Дмитрий Сыроватский
Четвертая бездна

Глава 1. Пепел старого пророчества

74-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи.

«Был он весел и рад находке; но, узнав правду, стал угрюм и печален...»

Из дневника Ардея Фенна

— Где Четвёртая бездна?..

Голос прозвучал за спиною Лукана Тарва — низкий, хриплый, будто сорванный многолетним молчанием, и до того чужой, что Лукан не сразу понял, произнесены ли эти слова человеком или родились в шуме дождя.

Он замедлил шаг.

Дождь шёл уже несколько часов. Не тот редкий дорожный дождь, который только темнит плащ и прибивает пыль, а настоящий осенний ливень: долгий, холодный, неумолимый. Небо, затянутое тяжёлыми тучами, словно утратило меру и изливало на землю всё, что копилось в нём с первых дней Багряных Ветров. Капли били по рыжей, истончённой листве, срывали её с ветвей и гнали по дороге; пожухлая трава, прибитая водою, шуршала глухо, будто под ногами шевелился не лесной покров, а старые, давно забытые письма.

Лукан прислушался.

Позади, кроме Ардея Фенна, не должно было быть никого. Они полдня шли по старой лесной дороге, почти исчезнувшей под корнями, мхом и бурой водой. Возчик отказался ехать дальше ещё у последнего хутора, сделал знак Трёх Сводов — коснулся лба, груди и опустил ладонь к земле, — сослался на больную лошадь и, не дожидаясь спора, повернул обратно. С тех пор вокруг были только лес, дождь и та глухая пустота, какую оставляют после себя давно покинутые места.

— Какая бездна? — спросил Лукан, обернувшись.

Он слегка прищурился от брызг и, по привычке человека, не желающего выказывать тревогу прежде фактов, попытался улыбнуться.

Ардей стоял в нескольких шагах позади. Высокий, светловолосый, с добрым и теперь крайне несчастным лицом, он держал одной рукой чемодан с документами, другой придерживал ремень фотокамеры. Плащ его потемнел от воды, волосы прилипли ко лбу, а левый ботинок почти по щиколотку ушёл в размокшую землю.

— Что? — отозвался он, с недоумением глядя на Лукана.

— Ты спросил: «Где Четвёртая бездна?»

— Я молчал, сэр. И, признаться, не знаю, как насчёт какой-то бездны, но это место и без неё достаточно скверное. Мы уже полдня бредём к вашей будто бы деревне, а я, кроме поганок, двух подозрительных зверюшек на деревьях и собственного мучения, ничего не видел. Ах да, теперь ещё и застрял.

Он попытался выдернуть ногу. Земля чавкнула, но ботинок не отпустила.

— Прошу заметить, — продолжал Ардей с обидчивой серьёзностью, — если это и есть журналистская практика, то университеты должны предупреждать о ней письменно.

Лукан усмехнулся и пошёл к нему. По кожаной дорожной фуражке с небольшим козырьком барабанили тяжёлые серые капли; ударяясь о жёсткую поверхность, они дробились и скатывались вниз мелкими холодными брызгами. Перчатки его давно промокли, но он всё же протянул Ардею руку.

— Давай вытащу тебя, бедняга. Только постарайся не оставить тут сапог: археологам будущего будет трудно объяснить, почему первый след нашей экспедиции — одинокая обувь молодого корреспондента.

Ардей ухватился за его руку сразу обеими руками.

Первая попытка не удалась. Вторая — тоже. Более того, Лукан почувствовал, как мягкая земля, напитанная дождём, начала предательски уступать и под ним самим. Он упёрся каблуком в корень, потянул сильнее, но корень оказался скользким, и оба едва не рухнули вперёд.

— Не дёргайтесь так, — сказал Лукан.

— Я не дёргаюсь, сэр. Это почва имеет против меня личные счёты.

В ту же минуту небо над ними раскололось.

Белая вспышка на мгновение выхватила из сумерек каждую ветвь, каждую травинку, мокрое лицо Ардея и тёмные глаза Лукана. Гром не последовал за молнией — он пришёл вместе с нею, тяжёлый и слепящий, будто сама земля получила удар. Молния врезалась в старый дуб в нескольких саженях от них.

Ствол треснул с таким звуком, словно разорвалась артиллерийская граната. Из раны дерева вырвался рыжий цветок огня, тут же подавленный дождём; в стороны полетели обугленные щепки. Одна просвистела у самого уха Лукана. Другая ударила в чемодан Ардея и оставила на коже чёрную рваную борозду.

Дуб застонал.

Это было странное, почти живое стенание: низкое, протяжное, обиженное. Огромный ствол, рассечённый молнией, медленно накренился. Между ним и землёй стоял Ардей Фенн.

Несколько мгновений он смотрел на падающее дерево с изумительным спокойствием. Позднее, когда Лукан спросил, что он чувствовал в ту секунду, Ардей ответит, что никакая жизнь перед глазами у него не пронеслась; явилась только одна мысль, сухая и почти обидная: «Неужели так? Быть придавленным дубом, даже не добравшись до деревни?»

— Тяни за руку, идиот! — крикнул Лукан. — Ты мне ещё нужен!

Эти слова вывели Ардея из оцепенения. Он рванулся всем телом. Лукан, собрав остаток сил после долгой дороги, потянул его на себя. Земля захлюпала, ботинок наконец освободился, и оба, закричав почти одновременно, повалились назад.

Дуб рухнул там, где за миг до того стоял Ардей.

Удар был глухой, тяжёлый. Брызги грязи и воды поднялись вокруг, как от падения каменной стены. Лукан упал на спину в мокрую траву, а Ардей, потеряв равновесие, свалился сверху со всем своим чемоданом, камерой и штативом. Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша, слушая, как дождь безучастно продолжает свою работу.

Первым пошевелился Ардей. Он перекатился в сторону, сел, потом приподнялся на локтях и посмотрел на место, где только что стоял. От расколотого дуба поднимался слабый дым; огонь уже исчез, оставив лишь чёрную рану на светлой древесине.

Ардей молча коснулся двумя пальцами лба, затем сердца, затем мокрой земли у колена. Знак Трёх Сводов вышел у него неловким и поспешным, но в эту минуту Лукан не стал бы над ним шутить.

— Сэр, — сказал Ардей тихо, — я полагаю, теперь имею право ненавидеть деревья.

Лукан сел и стряхнул грязь с рукава. Лицо его оставалось спокойным, но в каре-зелёных глазах мелькнуло то напряжённое внимание, которое Ардей уже научился узнавать: так Лукан смотрел не на опасность, а на знак.

— Ты ничего не говорил? — спросил он.

— Когда именно? До того, как меня едва не похоронила местная растительность, или после?

— Перед этим. О Четвёртой бездне.

