу видно: это не подпевалы и не безмозглые прихлебатели. За тем столом сидели люди, которые сами что-то значили. Самостоятельные, уверенные, авторитетные в своих кругах. В какой-то момент он поднял голову, встретился со мной глазами и улыбнулся. Не широко, не по-дружески, а ровно настолько, чтобы дать понять: он меня видит, помнит и уже что-то задумал. Мне эта улыбка очень не понравилась. Я ответил такой же, только еще чуть спокойнее. Мол, вижу тебя, япончик, а ты видишь меня. И хер тебе по постной морде, так просто меня не сожрешь.

Потом я отвернулся и занялся тем, ради чего мы сюда пришли. Своим подносом. Получил я его из автоматического окна раздачи: пластиковая тарелка с несколькими отдельными секциями, большая часть из которых пустовала. В занятых лежали порция белого риса, немного ферментированных овощей, чуть-чуть прозрачного бульона без мяса и небольшая жареная рыбка. Это была стандартная бесплатная порция, полагавшаяся всем студентам. Та самая базовая пайка, на которую система, по ее мнению, никто не должен был жаловаться. Местные мажорики, понятное дело, морщились от одного вида этой еды, как будто им подали корм для простолюдинов. Но Джулия была глуха к нытью и просто предлагала доплатить кредитами за улучшенный рацион. Один кредит — один усиленный прием пищи.

И большинство платило. Конечно, платило. У них стартовые кошельки ломились от тех самых ста кредитов, которых нам не выдали. Даже если базовый ежедневный доход тут составлял всего один кредит, а на уроках приходилось выгрызать еще немного, для них это все равно не было чем-то критичным, а лишь привычной формой комфортной жизни.

Пока я ел, то и дело замечал вокруг мелкие, но очень показательные сцены. Вон тщедушный студент с ботанской рожей и ссутуленными плечами подошел к столу, где сидела шумная компания спортивного вида японцев. У него в руках был улучшенный поднос: мясо, нормальный гарнир, что-то еще. Один из этих веселых уродов просто забрал у него поднос, сунул взамен бесплатную пайку, а самого пинком и со смехом отправил к отдельному столу, за которым уже сидели такие же грустные, тихие ботаны. Те ковыряли свои бесплатные порции и старались лишний раз не поднимать глаз. Красиво. Цивилизованно. Элита нового мира, мать ее.

Нам же было плевать, что жрать. То, что выдавали бесплатно, было не просто съедобным, а вполне нормальным. После приютских рационов и выездов на соревы, где иногда приходилось забрасывать в себя такое, что нормальный человек есть бы не смог, а местная бесплатная еда вообще выглядела более чем достойно. Так что мы уплетали ее за обе щеки и молчали. Наука старших была вбита слишком глубоко: пока я ем, я глух и нем.

Когда с едой было покончено, у нас наконец-то начался нормальный разговор. Я обвел взглядом своих и тихо спросил:

— Ну что, господа будущие правители мира, кто чего успел узнать? Давайте по порядку. Начнем с самого насущного. Где спать будем, кроме как в гробах с подсветкой?

— Там же и будем, — мрачно ответил Лютый. — Все эти сказки про комфортные общаги пока можно засунуть куда подальше. Местных тоже кинули. Большая часть сидит в тех же капсульных отелях, только ноет побольше.

— Подтверждаю, — добавила Зоя. — Я специально у пары девчонок на ушко поспрашивала. Мажоры ропщут, истерят, жалуются системе, но спят в тех же ячейках. Для многих это трагедия цивилизационного масштаба. Для нас — просто бесплатно и под крышей.

— Обещанные общежития есть, — вставил Макс. — Только не для нас и не сейчас. В торговом районе стоит многоэтажка. Стекло, бетон, шесть этажей — странно для общаги, конечно, но я слышал, что они все разные и с каким-то приколом. Только, увы, и тут облом: двери закрыты. При попытке вскрытия вылетает оповещение: проникновение запрещено, условия открытия не выполнены.

— Условия открытия, — повторил Рюрик. — То есть половина академии просто запечатана до лучших времен.

— Не половина, а, походу, больше,— сказал Костя. — Магазины закрыты. Верхние этажи кое-где закрыты. Складов не видно. Пирс частично доступен, но тоже не весь. И всюду одно и то же: функционал ограничен, условия не выполнены.

Я кивнул. Картина складывалась понятная. Академия сейчас работала далеко не на полную мощность. Будто кто-то включил только минимальный режим жизнедеятельности, а всё остальное держал на замке до какого-то ведомого только системе момента.

— Долго так продолжаться не может, — сказал я. — Или местная система сама начнет открывать нам новые локации, или кто-то из нас очень скоро найдет способ ломать эти ограничения. Потому что если нас реально тут собираются держать годами, то весь закрытый функционал им придется постепенно отдавать в руки студентов. Иначе этот ковчег сам себя сожрет.

Мысленно я при этом снова вспомнил улыбку Кацуро. Многообещающую такую, нехорошую. Не исключено, что перемены грядут быстрее, чем хотелось бы, и не факт, что их инициируем мы.

— С баллами как? — спросил я, переводя разговор дальше. — У наших что по накоплениям?

Вопрос я задал спокойно, но взглядом сразу дал понять: вслух лишнего не болтать. Все и так знали, о чем речь, но раскрывать карты прямо в столовой, пусть и шепотом, было бы тупо.

— Копят, — ответил Макс. — Все, как договорились. Ускоренно. Пара дней — и должно хватить.

— Если кто-то не начнет жрать рис с ништяками три раза в день, — хмыкнул Рыжий.

— Тогда виновного пустим на ремни, — сухо отозвался Лютый.

На этом тему денег свернули. Разговор еще какое-то время шел вокруг того, кто что успел увидеть. Библиотека обещала быть интересной, но туда ушли другие. Пристань пока тоже выглядела скорее как объект для разведки, чем для немедленного использования. В корпусах ходили слухи, что на территории есть еще несколько закрытых зон, куда система пускает только по особым статусам. И все это подтверждало одну простую мысль: Академия — не школа в привычном смысле. Это огромный механизм, который запускается частями и ждет, пока студенты дорастут до нужного уровня допуска.

Я уже доедал последние овощи, когда поднял взгляд и наконец увидел за дальним столом Мари.

Она сидела с двумя японками и о чем-то вполне мило с ними разговаривала. И в этих двух я почти сразу узнал тех самых, которых видел рядом с Харухико в коридоре, когда мы шли в столовую. Сердце неприятно кольнуло. Первая мысль была чисто звериная: подойти, вытащить сестру оттуда и уже потом задавать вопросы. Вторая — чуть умнее. Я одернул себя. Мари не вещь, не раненый щенок и не трофей, который нужно срочно унести подальше. Если я начну навязываться со своим мнением сейчас, когда у нее внутри и так бардак, сделаю только хуже. Она должна сама решить, с кем ей говорить, кому верить и когда подходить ко мне. Иначе я окончательно все испорчу.

