Последняя охота

***

Я сидел в этой темноте так долго, что сам стал её частью. Дни и ночи слились в единый нескончаемый поток. Время утратило для меня всякий смысл, превратившись в бесконечную, однообразную пульсацию голода. Теперь моё тело напоминало сухой комок мышц, перетянутый тугим узлом отчаяния, который вот-вот развяжется сам собой, отпуская меня в небытие.

Я – последний из тех, кто жил здесь когда-то, потому что остальные ушли в сумрак верхнего мира и не вернулись. Уверен, их сожрали более крупные обитатели этого загадочного места, или они просто умерли от пустоты в брюхе, не дождавшись того единственного мига, ради которого родились на свет. И здесь нет их вины. Таков порядок вещей.

Последний детёныш, копошившийся рядом со мной, издох ещё три луны назад. Он просто уснул однажды и больше не проснулся. Тельце его скукожилось и почернело, превратившись в невесомую былинку, которую унёсло первым же порывом ветра.

Я остался совсем один.

Мир вокруг менялся и это пугало. Ещё недавно над моей головой кипела жизнь: сочные стебли тянулись к свету, шелестели листья, обещая тень и влагу, а в воздухе висело облако спор и пыльцы, от которых дурманило голову. Неужели что-то сломалось в механизме вселенной? Светило, прежде яркое и щедрое, теперь поднималось всё ниже, кралось по краю небосвода, словно боялось потревожить кого-то могущественного и злого. Дни становились короче, а атмосфера утратила прежнюю тягучую влажность, сделалась сухой и колючей, как наждак.

Трава, ещё недавно упругая и зелёная, начала желтеть и ложиться на землю, обнажая чёрную, остывшую почву. По ночам, вместо освежающей прохлады, в которой было приятно дремать, теперь приходил пронизывающий холод. Он заползал в каждую мою трещинку и не давал спать. На растениях по утрам вместо росы стала появляться какая-то вонючая серая слизь.

Жажда терзала меня с такой силой, что я боялся закрыть глаза, а вдруг они уже не откроются? Когда-то полный сил, теперь я походил на сморщенный кожаный мешок, готовый рассыпаться всего лишь от одного неудачного поворота. Голод въелся в меня настолько глубоко, что перестал причинять боль. Я уже смирился с мыслью, что вероятно умру здесь, в этой сырой темнице. Правда, где-то в самой глубине, под толщей спрессованного отчаяния, всё ещё тлела малюсенькая искра надежды, что и мне подфартит по-настоящему. Нечто примитивное и упрямое, живущее глубоко во мне, отказывалось признавать поражение даже тогда, когда разум давно капитулировал.