Ардей нахмурился.

— Нет. Клянусь чем угодно, я молчал. Я думал о сухих носках, о горячем супе и о том, почему люди, называющие себя здравомыслящими, идут искать сгоревшую деревню в такую погоду.

Лукан поднялся. На мгновение он хотел сказать, что, должно быть, ослышался: дождь, усталость, лес, старая история Вирна — всё это могло обмануть слух. Но такие слова были бы удобны, а Лукан не доверял удобным объяснениям.

— Оборудование цело? — спросил он.

Ардей поспешно осмотрел фотокамеру, раскрыл чемодан, проверил папки, запасные пластины и завернутый в сукно магниевый порошок для вспышки.

— Если не считать того, что весь наш архив пахнет болотом, — цело. Чемодан пострадал больше моей репутации, но меньше моего достоинства.

— Тогда идём дальше. До Вирна осталось не больше тысячи шагов.

— Вы говорите это так, будто тысяча шагов по грязи — сущая любезность со стороны судьбы.

— Судьба редко бывает любезна. Зато иногда бывает точна.

Они двинулись дальше.

Лес постепенно редел. Дорога, прежде едва различимая, стала подниматься к невысокому холму. По обе стороны от неё попадались старые камни, слишком ровные для природных валунов. Один был наполовину скрыт бурой травой; другой лежал поперёк канавы, и на его мокрой поверхности Лукан заметил неглубокие борозды, похожие на следы давней резьбы.

Дождь начал слабеть. Тучи расходились неровными тяжёлыми пластами, и в одном из разрывов показалась большая луна Морн. Её тёмное пятно смотрело вниз, как неподвижный зрачок. Чуть ниже, ещё бледная в сыром вечернем воздухе, поднималась малая голубая Лиара.

Ардей шёл молча. Только изредка он поправлял ремень камеры и недовольно шмыгал носом. Лукан же всё чаще останавливался, всматривался в землю, в обломки камней, в просвет между деревьями.

Наконец они вышли на вершину холма.

Внизу лежал Вирн.

Вернее, то, что от него осталось.

Сначала Ардей увидел не дома, потому что домов давно не было, а правильные тёмные пятна среди пожухлой травы. Потом различил остатки печей, провалы погребов, обрушенный круг колодца и узкую линию бывшей улицы, уходившую к северной окраине. Место казалось не разрушенным, а остановленным: будто сто лет назад здесь оборвалось движение, и с тех пор ни человек, ни зверь не решались вполне войти в эту тишину.

— Значит, она всё-таки существовала, — произнёс Ардей.

— Существовала, — сказал Лукан. — И сгорела в одну ночь.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист — копию старого плана, снятого землемером за три года до пожара. Бумага отсырела, но линии ещё можно было разобрать.

— Дом старика должен быть там, — Лукан указал вниз, к северному краю деревни, где над травой поднимались несколько чёрных камней. — Если архив не лжёт.

— А если лжёт?

— Тогда мы напишем статью о вреде архивов.

Они спустились в деревню уже без прежней поспешности. Каждый шаг здесь почему-то требовал осторожности. Ардей сделал несколько снимков: общий вид, колодец, линия бывшей улицы, печи. Вспышки магния резали сырой воздух резким белым светом, и после каждой такой вспышки руины казались ещё темнее.

У северной окраины Лукан остановился.

Фундамент дома провидца отличался от прочих. Камни лежали ровнее, плотнее; между ними виднелась странная тёмная прослойка. Лукан опустился на одно колено и расчистил мох. Под пальцами обнаружилась узкая металлическая пластина мутно-золотистого цвета.

— Эонит? — спросил Ардей, приблизившись.

— Нет, — ответил Лукан после короткой паузы. — Или не совсем.

На пластине проступали тонкие знаки. Они не походили ни на человеческое письмо, ни на плавные лунные письмена Аэларов. В середине строки повторялся один символ: круг, от которого расходились четыре изогнутые линии.

Лукан застыл.

Он уже видел этот знак — на полях дневника старого редактора, рядом с фразой, из-за которой они и пришли сюда.

Четвёртая бездна откроется не под землёю, не в море и не в небе.

Ардей, не отрывая взгляда от пластины, снова сделал знак Трёх Сводов. Теперь медленнее: лоб, сердце, земля. В этом движении уже не было простой испуганной привычки; оно походило на просьбу, обращённую к самому порядку мира.

И тогда, будто отвечая его жесту, из-под фундамента донёсся тот же хриплый голос:

— Где Четвёртая бездна?..

Ардей побледнел.

— Теперь, сэр, — сказал он едва слышно, — это точно был не я.

Лукан не ответил. Он смотрел на мутно-золотистую пластину, которая в свете Лиары начала медленно и ровно светиться изнутри.

Так они нашли Вирн.

И Вирн, как оказалось, всё это время ждал их.

Глава 2. Последняя беседа

Дождь почти перестал, но лес ещё долго говорил после него.

С мокрых ветвей срывались тяжёлые капли; где-то внизу, под корнями, бежала невидимая вода; ветер, потеряв прежнюю ярость, всё ещё шевелил рыжую листву и гнал по земле клочья тумана. Над Вирном поднялись обе луны. Морн висел высоко, мрачный, с чёрным своим пятном, похожим на глаз, лишённый века. Лиара, меньшая и голубая, стояла ниже, над северной кромкой леса, и её свет ложился на развалины дома провидца так холодно и ясно, будто она не освещала камни, а вызывала их из забытья.

Лукан Тарв всё ещё стоял перед мутно-золотистой пластиной.

Она светилась неровно, словно внутри неё билось слабое, утомлённое сердце. Знаки на её поверхности то проступали отчётливее, то снова уходили в тусклую глубину металла. Голос, прозвучавший из-под фундамента, стих, но тишина после него не стала прежней. Она сделалась настороженной.

Ардей Фенн, бледный и перепачканный грязью, держал в руках фотокамеру и, казалось, сам не знал, что с нею делать. Он уже дважды наводил объектив на пластину и дважды опускал его, как человек, которому вдруг стало совестно запечатлевать чужое несчастье.

— Мы должны уйти отсюда, — сказал он наконец.

Голос его был тих, но в нём звучала не трусость, а разумная, почти почтенная просьба.

— Должны, — согласился Лукан.

Ардей поднял на него глаза.

— Правда?

— Да. Но не сейчас.

Ардей вздохнул с таким видом, будто именно этого и ожидал.

— Сэр, я начинаю подозревать, что слово «должны» у вас означает не то же самое, что у остальных людей.

Лукан не ответил. Он опустился на колено, ещё раз осмотрел край пластины и понял, что та была не самостоятельной вещью, а лишь частью чего-то большего. Металл уходил под камень, исчезал в тёмной щели между плитами, будто вся руина держала его в себе, как тело держит обломок клинка.