— Босс, босс, ты что, уснул? — окликнул меня Макс.

Я моргнул и оторвался от созерцания дальнего стола.

— Нет, не уснул. Повтори еще раз, что ты там говорил, Максим.

— Мы же идем в корпус студенческих клубов. Забыл, что ли?

— Да, конечно, идем, — кивнул я. — Просто задумался.

После еды мы вновь разбились на отдельные группы. Со мной пошли Макс, Рыжий, Костя, еще несколько ребят из моей команды, а также Зоя с Рюриком. Лютый повел другую группу на изучение территории. Остальные ушли в библиотеку и на пристань. Мы решили поменьше двигаться одной толпой, а делиться на несколько отдельных связок с переменным составом, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания и при этом не оставаться поодиночке.

Пока шли, Макс рассказывал, что успел узнать про корпус клубов. Здание оказалось большим, но работал в нем пока в основном первый этаж. Там находились отдельные комнаты, в каждой из которых стояли странные кресла, очень похожие на массажные. Только по виду было ясно: если сесть в такое кресло, на голову должен опуститься какой-то футуристичный шлем, что как раз находился сверху, а дальше, вероятно, начнутся интересные приключения.

— Судя по описаниям, — говорил Макс, блестя глазами, — это либо обучающий симулятор, либо что-то около того. Причем не просто монитор с джойстиком, а нормальная глубокая система взаимодействия.

— Проще говоря, — зевнул Рыжий, — очередной способ засунуть нас в какую-то умную жопу и назвать это образовательным процессом.

— Да, — честно согласился Макс. — Но жопа, возможно, будет технологичной.

Корпус клубов встретил нас почти такой же стерильной тишиной, как и многие другие работающие зоны академии. Высокие светлые холлы, минимум декора, гладкие стены, подсвеченные панели и ощущение, будто попал не в место для студенческого досуга, а в дорогой исследовательский центр. Первый этаж был открыт. Лестницы и лифты наверх — заблокированы. Те же самые сообщения о невыполненных условиях доступа, что и в торговом районе.

Комнаты с креслами действительно оказались именно такими, как описывал Макс. Ряд отдельных кабинетов, в каждом — по несколько глубоких кресел с мягкими подголовниками, широкими подлокотниками и дугами, нависающими сверху. На концах этих дуг покоились шлемы, выглядевшие как смесь медицинского прибора и шлема пилота из фантастики. Всё это хозяйство было встроено в пол и стены так аккуратно, будто его не монтировали техники, а вырастили прямо тут.

Мы расселись по местам. Я опустился в кресло, и оно почти сразу подстроилось под спину, бедра, шею. Неприлично удобно. Будто тебя готовят не к тренировке, а к мягкому высокотехнологичному похищению. Над головой тихо зажужжало, шлем опустился вниз, закрыл обзор, и мир померк.

Сначала была темнота. Потом в этой темноте начали всплывать отдельные окна с текстом.

Добро пожаловать в псевдо-виртуальное пространство для эмуляции учебного процесса.

Я мысленно хмыкнул.

— Эмуляции? — спросил я у Джулии. — Очень уж похоже на настоящую игру с полным погружением.

Я действительно когда-то слышал слухи, что в мире появляются какие-то проекты полного погружения. Но о них всегда было чудовищно мало информации, а все обсуждения быстро глохли, будто кто-то сверху не очень хотел, чтобы простые люди вообще понимали, насколько далеко зашла технология.

Человеческого уровня технологий недостаточно для создания полноценных виртуальных миров.

— Эм... а есть не человеческие?

Я не успел договорить. Она перебила меня с той самой вежливой беспощадностью, которой умела обламывать на самых интересных вопросах.

Студент, выберите дисциплины, которые вас интересуют.

Передо мной начал прокручиваться список. Казалось, он был... бесконечным. Дисциплины, ремесла, теории, практики, боевые и гражданские направления, какие-то науки, которых я раньше даже по названию не слышал. Всё это летело слишком быстро.

— Помедленнее. Я не успеваю читать. И вообще, почему тут так много всего?

В данном списке собрано все, что может понадобиться студентам для будущего воссоздания новой цивилизации.

— Нда. Размах у тех, кто строил это место, был вполне себе имперский. Сократить и выкинуть всякую муть можно?

Студент, вы предпочитаете сократить список до дисциплин, интересных именно вам? Да/нет.

От такой постановки вопроса я даже притих на секунду.

— Что значит интересных именно мне?

Да/нет.

Вопрос она проигнорировала полностью.

— Да.

Список дрогнул, поплыл и резко перестроился. Новый вариант заставил меня напрячься сразу. Стрелковая подготовка. Боевая медицина. Экспресс-допрос. Ритуалистика. Вождение бронетехники. Оператор дронов. И еще целая россыпь направлений, которые были до странного узнаваемыми. Это были не абстрактные дисциплины. Это были вещи, которые именно я изучал все эти годы. То, что в нас вбивали наставники. И сильнее всего меня напрягло одно слово.

Ритуалистика.

Я уставился на него, а потом медленно спросил:

— Откуда ты взяла этот список?

Данный список показался мне актуальным по результатам сканирования... ошибка... ошибка... информация недоступна.

Вот и снова этот сбой. Опять она как будто пыталась сказать как можно больше, но упиралась в какой-то жесткий блок.

— Ладно, — буркнул я. — Что будет, если я что-то выберу?

Начнется ваша подготовка по данной дисциплине. У каждой дисциплины есть ранги. От двух до семи.

— Что за ранги?

Первые два являются теоретическими. Первый ранг означает прохождение вводного курса. Второй — уровень начинающего пользователя. Для получения третьего и дальнейших рангов требуется подтвержденная практика.

— То есть мне нужно заново проходить всю подготовку по тому, что я и так уже изучал до академии?

Нет. При первом входе в дисциплину вам будет предложено пройти тестирование. При успешном прохождении теоретические ранги будут зачтены автоматически.

— Понял. Тогда давай по-простому. Выбираю стрелковую подготовку.

Принято.

Темнота лопнула, и я оказался в новом пространстве. Полигон. Самый обычный, если не считать стерильной четкости всего вокруг. На мне было полное снаряжение. В руках — АК-105. Вес знакомый, удобный. Я сразу отметил, что ощущение реальности тут странное: предметы, звук, картинка — всё очень правдоподобно, но где-то в глубине восприятия сидело тихое понимание, что мир вокруг ненастоящий. Как сон, который отлично собран, но все равно остается сном.