— Она не лежит здесь, — произнёс Лукан. — Она встроена.

— Во что?

— Вот это и следует узнать.

Он поднялся и обошёл фундамент. Дом Орена Маара, если верить плану землемера, был невелик: две комнаты, сени, кладовая и погреб. Но северная стена, от которой почти ничего не осталось, имела странную толщину. Камни там были сложены не по-деревенски. Их не просто клали друг на друга; их подгоняли, будто знали, что дом должен выдержать не ветер и дождь, а нечто куда более тяжёлое.

Ардея это обстоятельство не обрадовало.

— Если провидец строил себе крепость, — сказал он, — значит, он чего-то боялся. А если он чего-то боялся, нам следовало бы проявить уважение к его опыту.

— Провидцы часто боятся того, чего остальные ещё не видят.

— И часто оказываются правы?

— Достаточно часто, чтобы мы теперь стояли здесь.

Они нашли вход не сразу. Пол уцелел лишь местами: в одной стороне лежали обугленные доски, давно превратившиеся в чёрную, ломкую кору; в другой земля провалилась, образовав яму, полную сырой листвы. Лукан расчистил её ножом и рукою, потом откинул несколько камней. Под ними обнаружился край железной скобы.

— Крышка погреба, — сказал он.

— Или могила, — мрачно заметил Ардей.

Лукан посмотрел на него.

— У вас сегодня выдающийся талант к полезным предположениям.

Они вдвоём ухватились за скобу. Дерево под железом давно истлело, но сама крышка, укреплённая полосами металла, ещё держалась. Она подалась не сразу. Когда же наконец поднялась, из чёрного отверстия ударил такой запах, что Ардей резко отступил и зажал рот рукавом.

Это был не простой запах сырости. В нём была плесень, гниль, старый дым, холодный камень и ещё нечто сладковато-тяжёлое, человеческое, пережившее само тело и потому особенно страшное.

Лукан побледнел, но не отступил.

— Фонарь, — сказал он.

Ардей, всё ещё морщась, достал из сумки складной эонитовый фонарь. Такие фонари были дороги и ненадёжны в дождь, но в редакции их считали признаком современности. Внутри стеклянной колбы лежала крошечная крупица очищенного эонита; при повороте винта она начинала испускать ровное мутно-золотистое сияние. Ардей зажёг фонарь не с первой попытки. Рука его дрожала.

— Дайте мне, — сказал Лукан.

— Нет, сэр. Я справлюсь.

Он сказал это упрямо, почти обиженно, и Лукан не стал спорить.

В погреб вели узкие каменные ступени. Вода стекала по ним тонкими блестящими нитями. Лукан спустился первым. Ардей — следом, держа фонарь высоко над плечом. Стены были влажные, неровные, местами закопчённые. На третьей ступени Лукан заметил следы давнего обвала: камни, пепел, обугленные балки. Но этот обвал не был случайным. Слишком плотно лежали камни у входа, слишком ровно они перекрывали проход.

— Их заперли, — сказал Лукан.

— Кого?

Лукан ничего не ответил.

Внизу оказалось тесное помещение. Возможно, когда-то здесь хранили овощи, свечи, сушёные травы, бутыли с настойками. Теперь всё это стало безымянным мусором. На полках чернели остатки посуды. На полу лежали разбитые банки, ржавые инструменты, серый пепел и кости мелких животных.

А потом свет фонаря упал на стену.

У стены сидел человек.

Вернее, то, что осталось от человека.

Кости его были почти целы, но одежда истлела, превратилась в тёмные лохмотья. Череп склонился набок, как у задремавшего старика. Одна рука лежала на груди; пальцы, тонкие, высохшие, всё ещё сжимали какой-то шнурок или ремешок. Рядом, на полу, виднелась опрокинутая кружка.

Ардея передёрнуло.

— Орен Маар? — прошептал он.

— Вероятно.

Лукан сделал шаг в сторону.

Второе тело лежало ближе к противоположной стене, у низкого стола. Оно сохранилось хуже. Человек, должно быть, пытался подняться или добраться до двери, но не смог. Около него стоял металлический чемодан — потемневший, покрытый копотью, но целый. На его крышке ещё можно было различить выгравированные буквы:

Э. Р.

А ниже, почти стёртое временем:

«Марцеллийский вестник»

Ардей долго смотрел на эти буквы.

— Эмиль Роуд, — сказал он.

В его голосе исчезла обычная насмешливость. Перед ними лежал не герой старой редакционной байки, не имя из подшивки и не повод для статьи. Перед ними лежал человек, который сто лет назад пришёл сюда с тем же ремеслом, с той же верой в бумагу, слово и свидетельство, — и уже не вышел.

Ардей медленно коснулся лба, сердца и земли. Знак Трёх Сводов в тесном погребе вышел особенно строгим.

Лукан снял фуражку.

Некоторое время они молчали.

Тишина была тяжела, но необходима. Лукан всегда считал, что мёртвым не нужны слова живых; но живым, если они не хотят совсем огрубеть, иногда нужно постоять перед мёртвыми без суеты и пользы.

— Они задохнулись, — сказал он наконец.

— Вы уверены?

— Смотри. Вход завален снаружи. Следов борьбы здесь нет. Пожар наверху съел воздух, дым пошёл вниз. Они могли прожить несколько часов. Может быть, дольше.

Ардей посмотрел на металлический чемодан.

— Он пытался спасти бумаги.

— Или спрятать их.

Чемодан был заперт, но замок проржавел. Лукан поддел его ножом; металл хрустнул и раскрылся с сухим, почти оскорбительным звуком. Внутри лежали пакеты бумаг, завёрнутые в промасленную ткань. Часть листов почернела по краям, некоторые покрылись пятнами сырости, но большая часть сохранилась.

На верхнем листе аккуратным, немного наклонным почерком было выведено:

Последняя беседа с Ореном Мааром, старым провидцем Вирна.

Ниже:

Записал Эмиль Роуд, корреспондент «Марцеллийского вестника».

Ардей поднял фонарь ближе.

— Читайте, сэр.

Лукан медлил.

Он не был суеверен. По крайней мере, охотно говорил так о себе. Но теперь, в погребе с двумя мертвецами, среди старого дыма и воды, с найденной над ними мутно-золотистой пластиной, ему вдруг показалось, что листы эти не просто пережили пожар. Они ждали.

Наконец он взял первую страницу из металлического чемодана Эмиля Роуда.

Последняя беседа с Ореном Мааром, старым провидцем Вирна.

Записано корреспондентом Эмилем Роудом за день до пожара.

Я прибыл в деревню Вирн вечером, когда Аурон уже клонился к лесу, а над восточными холмами поднимался Морн. Дорога была дурна, жители неприветливы, и сам воздух этого места казался мне пропитанным тем особенным недоверием, какое маленькие селения питают ко всякому приезжему человеку, особенно если при нём записная книжка и удостоверение газеты.

Об Орене Мааре в уезде говорили различно. Одни называли его пустым стариком, потерявшим рассудок после смерти жены. Другие утверждали, что он видит сны о грядущем и что некоторые из этих снов уже исполнились. Третьи, особенно лица духовные, советовали мне вовсе не посещать его дома, ибо, по их выражению, «там человек заглядывает не в Небесный свод, а под нижний».

Дом Маара стоял на северной окраине, отдельно от прочих изб. Он был сложен крепче, чем требовалось бедному деревенскому жилью. Старик встретил меня у порога. Он был высок, сух, почти неподвижен. Лицо его казалось высеченным из жёлтого воска, глаза — светлыми и мутными; но в этих мутных глазах было не бессилие старости, а странное напряжение, будто он смотрел не на меня, а сквозь меня, сквозь стены, леса и годы.

Я начал с обычных вопросов: о его жизни, о слухах, о тех предсказаниях, которые молва приписывала ему. Он слушал терпеливо. Потом спросил, зачем я пришёл на самом деле.

Я ответил, что редакция желает узнать, что означает выражение, недавно услышанное от нескольких жителей Вирна: Четвёртая бездна.

При этих словах старик изменился. Он долго молчал, потом сделал знак Трёх Сводов — медленно, с таким достоинством, будто совершал его перед лицом смерти: коснулся лба, сердца и опустил руку к земле.

— Люди верят в три свода, — сказал он. — Небесный, где горят Аурон и звёзды. Земной, где мы строим дома, города и могилы. Нижний, куда уходит память тел. Но есть и то, чему не дано имени в молитвах. Не свод. Не пропасть. Не море и не небо. Потому я называю это Четвёртой бездной.

Я заметил, что говорю не с богословом, а с провидцем, и попросил его быть яснее.

Маар усмехнулся.

— Ясность, господин Роуд, есть утешение людей, которым ещё не открывали правды. Но пишите. Вы ведь пришли писать.

Далее он говорил о недрах Эониры.

По словам Маара, в глубине нашего мира покоится не простое пламя и не мёртвый камень, но некое сердце столь древнее, что перед ним все царства, веры и народы — лишь краткая рябь на воде. Он не назвал это сердце богом. Напротив, старик произнёс, что оно старше наших богов и безразличнее их, ибо не требует ни храмов, ни жертв, ни песнопений.

— Оно спит, — сказал Маар. — И во сне своём кормит мир.

Я спросил, откуда ему известно это.

Он указал на стену, где висела странная пластина мутно-золотистого цвета. Я сперва принял её за украшение, потом за кусок необычной руды. Старик запретил мне прикасаться к ней.

— Это не принадлежит людям, — сказал он. — И не мне. Это зов тех, кто потерял сердце мира и ищет его во тьме между звёздами.

После этих слов я, признаюсь, решил, что беседа моя будет представлять интерес скорее для врачей, нежели для читателей. Но дальнейшее заставило меня переменить мнение.

Маар предрёк открытие руды мутно-золотого цвета, которой ещё нет ни в одном промышленном каталоге, ни в одном отчёте горных управлений. Он сказал, что её найдут не в благородной жиле и не в храмовой пещере, а в чёрной угольной шахте, среди копоти, пота и грубой человеческой нетерпеливости.

— Люди принесут к ней огонь, — сказал он, — потому что человек всякую тайну сперва пробует жечь, колоть или продавать. Они нагреют её, не понимая, что будят не камень. Будет взрыв. Первые погибнут сразу. Вторые придут с приборами. Третьи — с деньгами. Четвёртые — с войсками.

Я спросил, когда это случится.

— Через несколько десятков лет, — ответил Маар. — Ты не увидишь этого старым, господин Роуд. Но твоя газета увидит. Твои города увидят. Весь мир увидит.

Он назвал эту руду золотым соблазном.

Позднейшие поколения, по словам Маара, дадут ей другое имя. На ней поднимется новый век. Она осветит города ровным мутным светом; двинет машины без лошадей; поднимет тяжёлые дирижабли в дальнее небо; заставит заводы работать днём и ночью; войдёт в больницы, где врачи станут готовить из неё лекарства, способные отнимать у смерти некоторые её прежние права.

— Люди решат, что обрели благословение, — сказал старик. — И в первый миг они будут почти правы.

Он говорил о дорогах, по которым пойдут автомобили; о снимках, удерживающих лица умерших на стекле и плёнке; о фабриках, где один человек станет делать работу двадцати; о кораблях, которые не будут ждать милости ветра. Он говорил так подробно, что мне становилось не по себе. Безумец не бывает столь последователен в мелочах; шарлатан не бывает столь равнодушен к впечатлению, какое производит.

Но когда я спросил, станет ли этот век счастливее прежних, Маар ответил:

— Всякий новый свет отбрасывает новую тень.

После этого началась самая страшная часть его рассказа.

Он сказал, что государства Эониры будут бороться за золотую руду ожесточённее, чем прежде боролись за порты, реки, колонии и короны. Старые обиды получат новую пищу. Малые страны испугаются больших; большие пожелают владеть шахтами малых; соседи богатых земель назовут свою зависть справедливостью, а свою жадность — безопасностью.

— Самая большая страна, — сказал Маар, — та, что будет богата золотым соблазном, не первая поднимет меч. Но к её границам потянутся руки. Её станут обвинять в одном уже потому, что под её землёю больше света, чем под чужою.

Я спросил, о какой стране он говорит. Старик не ответил.

— Названия переменятся, — произнёс он. — Алчность останется.

Затем он описал войны грядущего.

— Люди спрячутся в металлических черепахах, — сказал Маар, — и эти черепахи поползут по полям, давя землю железными брюхами. Внутри будут сидеть люди, не видящие травы, лиц и крови. Они станут стрелять из огненных пастей и думать, что так легче убивать.

Я прервал его и спросил, не говорит ли он о броневых повозках, о которых ныне рассуждают некоторые инженеры. Он посмотрел на меня с жалостью.

— Ваши инженеры ещё дети, господин Роуд. Но дети быстро учатся, когда им дают золото и страх.

Далее он говорил о металлических рыбах.

— Они уйдут под воду, — сказал Маар. — Не корабли и не живые существа, но трубы с сердцами из огня. Они будут ждать в глубине, где не видно ни солнца, ни луны, и губить суда снизу, как болезнь губит тело изнутри.

Потом — о небе.