Я выбрал режим тестирования.

Первый ранг оказался смехотворно простым. Разборка, сборка, короткий теоретический блок, тир, базовые упражнения по вскидыванию, дыханию, работе спуском. Всё это я прошел без малейшего напряжения. Руки двигались сами, как будто не я выполнял задание, а вспоминал давно заученную до мозолей гитарную партию.

Второй ранг был чуть интереснее. Зачистка здания от виртуальных болванчиков. Ничего сверхъестественного: коридоры, углы, дверные проемы, мишени, вылезающие из самых очевидных мест. Я прошел это идеально и почти сразу почувствовал скуку. Всё вокруг было слишком гладким. Без боли. Без усталости. Без той липкой неизвестности, которая делает бой настоящим. И в то же время внутри меня все равно шевельнулось знакомое чувство хищника, который вышел на охоту. Даже если добыча картонная, зверь все равно помнит, как двигаться.

Когда второй тест закончился, перед глазами вспыхнуло сообщение:

Студент, вами получен второй ранг дисциплины «Стрелковая подготовка».

Вам доступно приобретение и открытое ношение нелетального вооружения на территории академии.

Я даже удивился. Если здесь так работает система, то перспективы открывались неплохие.

Потом появилось следующее уведомление:

Студент, желаете перейти к испытанию на третий ранг?

— Ты же говорила, что для третьего ранга нужна практика.

Студент, в вашем деле обнаружено, что вы состоите в реестре Международной Ассоциации Наемников.

Я уже раскрыл рот, чтобы возразить, но оборвал себя на полуслове. Формально она была права. Я, как и все наши, числился в реестре ассоциации. Другое дело, что это была полуспортивная, полубюрократическая фикция ради соревнований и участия в их лиге матчей. Но систему, видимо, такие тонкости не волновали.

— Да, согласен.

Мир снова исчез и собрался уже в новом виде.

Разрушенный завод. Тьма, ржавчина, узкие переходы, лестницы, битый бетон, провалы полов и гулкое эхо. А еще — бандиты-людоеды. Джулия не экономила на образах. Они были быстрые, злые, грязные и вооруженные так, будто собирали арсенал с миру по нитке. И пусть я понимал, что все это иллюзия, тело сразу вошло в нужный ритм.

Вот здесь началось веселье. Я двигался по темным переходам, срезал углы, работал от укрытий, ловил силуэты на периферии, разбирал их по одному, по двое, по трое. Они орали, стреляли, пытались обойти, загнать, зажать. А я вдруг снова почувствовал себя тем, кем мне быть удавалось лучше всего: хищником на охоте, который идет за добычей спокойно и методично, не торопясь, потому что знает — отсюда не уйдет никто. Пусть боли тут не было, а смерть противников была ненастоящей, все равно внутри происходящее легло на плодородную почву.

Когда все закончилось, уведомление вспыхнуло сразу:

Поздравляем с получением третьего ранга.

Вам разрешено приобретение и открытое ношение летального оружия на территории академии.

Внимание. Применение летального оружия карается санкциями.

Я хмыкнул. Вот и прекрасно. Разрешено носить, но нельзя использовать. Академия, как всегда, умела сочетать щедрость с издевкой.

Я был доволен. Пусть всё это было понарошку, зверь внутри получил хоть какую-то косточку и на время перестал скрестись когтями по ребрам.

— А могу ли я пройти испытание на четвертый ранг? — спросил я уже скорее из любопытства, не особо рассчитывая на ответ.

Для экспресс-перехода на четвертый ранг вам необходимо пройти через реальный боевой опыт с ненулевым риском для жизни. Для подтверждения требуется повторное сканирование вашего разума.

— Стой, подожди...

Договорить я не успел. Голову полоснуло болью, будто мне в лоб вогнали раскаленный крюк. Перед глазами пошел калейдоскоп образов. На этот раз это была не симуляция. Это были отголоски тех событий, что были совсем недавно. Я и еще десяток теней в полной боевой прорывались через коридоры. Убивали всех на пути. Друзей у нас тут нет. Летела граната. Где-то позади работал Балор, позаботившийся о том, чтобы в помещениях у нас за спиной никого не осталось. Снова вспышка. Снова рывок. Крики. Бег. Короткие очереди. Чужие тела. Запах пыли, крови и разогретого металла. Всё настоящее, живое и слишком реальное.

Потом Джулия заговорила снова.

Студент, подтверждение боевого опыта получено.

Желаете пройти испытание на четвертый ранг?

Помните: в случае отказа следующее испытание будет доступно только после прохождения полного курса подготовки.

Я хотел сказать «нет». Правда хотел. Чисто из осторожности. Но внутри уже шевельнулось нечто иное. То самое темное и родное, то самое, которое всегда просыпалось, стоит поманить его человеческой кровью. И пусть сегодня это лишь иллюзия, ему плевать.

— Да, — выдавил я.

Мир вокруг начал собираться в новую симуляцию. Пространство формировалось в черно-красных тонах, будто кто-то поверх нормальной программы наложил еще один слой крови и грязи. И самое страшное было в том, что все эти спецэффекты шли уже не от системы.

Это лезло из меня.

Из самого темного, что во мне было.

И оно хотело убивать.

Интерлюдия.

Юто Мори сидел в кресле у стены и старался не поднимать головы.

Он давно научился бояться тихо. Не вздрагивать всем телом при резких звуках, не дёргать плечом и не делать обиженного выражения лица, ведь прекрасно понимал, что тем самым он буквально приглашал всех, кто хочет поиздеваться над ботаником-простолюдином.

Корпус клубов в первые дни после пробуждения стал для таких, как Юто, местом передышки. Не убежищем, нет. Убежищ в Академии не было. Но здесь хотя бы не приходилось всё время стоять спиной к стене и ждать, что кто-то заберёт у тебя еду, место в очереди или остатки достоинства.

Тут был открыт только первый этаж.

Никаких мастерских, клубных комнат, лабораторий, музыкальных студий и всего того, чем Академия хвасталась в рекламных материалах. Пока только большой зал, ряды симуляционных кресел, несколько зон ожидания, системные указатели и мягкий полумрак, в котором уставшие студенты выглядели ещё более бледными. Кресла стояли в аккуратных линиях, похожие не то на дорогие игровые капсулы, не то на медицинское оборудование, которое попытались сделать менее пугающим.

Это была не настоящая виртуальность из аниме. Тело всё ещё оставалось в кресле. Руки лежали на подлокотниках. Спина чувствовала мягкую обивку. Но зрение, слух, иногда запах и тактильная отдача создавали вокруг тебя такую иллюзию присутствия, что мозг через несколько минут переставал спорить и начинал играть по навязанным правилам. Для проверки навыков этого хватало.