— Люди научатся летать не затем, чтобы смотреть на красоту мира, — сказал он. — Они поднимутся над городами и поймут, что сверху легче убивать тех, кто не видит лица убийцы. Они понесут смерть с воздуха. Сначала — на войска. Потом — на дома.

Здесь старик надолго замолчал. Я видел, что он устал, и предложил прекратить беседу. Но он вдруг схватил меня за рукав с такой силой, какой я не ожидал от его высохших рук.

— Записывайте, — сказал он. — Вы ведь за этим пришли. Записывайте, пока дом ещё стоит.

Я продолжил.

Он говорил о ядах, которые поползут над полями и окопами, убивая без выстрела; об огне, который будет липнуть к человеческому телу и не отпускать его; о гранатах, разрывающих людей ; о пушках такой силы, что старые крепости сделаются смешны, как детские игрушки.

— Они назовут всё это необходимостью, — сказал Маар. — Потом назовут обороной. Потом назовут честью. Но в сердце своём будут знать: всё это ради золотого соблазна.

Я спросил, возможно ли избежать предсказанного.

Старик впервые посмотрел прямо на меня.

— Возможно, — сказал он. — Но люди редко избегают того, что обещает им могущество.

Последнее пророчество его относилось к 2000 году Седьмой эпохи.

Маар утверждал, что к этому времени Эонира подойдёт к краю всеобщей войны. Державы будут вооружены сильнее, чем когда-либо; учёные станут служить штабам; фабрики — армии; газеты — страху. Человек, научившись извлекать силу из недр мира, решит, что стал хозяином своего века.

— И тогда, — сказал Маар, — когда они достигнут апогея, когда будут стоять на пороге самоистребления, с небес обрушится сила более чудовищная, чем всё, что они успеют создать.

Я спросил, что это будет: камень с неба, болезнь, кара богов или нашествие иного народа.

Маар покачал головой.

— Не кара. Не случайность. Не болезнь. Те, кто придут, не будут знать наших молитв. Они не сделают знака Трёх Сводов. Они не поклонятся Лиаре. Они не станут спрашивать, кому принадлежит поле, город или трон. Они будут искать то, что потеряли прежде рождения наших народов.

— Что же они потеряли? — спросил я.

Старик положил ладонь на мутно-золотистую пластину.

— Сердце.

После этого в комнате сделалось холоднее. Я не берусь утверждать, что перемена была действительной; возможно, виноваты поздний час и моё собственное воображение. Но мне показалось, что пластина ответила стариковской руке слабым светом.

— Они услышат зов, — сказал Маар. — Но придут не как спасители. Они придут как наследники, нашедшие украденное. А люди Эониры к тому времени будут слишком заняты друг другом, чтобы поднять глаза к небу.

Я спросил его, что означает сама фраза, повторяемая им и некоторыми жителями: «Где Четвёртая бездна?»

Маар долго не отвечал. Потом сказал:

— Это вопрос не мой. Это вопрос тех, кто ищет. Вопрос сломанного голоса, заблудившегося во тьме. Он спрашивает не у людей, но люди услышат его первыми. И вся беда в том, что ответ находится у них под ногами.

После этого старик несколько раз повторил:

— Где Четвёртая бездна? Где Четвёртая бездна? Где Четвёртая бездна?..

Он произносил эти слова всё тише, пока они не стали похожи на дыхание.

В конце беседы я спросил, почему он рассказывает всё это мне, человеку газеты, а не священникам, министрам или учёным.

Маар ответил:

— Священники назовут это ересью. Министры — угрозой порядку. Учёные — бредом старика, пока не получат руду в руки. А газета... Газета иногда сохраняет то, чему не нашлось места в храме, дворце и академии.

Он велел мне увезти листы до рассвета. Я намеревался так и поступить, но буря усилилась, и жители уговорили меня остаться до утра.

Теперь, когда я дописываю эти строки в доме Орена Маара, за дверью слышны голоса. Кто-то спорит. Кто-то плачет. В воздухе пахнет дымом.

Старик сидит у стены и молчит. Пластина на стене светится.

Если эти листы дойдут до людей, они назовут Маара безумцем.

Если не дойдут — значит, он был прав.

Эмиль Роуд

Конец записи

Лукан опустил лист.

В погребе было тихо. Ардей стоял рядом с фонарём в руке, и мутно-золотистый свет делал лицо его старше и строже. Он уже не походил на неуклюжего стажёра, раздражённого грязью, дождём и усталостью. Теперь он был просто молодым человеком, которому впервые дали заглянуть за край привычного мира.

— Это невозможно, — сказал он.

Лукан посмотрел на тела.

— Что именно?

— Всё. Эонит открыли сорок лет назад. Взрыв в шахте был сорок лет назад. Машины, дирижабли, новые орудия... Всё это он будто видел.

— Или Роуд написал после.

Ардей резко поднял голову.

— Но он погиб сто лет назад.

— Поэтому я и сказал: или. Не «вероятно».

Лукан снова посмотрел на листы. Бумага была старая, чернила местами выцвели. Подделка такого рода потребовала бы не только мастерства, но и странного, почти бессмысленного терпения. К тому же мёртвый Эмиль Роуд лежал рядом, всё ещё храня свой чемодан.

— В 2000 году, — произнёс Ардей. — Это ведь следующий год.

— Да.

— Значит, если он прав...

— Тогда у нас осталось меньше года, чтобы понять, о чём именно он был прав.

Сверху, из разрушенного дома, донёсся тихий металлический звук.

Они оба подняли головы.

Звук повторился. Он был похож на далёкий удар колокольчика, только без звона, без чистоты — глухой, повреждённый, как голос за ржавой стеной.

Потом из темноты над лестницей снова послышалось:

— Где Четвёртая бездна?..

На этот раз голос был не хриплым. Он стал тоньше, яснее и страшнее, потому что в нём уже слышался не вопрос старика, а работа сломанного механизма.

Лукан быстро сложил листы и завернул их в промасленную ткань.

— Берите чемодан, Ардей.

— Весь?

— Весь.

— А тела?

Лукан задержал взгляд на Орене Мааре и Эмиле Роуде.

— Мы вернёмся за ними. С людьми. Со священником. И с тем, кто сумеет не упасть в обморок при виде чужой правды.

— Такие люди существуют?

— Будем надеяться.

Ардей закрыл металлический чемодан, прижал его к себе и вдруг замер.

— Сэр.

— Что?

— Снаружи кто-то есть.

Лукан погасил фонарь не сразу, а медленно прикрыл стекло ладонью, оставив лишь тонкий мутный просвет. Вверху, за провалом крышки, действительно слышались шаги.

Не дождь. Не ветви. Не зверь.

Шаги человека по мокрому камню.

Потом второй человек.

И третий.