Для многих здесь этого хватало даже для счастья.

Юто не хотел признавать, что тоже чувствует восторг.

Мир снаружи умер или умирал. Мать и сестры неизвестно где. В жилом блоке его уже дважды останавливали старшие студенты. В столовой он раз за разом брал улучшенный обед и покорно нёс его, чтобы получить взамен бесплатный рис и пинок, что сопровождался весёлым смехом богатеньких сынков, что не хотели тратиться на обеды, поэтому медленно опустошали кошельки таких, как он.

И всё равно Юто смотрел на кресла симуляторов и восторгался этим чудом техники.

До того как попасть в Академию, он зачитывался о таких системах ночами напролёт. На старом телефоне с треснувшим экраном, под одеялом, чтобы не мешать бабушке спать. Смотрел промо-ролики, обзоры экспертов и бесконечные споры на форумах.

Теперь он сидел рядом с воплощением своей мечты.

Но нет, никто не позволит ему использовать её для игр, она нужна ему в первую очередь, чтобы не идти спать в зону, где в капсулах должны были ночевать все студенты. И где он и подобные ему постоянно подвергались травле от окончательно распоясавшихся мажоров.

Эту схему нашли не сразу.

Первым, кажется, додумался какой-то корейский олимпиадник по химии. Или японская девочка из математического кружка. Никто уже точно не помнил. В их кругах такие открытия быстро теряли своего автора и становились общим достоянием.

Механика былапростая.

При первом посещении новой дисциплины система предлагала пройти первичное тестирование. Не обучение, а именно проверку. Академия не хотела заставлять студента заново учить то, что он уже и так знает. Если у тебя был опыт, знания, разряд, участие в олимпиадах, практика, подтверждённые результаты или просто достаточно крепкая подготовка, Джулия ставила ранг и открывала соответствующий уровень обучения.

После этого всё становилось скучнее и строже. Обычные занятия в симуляторе — только после уроков. Ночью заниматься нельзя. Система мягко, но настойчиво отправляла отдыхать. Нормальный учебный процесс, режим, здоровье, восстановление, всё как положено.

Но тест — другое дело.

Если начать первичную проверку вечером, она могла затянуться. Иногда на час. Иногда на два. Сложные дисциплины дробились на блоки, система давала паузы, уточняла ответы, перестраивала задания. А когда студент уже еле держался, чтобы не вырубиться, Джулия не выгоняла его силой. Фиксировала переутомление, рекомендовала отдых и разрешала остаться в кресле или зоне ожидания до утреннего учебного цикла. Лазейка была жалкой и прекрасной одновременно.

Таких, как он, в Академии стало видно сразу.

Бедные стипендиаты. Олимпиадники и тихони-отличники. Дети семей, у которых никогда не было большой власти, связей и врожденной привычки разговаривать со всеми через губу. До катастрофы было ещё куда ни шло, ведь умные дети были полезны для статистики своих школ. Но полезность не равнялась уважению.

После пробуждения в новом мире это стало особенно ясно. Мажоры быстро разобрались в новой обстановке. Перевести кредиты другому студенту напрямую было нельзя. Академия, похоже, не хотела превращать внутреннюю систему в открытый рынок школьного рэкета. Наивная забота. Или не наивная, а просто плохо приспособленная к человеческой изобретательности.

Если нельзя перевести кредиты, можно заставить купить то, что тебе нужно. Формально никто никого не грабил. Студент сам купил обед и так же сам отдал его своему товарищу, в ответ получив бесплатную порцию, что гарантировала всем студентам система.

Если не смотреть на пальцы, сжимающие плечо. На улыбки. На то, что отказать можно было только один раз, а потом жрать последствия полной ложкой.

Вчера Юто отдал так свой обед Такаги Юдаю. Сегодня днём одному, из его прихлебателей. Он даже не знал его имени. Тот просто щёлкнул пальцами и сказал:

— Эй, очкарик. Ты сегодня берёшь мне нормальную еду.

Юто не носил очков после того, как ему, как и всем студентам, заменили глаза на искусственные, избавив его от недуга зрения. Но поправлять он не стал.

Бесплатный рацион, который ему сунули взамен, он съел почти весь. Потому что хотел есть так сильно, что попранная в очередной раз гордость отступила на второй план.

Мать говорила: если ты бедный, тебе придётся учиться больше богатых.

Юто раньше злился на эту фразу. Теперь же он держался за неё, как за маяк во тьме.

Мать всегда повторяла это не как мотивирующий лозунг или красивую историю про трудолюбие, что рассказывают все родители своим детям. Скорее как инструкцию по выживанию. Если у тебя нет связей, то выход у тебя один — работать за троих. Если нет денег, не трать силы на пустую обиду. Если хочешь вылезти из дерьма, никто не должен видеть, как сильно ты страдаешь внутри.

Она сама так жила и этому же учила своих детей.

После развода, долгов, изматывающей работы в двух местах, регулярных ночных смен и вечной усталости в её жизни всё-таки наступила светлая полоса, и она вышла замуж за американского военного и уехала на Гавайи с младшими девочками. Юто остался в Японии. Так было правильно. Здесь школа, олимпиады, подготовка, шанс попасть в хороший университет. Мать плакала в аэропорту, но всё равно повторяла, что это временно. Что он должен учиться. Что потом они обязательно соберутся вместе, и девочки будут хвастаться, что их старший брат учился в самой невероятной школе мира.

Теперь он не знал, живы ли они.

Гавайи.

Он прокручивал это слово в голове каждый раз, когда начинал задыхаться от тревоги.

Острова. Американская база. Новый муж матери, сержант с тяжёлыми накачанными руками и вечно виноватой улыбкой. Может быть, у них был шанс и там смогли навести порядок.

Может быть.

От этих надежд не становилось спокойней на душе, но зато это помогало не развалиться прямо здесь и сейчас.

Перед Юто вспыхнуло уведомление.

Очередь на первичное тестирование: доступно одно место.

Он моргнул, выпрямился и быстро открыл список дисциплин.

Сегодня голова работала плохо. После уроков, нервов и постоянного ожидания чужой руки на плече трудно было решать задачи по физике, а второго шанса у него не будет. Математику он уже подтвердил. Программирование тоже. Английский — второй, хотя мог бы, наверное, поднять выше, если бы не мысли о матери. Логика, статистика, базовая робототехника, академическое письмо — всё это уже отмечено в списке как подтверждённое.

Шахматы выделялись на общем фоне.

Четвёртый ранг.

Единственная четвёрка, что у него была.

Юто до сих пор испытывал странное чувство, когда видел эту строку. Не гордость даже. Скорее недоумение. В старом мире его шахматный разряд был почти бесполезной деталью биографии. Да, официальные турниры. Да, протоколы. Да, школьные соревнования, городские таблицы, несколько сильных партий, тренер, который говорил, что при нормальной поддержке из него мог бы выйти игрок куда серьёзнее. Но какая к дьяволу поддержка? Шахматами не прокормишь семью и не оплатишь сестрёнкам новую школьную обувь.

Он бросил почти сразу, как стало понятно, что нужно выбирать между красивой мечтой и тем, что может помочь с поступлением.

А Джулия взяла и признала.

Юто в данный момент считал особенно смешным, что самый высокий его ранг был в игре, где сильный не мог толкнуть слабого плечом. Где фигуры били по правилам, а король без пешек умирал, как и в жизни.

Сегодня он не хотел играть в шахматы.

Палец скользнул ниже.

Кулинария.

У его семьи когда-то было небольшое кафе, что помогало им хоть как-то сводить концы с концами. Там он и работал официально после школы. Мать и бабушка научили его готовить, и он даже умудрился побеждать на кулинарных конкурсах. Он тогда надеялся, что это привлечёт в их заведение больше посетителей, но эта надежда, как и все прочие, обратилась пеплом.

Горло сжалось так, что он несколько секунд не мог вдохнуть нормально. Потом, собравшись с силами, он всё же нажал на виртуальную кнопку.

Кулинария. Первичное тестирование.

Система отозвалась ровно, почти ласково.

Вы ранее не проходили подтверждение по данной дисциплине. Доступно первичное тестирование.

Оно начнётся через...

5...

4...

3...

2...

1...

Глава 10

Прошла неделя.

Всего семь дней, а казалось, будто между тем утром, когда мы вылезли из капсул, и нынешним моментом пролегла целая жизнь. Академия за это время не стала понятнее, добрее или безопаснее. Просто мы успели в ней обжиться ровно настолько, чтобы перестать вздрагивать от каждого нового системного сообщения и начать воспринимать местные правила не как абсурдный бред, а как среду, в которой теперь придется не только выживать, но и жить.

Мы, как и прежде, сидели в столовой всей своей оравой и с хорошим аппетитом жрали бесплатные пайки. Вокруг нас всё так же гудели студенты, гремели подносы и шуршали местные тихие интриги. Похоже, даже конец света не способен оставить элиту без любимых развлечений.

Я ел молча, как и положено, пока не закончил с рыбой и рисом, а потом поднял взгляд на остальных командиров.

— Все прошли подтверждение рангов? — спросил я тихо, по-русски.

— Мои все, — так же негромко отозвался Лютый.

— Тоже, — сказал Рюрик.

— Мои сдали... — Зоя на миг замялась. — Правда, некоторые только на второй.

Она раздраженно поморщилась, будто этот результат был личным плевком ей в лицо. Никто не стал зубоскалить. Ни я, ни Лютый, ни Рюрик. Все и без того знали, что бойцы Зои — это нифига не штурмовики. Члены команды «Валькирия» были представителями рода войск, что стал ужасом войн последних десятилетий. Они были дроноводами, причем такого класса, что даже наши наставники, наблюдавшие за их выкрутасами, иногда высказывали что-то очень матерное, но при этом уважительное.

Никто до конца не понимал, каким образом девчонки умудрялись держать в воздухе по пять, шесть, а то и восемь машин на одного оператора, не теряя при этом в эффективности. В полевых играх от их роя вообще не было спасения. А на городских полигонах они ухитрялись засаживать своих стрекоз в открытую форточку с такой точностью, что нормальный человек даже не стал бы пытаться. А когда у них в арсенале появились робопсы, мы окончательно взвыли.

Я до сих пор прекрасно помнил те соревнования от Ассоциации, где организаторы решили, что дроны дают Валькириям слишком жирное преимущество, и запретили их к чертовой матери. Мы тогда ржали и были свято уверены, что теперь-то уж раскатаем девчонок в блин. Как же. Очень быстро выяснилось, что, если у Валькирий забрать дронов, они достают дроидов. Юрких робопсов, у которых на спинах были крепления под стрелковку, камеры и хрен пойми что еще. Когда на твой пятнадцатирыльный отряд выходит почти сотня роботизированных юнитов, всем становится грустно. Вывезли мы тогда только по очкам. И то потому, что мне в очередной раз сорвало крышу, и я ушел в поток.

Я тогда реально пошел в рукопашку на их свору. Валькирии наверняка сперва ржали над моим суицидальным порывом, но, когда я начал в буквальном смысле уворачиваться от их выстрелов и ломать боевых собак в ближнем бою, им стало не до смеха. А потом за мной в поток ушла моя команда, и вот тогда девчонкам стало совсем тоскливо. Мигеры, что тренировали Валькирий, потом исходили на говно и требовали для нас допинг-контроль. Врачи, разумеется, ничего в нашей крови не нашли. Зато по шапке я тогда получил знатно. И не от кого-нибудь, а от Старика, который после передачи мне титула патриарха сильно сдал, но, несмотря на это, его характер не стал мягче.

— Не нервничай так, — сказал я Зое, возвращаясь в настоящее. — Для нашего плана и второго ранга хватает.

Она коротко выдохнула и кивнула, но недовольство с лица у нее до конца не ушло.

— Вы заметили, что япошки что-то затихарились? — проговорил Лютый, ковыряя вилкой овощи. — Я думал, что после того стояния на трусилях...

Он осекся под моим взглядом и тут же поправился:

— После того коридорного цирка они начнут пакостить. Провоцировать. Натравливать на нас остальных. Но ничего. И это меня напрягает куда больше.

— Ты прав, — поддержала Зоя. — Я тоже заметила. Когда они начали делиться на группки по интересам, я подумала, что у них раскол пошел. А потом — бац, и снова тишина. Слишком уж это похоже на подготовку к чему-то.

— Что-то грядет, — серьезно проговорил Рюрик. — И вряд ли для нас это сулит что-то хорошее.

Будто подслушав нашу беседу, Джулия немедленно решила внести ясность. Над головами у всех студентов в столовой вспыхнули полупрозрачные строки, и гул зала начал стихать.

Поздравляем вас, студенты, с завершением первой учебной недели в Академии.

Теперь, когда вы окончательно освоились, вам пора полноценно включиться в образовательный процесс.

И вот уже от первого сообщения мне стало нифига не весело. Особенно когда я заметил через зал широкую, слишком уж довольную улыбку Кацуро Тайра. Тот сидел за своим столом в окружении таких же аккуратных, породистых и до омерзения уверенных в себе таких же, как и он, японцев, и смотрел он в это время прямо на меня.