Лукан наклонился к Ардею и сказал почти беззвучно:

— Теперь, мой друг, начинается настоящая журналистская практика.

Над ними, в разрушенном доме провидца, кто-то остановился у края погреба.

И в ту же минуту сломанный маячок Ауритов заговорил снова — громче, настойчивее, будто почуял не только тех, кто нашёл его, но и тех, кто пришёл следом:

— Где Четвёртая бездна?.. Где Четвёртая бездна?.. Где Четвёртая бездна?..

.

Глава 3. Аурелия

81-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи

«Теренс говорит, что карта есть обещание человеку: смотри, здесь уже побывал разум. Но чем дальше мы уходим от известных берегов, тем чаще мне кажется, что белые места на карте — не пустота, а чьё-то молчание».

Из дневника Ардея Фенна

В небольшой каюте слышались постоянные шаги.

Цок-цок. Цок-цок. Цок-цок.

Теренс Брокк ходил от круглого иллюминатора до двери, от двери до узкой койки, от койки снова к иллюминатору. Каюта была так тесна, что всякий его поворот походил на манёвр малой артиллерийской батареи в чулане. Широкие плечи его задевали то спинку стула, то висящий на стене плащ, то собственный кожаный кофр с чертёжными принадлежностями. Невысокий, плотный, круглолицый, с русыми волосами и упрямым носом, который Кай Марцелл однажды неосторожно назвал «картофельным», Теренс был сейчас похож не на учёного картографа Гильдии Дальних Карт, а на человека, которого заперли в комнате вместе с его нетерпением.

— Перестань ходить, Теренс, — произнёс Кай, сидевший в мягком кресле у стола. — Эонитоход быстрее не поплывёт. Это, между прочим, вершина человеческого прогресса, а не возок твоего дядюшки.

Он говорил лениво, почти насмешливо, но без злобы. Кай был выше Теренса почти на голову, строен, темноволос; редкая бородка придавала его правильному смазливому лицу некоторую учёность, которой он пользовался с тем же удовольствием, с каким другие пользуются дорогими перчатками. Карие глаза его обычно смотрели на мир так, будто тот был создан частью для изучения, частью для развлечения.

— Хорошо, хорошо, Кай, — пробормотал Теренс и, не переставая ходить, взглянул на часы на запястье. — Но как ты можешь сидеть? Как? Ты понимаешь, что мы сейчас увидим? Понимаешь, чем нам предстоит управлять?

— Я рассчитываю, что управлять будет экипаж, а мы будем делать вид, что всё предусмотрели.

— Не смешно.

— Совсем немного смешно.

Теренс остановился у иллюминатора. За толстым стеклом ходило серое море. Вода, тяжёлая после ночного ветра, поднималась длинными валами; на их гребнях вспыхивали клочья пены, и всякий раз, когда эонитоход входил носом в волну, корпус вздрагивал, будто большое железное животное фыркало от досады.

— А сколько ещё нам предстоит увидеть? — быстро заговорил Теренс, словно боялся, что мысль исчезнет, если её не высказать. — Что там дальше, за нанесёнными берегами? Что на северных ледяных равнинах? Что у южного полюса? Какие хребты, какие озёра, какие пещеры? Может быть, там животные, которых никто не описал. Может быть, там целые острова, которые все карты обходили стороной, потому что до них не доходили ни паруса, ни дирижабли.

Кай улыбнулся.

— Я думаю, там миллионы тонн снега.

— Нет, нет, нет, — заторопился Теренс. — Не только снег. Снег — это поверхность. Ты слишком охотно принимаешь поверхность за истину. А под снегом может быть всё что угодно.

— Например, ещё снег.

— Под снегом могут быть горные кряжи, тёплые источники, древние пещеры, неизвестные породы камня, следы народов, которых давно нет. Ты же сам говорил, что карта — это не рисунок земли, а спор с неведением.

— Я говорил это на экзамене, — заметил Кай. — На экзаменах люди говорят многое, за что позднее не должны нести полной нравственной ответственности.

Теренс махнул рукой и снова пошёл по каюте.

Они оба были молоды, но принадлежали к тому редкому разряду молодых людей, которым уже доверили слишком много и которые потому держались то чрезмерно серьёзно, то почти мальчишески. Гильдия Дальних Карт, стоявшая на отдалённом острове Меридия и не подчинявшаяся ни одной человеческой державе, отправила их на Лиар-Вейн не как праздных учеников. Они ехали принять величайшую покупку Гильдии за последние десятилетия: эонитовый разведывательный дирижабль «Аурелия», построенный аэларскими мастерами по особому заказу главы Гильдии.

Вместе с дирижаблем, по договору с правительством Лиар-Вейна, им должны были передать припасы, сухие пайки, навигационные инструменты, запасные фотопластины, новую камеру, защитные костюмы, походную лабораторию и ящики с оборудованием, назначение которого Теренс уже трижды перечитывал по описи, но всё ещё не мог представить в действии.

В договоре имелся особый пункт, написанный сухим и потому особенно внушительным языком: всё приобретённое у Аэларов имущество должно было применяться исключительно в мирных, исследовательских и картографических целях. Фотокамера и журнал экспедиции служили не только науке, но и доказательством того, что «Аурелия» не станет орудием человеческой войны.

Кай называл этот пункт «страховкой для совести сенаторов». Теренс считал его справедливым.

— Ты понимаешь, — сказал он, снова остановившись, — что после «Аурелии» белые места на карте начнут отступать?

— Белые места редко отступают сами, — ответил Кай. — Обычно они заманивают человека внутрь, а потом смотрят, как он выпутается.

— Вот именно! — обрадовался Теренс. — В этом и дело.

Кай покачал головой.

— Иногда мне кажется, что Гильдия приняла тебя не за память на рельеф, а за готовность радоваться опасностям, которые прочие называют служебными затруднениями.

Теренс хотел возразить, но в эту минуту над дверью прозвенел корабельный колокольчик. Почти сразу в коридоре послышались шаги, и кто-то крикнул:

— Лиар-Вейн по правому борту!

Теренс замер.

Потом схватил со стола полевую тетрадь, чуть не опрокинул чернильницу, ударился бедром о край койки и бросился к двери.

— Ты идёшь? — спросил он уже из коридора.

— Разумеется, — сказал Кай, поднимаясь. — Я не могу позволить тебе первым увидеть историю. Ты потом будешь рассказывать её неточно.

На палубе их встретил ветер.

Он был солёный, влажный и чистый, не похожий на тяжёлый угольный дух материковых портов. Эонитоход шёл ровно, почти без дыма: внутри его бронированного чрева работали эонитовые котлы нового образца, и только низкое дрожание палубы напоминало, что железное судно движется не волею ветра и не силой парусов, а заключённой в мутно-золотой руде энергией.