А сообщения продолжали сыпаться:

В Академии учреждаются элементы студенческого самоуправления:

Студенческий совет.

Дисциплинарный комитет.

Комитет клубной деятельности.

Для начала будет выбран президент Студенческого совета.

Выборы будут проведены немедленно путем скрытого голосования.

Для участия в качестве кандидата вам необходимо публично заявить об этом.

И стоило мне дочитать последнюю строку, как над застывшей столовой прозвучал голос моей сестры.

— Я, Мари Сугавара, объявляю себя кандидатом.

На секунду повисла тишина. А потом от нескольких групп японцев сразу пошел смех. Сначала короткий, недоверчивый, потом уже открытый, громкий и какой-то слишком уж облегченный, будто публика дождалась любимого номера.

Мари стояла у своего стола. Прямая спина, подбородок чуть поднят, в глазах — решимость человека, который слишком долго собирался с силами для одного-единственного шага. И теперь эта решимость очень быстро сменялась недоумением. Она явно ожидала не такого.

Громче всех смеялся тот самый утырок, следы избиения с лица которого академия успела слизать почти подчистую. Харухико Тайра сидел между двумя японками — как раз теми самыми, что несколько минут назад нашептывали что-то Мари на ухо и, видимо, аккуратно подталкивали ее к этому красивому репутационному самоубийству.

— Дура решила стать президентом в академии, что готовит будущих правителей мира, — проговорил он надменно и громко, чтобы слышали все. — Твой удел — стать шлюхой. Подстилкой под кем-то из элиты.

В столовой зашумели. Со всех сторон посыпались японские фразы, и система послушно стала переводить их над головами говорящих. Осуждение. Презрение. Сладкая коллективная травля, которую в приличных школах обычно умеют маскировать под озабоченность чужой репутацией.

— Она забыла свое место.

— После всего, что случилось, ей должно быть стыдно высовываться.

— Семья уже опозорена, а она еще хочет позорить нас всех дальше.

Я почувствовал, как у меня внутри поднимается горячая, очень знакомая ярость. Эта гнида не просто продолжала глумиться над Мари. Он подставил ее. Подстроил все это так, чтобы она сама вышла на сцену и дала ему повод унизить ее перед всеми японцами разом.

Мари стояла, белая, как мел, и пыталась что-то сказать в ответ, но ее уже никто не слушал. В столовой начали звучать другие, более правильные объявления. Один за другим вставали кандидаты. Говорили коротко, уверенно, обозначали свой опыт, влияние, поддержку школ и клубов. Среди претендентов оказались Кацуро и Макото Сайго, та самая девушка, что старательно косила под парня, именно она выступила в том коридоре свидетелем на нашей стороне. Что удивительно, на лакомую должность претендовали исключительно японцы. Студенты других наций смотрели на всё это как на какое-то шоу и почти не вмешивались.

Под насмешками, под плотным давлением взглядов и голосов Мари не выдержала. Я видел, как её губы задрожали. Она попыталась вернуть себе гордую осанку, всеми силами стараясь показать, будто бы ей были безразличны чужие насмешки, но безуспешно. Затем она внезапно развернулась, закрыла лицо рукой и выбежала из столовой.

Я дернулся в попытке броситься за нею следом, но меня удержали сразу с двух сторон. Рыжий вцепился в рукав, а Костя, сидевший за моей спиной, прижал меня к лавке так, будто у него вместо рук были стальные тиски.

— Сиди на месте, патриарх, — на ухо мне шепотом проговорил Костя.

Он сказал очень тихо, но этого хватило. Остальные командиры и их ближники услышали, как он меня назвал. В их взглядах я увидел недоумение, но все присутствующие были ребятами взрослыми и прекрасно осознавали, что сейчас не до расспросов, а некоторые и вовсе по моему лицу поняли, в каком я на данный момент состоянии и что может совсем скоро произойти, стоит только мне сорваться с нарезки.

Я хотел убивать. Не фигурально. Не театрально. Встать и устроить бойню прямо здесь и сейчас. И я знал, что, если отдам команду, то буду не один. Весь Ковен сорвется в поток по одному моему слову. Именно это и останавливало. Потому что в таком состоянии я уже не контролировал бы не только себя, но и их.

Старший Тайра, до этого смотревший на младшего с явным раздражением, перевел взгляд на меня. И вот в его глазах я впервые увидел страх. Настоящий. Не за себя даже. Он понял, как близко столовая только что подошла к тому, чтобы превратиться в бойню.

Сбор кандидатов закончился. Джулия объявила начало голосования. Над столовой вспыхнуло общее виртуальное табло, видимое всем. Список имен. Счетчики голосов.

Мари почти сразу оказалась в нижней строке рейтинга. Из-за того, что в голосовании принимали участие все студенты академии, из которых японцев было только половина, ей тоже перепадало голосов, но её результат выглядел жалко по сравнению с остальными.

Я попытался активировать интерфейс выбора, но безрезультатно. Все мои усилия присоединиться к голосованию остались без ответа со стороны интерфейса, а Джулия лишь коротко и сдержанно прокомментировала ситуацию.

Голосование для вашего профиля временно недоступно.

Ошибка доступа.

Свяжитесь с администрацией позднее.

Еще одно напоминание, что нас сюда зачислили какими-то мутными верхушечными схемами. Не как нормальных студентов, а как непойми что и непойми как, и я уверен, что сюрпризы из-за нашего статуса еще дадут о себе знать.

Таблица за время моих попыток победить местную бюрократию уже оформилась окончательно. У Мари было восемьдесят девять голосов. Последнее место. Но это был еще не конец шоу, к которому некоторые успели подготовиться заранее.

— Я снимаю свою кандидатуру и передаю голоса наиболее достойному, и это Кацуро Тайра, — вдруг проговорил студент, что занимал второе место в рейтинге, и он был не единственный. Один за другим все кандидаты начали по очереди сниматься с гонки и передавать свои голоса.

Так происходило, пока очередь не дошла до Макото.

Она встала, поправляя свою мужскую форму, словно стараясь оттянуть этот момент или же, наоборот, готовясь принять решение, которое очень сильно поменяет ее жизнь.

— Я устраняюсь, — сказала она.

Все присутствующие в столовой студенты замерли, ожидая одного и того же.

— И передаю свои голоса в пользу достойного кандидата. Вернее — достойной. Мари Сугавары.

Столовая замерла.

— Той, что была кумиром для многих, — продолжила Макото. — И от кого отвернулись те, кто клялся в вечной дружбе, показав, кто на самом деле оказался подстилкой и падалью.

Вот теперь гомон уже не просто поднялся, он буквально вскипел, словно море в шторм. Кто-то возмущенно загалдел, вскакивая с места, поливая Макото критикой и проклятьями, другие же, наоборот, втянули голову в плечи, будто боясь, что и их заденет эта буря. Макото же села на место с таким видом, будто просто отметила очевидный факт.

И тут я заметил любопытную вещь. От ее стола начали отсаживаться студенты, будто опасались, что рядом с ней теперь даже сидеть становилось опасно. Но часть, наоборот, подсаживалась ближе на освободившиеся места, выказывая тем самым свою поддержку. Их было малое количество, совершенно несопоставимое со всеми остальными, но они были.

В итоге на момент конца этого фарса, что задумывался как выборы, на табло остались только двое: Кацуро Тайра и Мари Сугавара.

Кацуро — 1807.

Мари — 193.

Своим безумным поступком Макото явно подмочила Кацуро картинку идеального единодушия.

Я понял, что снова могу себя контролировать. Кивнул Косте и Рыжему, давая понять, что не сорвусь.

— Нет времени ждать, — тихо сказал я. — Объявляю план «Набат».

Все командиры коротко кивнули. Они знали, что делать. Мы поднимались по очереди, но быстро и без суеты. Наши люди тоже встали со своих мест, и некоторые японцы от этого заметно вздрогнули. Нет, мы не собирались драться. Пока. Но должны были показать, что мы — не публика для их спектакля и не фон для их внутренних игрищ.

Под десятками взглядов мы вышли из столовой и растворились в коридоре.

Хватит уже ждать. Пора действовать.

Мари Сугавара

Какая же я дура.

Я стояла посреди кабинета изобразительного искусства и плакала. Глупо, зло, по-детски. Слезы текли сами, и от этого я ненавидела себя еще сильнее. За то, что поверила. За то, что позволила старым подругам снова приблизиться. За то, что решила, будто еще могу вернуть положенное мне место.

Всю эту неделю я ходила, разговаривала, улыбалась, напоминала о старых долгах, об услугах, о помощи, которую когда-то оказывали моя семья и мой приемный отец. Я цеплялась за остатки старых связей и старалась вернуть себе положение в обществе, в котором когда-то действительно что-то значила. Мне казалось, что если я сумею снова стать заметной, важной, влиятельной, то смогу защитить брата.

А потом всё рухнуло в один момент.

Они знали, что делают. Эти улыбчивые стервы знали. Шептали мне на ухо, что еще не все потеряно. Что многие по-прежнему помнят добро семьи Сугавары. Что если я только покажу решимость, то меня поддержат. И я, как последняя идиотка, поверила.

Дверь кабинета раскрылась.

— И чего ты убежала?

Я резко вскинула голову и уже открыла рот, чтобы отбрить того, кто посмел зайти ко мне сейчас, но застыла на месте.

Передо мной стоял брат.

Только не в школьной форме.

Он был в своей парадной форме. Темной, строгой, с безупречно начищенными пуговицами, нашивками и шевронами, она дополнялась черным беретом. На груди блестели знаки отличия, которых я раньше не видела. Он казался старше. Не выше и не мощнее, а словно гораздо мужественнее. За эти несколько десятков минут он окончательно перестал притворяться простым школьником, вернув себе то самое естество, которое ему действительно больше подходило.

— Что на тебе надето? — только и смогла спросить я.

Он улыбнулся уголком рта.

— Так надо, Пуговка.

Я вздрогнула, услышав детское прозвище, которым меня никто не называл, казалось бы, уже целую вечность.

— Не называй меня так...

— А как мне тебя называть, сестра? Госпожа наследница древнего рода? — Он прошел в класс, прикрыл за собой дверь и посмотрел на меня тем самым тяжелым, внимательным взглядом, который был у него еще в детстве, когда он видел меня насквозь. — Я пришел спросить: ты так и собираешься ныть или уже пойдешь и сделаешь что-нибудь?

Я опешила.

— Да как ты смеешь? — вырвалось у меня. — Я сделала все, что могла, чтобы вернуть себе достойное положение в обществе...

— А оно тебя не приняло, — перебил брат. — И ты сразу сдалась.

— Ты ничего не понимаешь! — почти крикнула я. — Я должна была это сделать! Ради тебя!

— Зачем?

— Чтобы защитить тебя.

Он склонил голову набок, будто услышал нечто странное и даже забавное.

— А тебя кто защитит, пуговка?

Я сжала кулаки.

— Не надо со мной так говорить. Я — признанная дочь древней семьи. На мне лежит ответственность. Ты мой брат, да, но со своим статусом я... старшая.

Я ожидала, что обижу его этими словами. Что сейчас на лице брата промелькнет злость или обида. Но он лишь еще мягче улыбнулся, глядя на меня, словно я вновь та самая маленькая девочка.

— Глупышка. Ты хотела вернуться в общество, чтобы меня защитить. А общество тебя отвергло. И теперь ты решила, что всё потеряно?

— Всё и так потеряно! — выкрикнула я. — Я не справилась. Не справилась с ролью наследницы семьи Сугавара!

От резкого движения из-под распахнутого воротника выскочил медальон с гербом семьи. Брат перевел на него взгляд и на секунду замолчал.

— Потеряла лицо? — тихо переспросил он. — Тогда подними его заново. Как знамя.

— Какое еще знамя? О чем ты вообще говоришь?

Он не ответил сразу. Вместо этого внимательным взглядом оглядел кабинет. Это была художественная мастерская. У дальней стены висел большой красный кусок плотной материи — фон для каких-то позерских академических этюдов.

Брат подошел к нему, схватил ткань и одним резким движением рванул вниз. Судя по его расфокусированному взгляду перед ним вспыхнуло системное предупреждение, которое он просто смахнул.

— Штраф за порчу имущества, — хмыкнул он. — Запишем на мой счет.

Он бросил ткань на стол, взял медальон из моих дрожащих пальцев, посмотрел на герб, потом нашел среди банок и палитр белую краску. Я молча наблюдала, как он быстро, почти не задумываясь, выводит на красной материи знакомый символ. Кистью он работал неожиданно уверенно. Белая краска стекала по ткани чуть неровно, но от этого герб выглядел словно живой.

— Вот тебе знамя, — сказал он, отступая на шаг. — Теперь подними его высоко. И пусть этот мир вздрогнет.

Я смотрела на этот грубый, самодельный флаг и не понимала, что он вообще творит.

— Брат, я не понимаю, о чем ты.

— Сейчас ты всё поймешь, сестра. Пошли со мной.

— Куда?