Справа, в полосе голубоватого утреннего света, поднимался Лиар-Вейн.

Сначала остров казался просто тёмным силуэтом на границе моря и неба. Потом стали различимы высокие берега, террасы белого камня, уходящие к воде, башни маяков, длинные доки и бесчисленные мачты. Но чем ближе подходило судно, тем яснее становилось: Лиар-Вейн не был обычной гаванью. Он был городом-мастерской, городом-верфью, городом, где сама береговая линия казалась подчинённой чертежу искусного корабельного инженера.

Вдоль пристаней стояли лиарские клиперы — длинные, лёгкие, стремительные суда с низкими корпусами и высокими кормами. Их обводы были так чисты, что Теренс невольно подумал о морских птицах. На некоторых уже не было парусов: вместо них по бокам кормы виднелись гладкие эонитовые движители в аэларской бронзе, матовой и голубоватой, будто металл долго хранили под лунным светом.

Кай присвистнул.

— Теперь я понимаю, почему наши судостроители не любят говорить об Аэларах.

— Почему?

— Зависть портит техническую дискуссию.

Теренс не ответил. Он смотрел на остров, и круглое лицо его светилось таким чистым восторгом, что даже Кай не нашёл подходящей колкости.

Вдруг вода у борта пошла кругами.

Сначала это было похоже на мель или подводное течение: море забурлило, стало белесым, зашипело, будто под ним разожгли огромный невидимый котёл. Один из матросов, стоявший неподалёку, снял шапку и, улыбнувшись, сделал жест, похожий не на человеческий знак Трёх Сводов, а на что-то более плавное: коснулся губ, лба и раскрыл ладонь к морю.

— Лиарены, — сказал он.

Теренс перегнулся через поручень.

Из воды взметнулась гибкая тёмно-синяя спина. За ней — вторая, третья, пятая. Животные, похожие на крупных дельфинов, но длиннее и стройнее, с серебристыми боками и узкими плавниками, выскакивали парами, пересекали друг другу путь, падали обратно и снова поднимались. Они двигались с такой скоростью и согласованностью, что вода вокруг них действительно казалась кипящей.

— Брачный танец, — сказал матрос. — У Аэларов это добрый знак. Морские певцы Лиары благословляют путь.

Лиарены кружили всё быстрее. Их влажные тела ловили голубой свет неба, и на миг Теренсу показалось, что сами волны обрели волю и радость. Один из зверей выскочил почти у борта, повернулся в воздухе, блеснул круглым тёмным глазом и исчез в пене.

Кай, прежде ленивый и насмешливый, теперь смотрел молча.

— Запиши, — сказал Теренс, не оборачиваясь.

— Что именно?

— Всё.

— Ты же у нас человек памяти на берега, рельеф и течения.

— А ты человек красивого почерка и бесполезных замечаний. Работай.

Кай засмеялся, но вынул тетрадь.

Когда эонитоход вошёл в гавань, брачный круг лиарен остался позади, постепенно распадаясь на отдельные всплески. Впереди же открылась вся мощь Лиар-Вейна.

Доки тянулись вдоль берега уступами. По ним двигались высокие фигуры Аэларов — голубоватокожие, стройные, неторопливые. Даже рабочие среди них держались с достоинством, которое у людей часто бывает только у старых дворян или хороших хирургов. На верфях гудели подъёмные машины; бронзовые краны переносили балки; где-то били молоты, но этот стук не был грубым. Он сливался с шумом моря так естественно, будто остров не строил корабли, а выращивал их.

У центрального причала стояла делегация.

Среди встречающих Теренс сразу заметил её.

Девушка-Аэларка была высока даже по меркам своего народа. Она возвышалась над многими мужчинами, стоявшими рядом, и всё же в её облике не было ни тяжести, ни угловатости. Рост её, как позднее узнал Теренс, приближался к двумстам десяти сантиметрам. Голубоватая кожа казалась в утреннем свете почти перламутровой; лицо — красивое, круглое, спокойное; волосы, собранные у затылка, отливали чистым золотом. Но более всего поражали глаза: не голубые и не зелёные, как у большинства Аэларов, а золотые, ясные, внимательные.

— Если это не представитель мастерских, — тихо сказал Кай, — я готов признать, что остров встречает нас лучше, чем мы заслуживаем.

— Не начинай, — буркнул Теренс.

— Я ещё даже не начал.

Когда трап опустили, первым сошёл капитан эонитохода. Затем — несколько служащих Гильдии, сопровождавших грузовые документы. Теренс и Кай последовали за ними, стараясь выглядеть значительнее, чем два молодых человека, впервые прибывшие в главный кораблестроительный центр Аэларов.

Девушка сделала шаг вперёд. Её приветственный жест был медленным и точным: пальцы коснулись губ, затем лба, затем раскрытая ладонь обратилась к морю.

— Лиара да сохранит чистоту слова и ясность мысли, — произнесла она на безупречном человеческом языке. — Я Элира Саон, представительница мастерских Лиар-Вейна. От имени сената острова и дома Саон приветствую посланников Гильдии Дальних Карт.

Теренс поспешно поклонился.

— Теренс Брокк, картограф Гильдии. Для нас честь прибыть на Лиар-Вейн.

— Кай Марцелл, — добавил Кай с более изящным поклоном. — Также картограф. Хотя мой спутник сейчас готов представлять не только нас, но и всё человечество сразу, если ему позволить.

Теренс метнул в него быстрый взгляд.

Элира едва заметно улыбнулась. Эта улыбка не нарушила её достоинства, но сделала лицо теплее.

— Нам говорили, что люди Гильдии отличаются любознательностью.

— Это самая вежливая формулировка, какую я слышал, — сказал Кай.

Элира повернулась к Теренсу.

— Ваше судно пришло вовремя. Дирижабль готов к передаче. Припасы, сухие пайки, фотографическое оборудование, навигационные приборы и походная лаборатория будут доставлены в главный док в течение часа. Описи вы сможете сверить до захода Аурона.

— Всё уже здесь? — не удержался Теренс.

— Разумеется. Договор с Гильдией Дальних Карт был утверждён сенатом Лиар-Вейна и подписан моим отцом, Саэроном Саоном. Мы не заставляем гостей ждать того, что сами обязались приготовить.

При имени Саэрона Саона несколько Аэларов, стоявших позади, чуть склонили головы. Теренс отметил это машинально: значит, отец Элиры был не просто чиновником, а человеком веса.

Кай, разумеется, отметил то же самое.

— Нам известно, что договор вызвал споры, — сказал он осторожно.

Элира посмотрела на него спокойно.

— На Лиар-Вейне всякий договор с людьми вызывает споры.

— Из-за эонита?