— Туда, где ты перестанешь скулить. Уважение не выпрашивают, пуговка. Его забирают. Иногда — зубами.

Он подал мне руку. Я несколько секунд смотрела на нее, а потом все-таки вложила свои пальцы в его ладонь.

Мы вышли из кабинета. Коридоры на нашем пути были пусты. Студенты еще торчали в столовой, обсуждая исход выборов, о завершении которых меня оповестила система. Мы шли быстро и молча. Я только сейчас вдруг вспомнила, что вся наша прежняя одежда была сдана в багаж еще до посадки на паром. А теперь я вижу, как брат, что тянет меня вперед, мало того что каким-то образом получил свои вещи, так еще и зачем-то нацепил на себя свою парадную форму.

Когда мы вышли сквозь главный вход академического корпуса, я остановилась, застывая от шока. Брат привел меня на ту самую площадь, где уже такую далекую неделю назад директор зачитывал приветственную речь, но и сейчас площадь была не пуста. Там в ровные коробочки стояли они. Те самые русские ребята, что приехали на съемки того дурацкого фильма, что был нужен только для того, чтобы наконец-то привезти брата в Японию. Только сейчас они не были похожи на бедных сирот, что с распахнутыми глазами смотрели на красоты Японии. Сейчас передо мной выстроились настоящие солдаты в полном снаряжении.

Один строй состоял из девчонок в технических комбинезонах с бронеэлементами, разгрузками и шлемами, увешанными креплениями под непонятное оборудование. Рядом с ними был более классический, почти армейский отряд, с оранжевыми беретами и жесткими лицами тех, кто привык к строгой армейской дисциплине. Дальше располагалась группа ребят, всю форму которых усеивали нашивки и патчи с различными мистическими рунами и черными солярными символами. И еще один отряд в полностью черном снаряжении с красным демоном на шевронах, он был чуть меньше по численности, всего четырнадцать человек, во главе с парнем, в котором я смутно узнала друга своего брата. Кажется, его звали Костя.

Они стояли ровно. В бронежилетах, разгрузках, с автоматами. Да, это были хардбольные приводы. Пневматика. Но издалека и для любого неподготовленного взгляда они смотрелись как настоящее оружие. А главное — стояли эти люди так, будто и сами уже давно не считали свои привода игрушками.

Брат подвел меня вперед. В его руках уже было древко, на которое несколькими быстрыми движениями закрепили красное полотнище с белым гербом Сугавары. Ткань вздрогнула на ветру.

А потом Иван сделал шаг вперед и с голосом, что я от него не ожидала, заговорил.

— Я, майор сводного отряда наемников, Иван Колесников, принимаю на себя ответственность за данный контракт и свидетельствую готовность своих людей исполнять его до конца.

Откуда-то сбоку вынесли знамена. Настоящие боевые полотнища отрядов. Я их узнала.

Демоны Севера.

Валькирии.

Лютые Волки.

Братчина.

По очереди лидеры подходили ко мне и приносили клятву. Слова были жесткие, простые и удивительно древние по ощущению.

— Одна родина. Один отряд. Один контракт.

— Стоять рядом. Не отступать. Не предавать.

— Делить риск, кровь и добычу.

— Принять право приказа и ответственность за его цену.

Они отдавали мне свои знамена, и я принимала их одно за другим. Руки дрожали от того, что происходящее казалось безумным и в то же время абсолютно правильным. Будто все эти дни меня давили, ломали и унижали ради того, чтобы привести ровно сюда.

Когда последний из них отступил в строй, брат повернулся ко мне и чуть наклонил голову.

— Ваше слово, госпожа Сугавара.

Я смотрела на них. На флаги в своих руках. На герб собственной семьи, взметнувшийся рядом с ними. На десятки глаз, устремленных ко мне без насмешки и жалости. И вдруг поняла, что все это время пыталась вернуться не туда. Пыталась просить место в обществе, которое уже предало меня. А здесь передо мной стояли люди, которые только что не попросили, а предложили мне место сами — не из милости, а как равной.

Я подняла голову.

— Я — Мари Сугавара, дочь дома с тысячелетней историей, — сказала я, и голос мой сперва дрогнул, но тут же окреп. — И я принимаю вашу клятву.

Ветер дернул красное полотнище.

— Я принимаю ваши знамена и вашу верность. И клянусь в ответ: не отступать, не просить пощады и не искать для нас места в мире, который уже сгнил. Если Академия говорит, что мы построим новый мир, значит, мы построим его сами. На наших условиях. На нашей крови. На костях старого мира, если придется. И да дрогнет всякий, кто решит, будто мы будем стоять на коленях.

На последних словах я уже почти кричала. Не истерично или жалобно, а так, будто впервые за очень долгое время говорила именно своим голосом.

И даже сама система оценила торжественность момента.

Зафиксировано первое событие достоинства.

Зафиксировано принятие полевого контракта.

Зафиксированы отряды, зарегистрированные в реестре Международной Ассоциации Наемников.

Статус обновлен.

Студенты-наемники признаны отдельной организованной группой.

Вам даровано право первого выбора общежития для группы.

Все мы замерли от шока.

Мы не сразу даже поняли, что произошло. А потом где-то на верхних этажах хлопнули окна. Кто-то, похоже, наблюдал за происходящим со стороны.

Для них это, наверное, и выглядело дико. Девочка, которую только что публично унизили. Русские дикари в странной форме с автоматами. Самодельное знамя. Какая-то странная клятва. Одним словом, театральный пафос, от которого нормальные люди обычно только морщатся. Только вот система, похоже, так не считала.

— Да быть не может...

— Что они сделали?..

— Им дали право выбора общежития?..

Слова доносились сверху обрывками. Кто-то даже попытался рассмеяться, но уже не слишком уверенно.

И в этот момент вдалеке что-то прогрохотало. Короткая, невозможная по силе белая вспышка, будто кто-то на горизонте зажег новое, пусть и маленькое, но все же солнышко.

Мы все почти одновременно повернули головы.

Там, где за линией воды и далекими очертаниями берега должен был быть город, поднималось нечто, от чего у меня внутри мгновенно похолодело.

Гриб.

Огромный, медленно расползающийся вверх, чудовищно знакомый гриб ядерного взрыва.

Секунду стояла тишина. Абсолютная. Такая, в которой человек еще не осознал, что именно видит.

Потом пришла ударная волна.

Стекла в окнах дрогнули. Где-то сверху посыпались крики. Над площадью тяжело прокатился глухой, чудовищный удар, дошедший до нас с опозданием. Мир не просто умер. Его только что добили окончательно.

Я сжала древко своего нового знамени так, что побелели пальцы.

И в этот момент поняла: этот учебный год мы запомним надолго.

Гла