— Из-за того, что люди слишком часто находят военное применение вещам, купленным для мира.

В её голосе не было упрёка, но именно поэтому слова прозвучали сильнее.

Теренс выпрямился.

— Гильдия не служит ни одному государству. «Аурелия» будет использоваться для картографии и исследований. Фотографии, журналы и отчёты будут предоставляться согласно договору. Мы не станем превращать ваш труд в оружие.

Элира внимательно посмотрела на него. Взгляд её золотых глаз был прямым, почти испытующим.

— Я верю, что вы говорите искренне, Теренс Брокк. Но искренность одного человека не всегда сильнее страха целого мира.

Кай впервые за долгое время ничего не сказал.

С причала они пошли к главному доку. Дорога вела вдоль воды, мимо мастерских, складов и открытых площадок, где лежали ребра будущих кораблей. Аэлары работали неторопливо, без суеты, но всякий их жест был точен. Теренс заметил, что многие инструменты были не человеческой выделки: тонкие, изящные, с голубовато-бронзовым блеском. На стенах доков висели знаки Лиары — малой луны, заключённой в морской круг.

— Вы не принимаете политику изоляции? — спросил Кай, когда они проходили мимо склада эонитовых контейнеров.

Элира не удивилась вопросу.

— Некоторые наши партии требуют её. Союз Чистой Луны громче других. Они считают, что всякая торговля эонитом оскверняет Путь Лиары.

— А вы?

— Я считаю, что чистота, доведённая до беспомощности, перестаёт быть добродетелью. У наших островов мало собственного эонита. Без торговли мы начнём отставать от людей — в медицине, связи, навигации, научных приборах. Мы не можем лечить детей одними молитвами и строить корабли одними воспоминаниями о прежнем величии.

Она сказала это ровно, но Теренс почувствовал: слова эти не раз произносились в спорах, и всякий раз за ними стояло не только рассуждение, но и боль.

— Значит, ваш отец поддерживает торговлю?

— Осторожную торговлю, — поправила Элира. — И различает военный заказ от научного. Поэтому ваш договор был возможен.

Они остановились перед широкими воротами главного дока.

За воротами было полутемно. Внутри слышались голоса, скрип блоков, низкое гудение эонитовых регуляторов. Потом створки начали расходиться.

Сначала Теренс увидел только свет.

Из глубины дока лилось ровное мутно-золотое сияние, смешанное с холодным голубым блеском отражателей. Затем проступили опоры, подвесные мостки, бронзовые фермы, тросы и огромная тень под сводами.

А потом они увидели её.

«Аурелия» стояла в доке, поднятая над каменным полом на широких опорах, как спящая птица, которой ещё не позволили расправить крылья.

Она была больше, чем представлял Теренс. Не такая громоздкая, как материковые пассажирские дирижабли, с их тяжёлыми оболочками и медлительной важностью, но длинная, стремительная, почти хищная. Её корпус вытягивался тонкой серебристо-синей линией; эонитовые двигатели у кормы были закрыты гладкими кожухами аэларской работы; под брюхом висела узкая гондола с окнами наблюдения и выступающей площадкой для фотосъёмки. На носу, тёмно-синими буквами, было выведено имя:

АУРЕЛИЯ

Теренс молчал.

Все его прежние слова, тревоги, вопросы, радости вдруг оказались слишком малы. Перед ним стояло не просто средство передвижения. Перед ним была возможность взглянуть на Эониру сверху — на леса, горы, полюса, острова, на все места, где ещё не проходила человеческая линия карты.

Кай подошёл ближе и тихо сказал:

— Миллионы тонн снега, говоришь?

Теренс, не отрывая глаз от дирижабля, ответил:

— Если снег окажется таким же как это судно, я готов посвятить ему жизнь.

Элира Саон стояла чуть в стороне. В золотых глазах её отражалась «Аурелия», но выражение лица оставалось сложным: гордость мастера смешивалась с тревогой дочери сенатора, знающей цену всякому договору с людьми.

— Она прекрасна, — сказал Теренс наконец.

— Она опасна, — тихо ответила Элира. — Всякая прекрасная вещь, способная унести человека дальше его мудрости, опасна.

Кай посмотрел на неё с новым вниманием.

— Вы говорите как философ.

— Нет, — сказала Элира. — Как дочь народа, который слишком хорошо строит корабли для тех, кто слишком часто ищет войны.

В этот момент где-то высоко под сводами дока вспыхнул эонитовый контур. По корпусу «Аурелии» пробежал слабый золотистый свет. Дирижабль будто вдохнул.

Теренс Брокк шагнул вперёд.

И впервые за всё утро перестал смотреть на часы.

Глава 4. Клиновой лист

18-й день Времени Высокого Солнца, 1959 год Седьмой эпохи

Курьера разбудили за час до прибытия.

Мартен Лоун открыл глаза не сразу. Несколько мгновений он ещё лежал неподвижно, вслушиваясь в глухое, мерное дыхание корабля. За тонкой переборкой ходили поршни, стучали тяги, подрагивали листы железа, и где-то глубоко внизу, в утробе судна, горел уголь — старый, чёрный, надёжный кормилец всех машин, какие человек успел поставить себе на службу.

Корабль шёл к Меридии полным ходом.

Это был не изящный лиарский клипер и не новый эонитовый чудесный аппарат, о каких в 1999 году будут говорить в газетах с таким самодовольством, будто они существовали всегда. Нет, судно, на котором мчался Мартен Лоун, принадлежало ещё прежнему веку: с высоким дымовым трубам, с закопчённой кормой, с тяжёлым винтом, с машинной командой, почерневшей от пыли и жара. Оно было быстрым по меркам своего времени, но быстрота эта давалась ему натугой: углём, паром, потом кочегаров и дрожью всего корпуса.

— Господин Лоун, — послышалось за дверью. — Через час Меридия.

— Слышу, — отозвался он хрипло.

Мартен сел на койке, потянулся и поморщился от затёкшей спины. Спал он, как и положено курьеру особого поручения: на заправленной койке, не раздеваясь, в сапогах и даже в дорожной шляпе, которая за время короткого сна съехала ему на самый лоб. Через плечо его, не снятая даже во сне, была перекинута кожаная сумка. В сумке, в промасленном пакете и под двойной печатью Орвальдского горного управления, лежала депеша, которую велено было передать лично Первому консулу Гильдии Дальних Карт.

Он провёл ладонью по лицу, поднялся и первым делом проверил сумку. Печати были целы.

Только после этого Мартен позволил себе посмотреть на часы.

Корабельный циферблат висел над маленьким письменным столиком, прикрученный к стене четырьмя медными винтами. Стрелки показывали шестой час утра. Стекло дрожало от работы машины, и потому казалось, что время не идёт, а слегка колеблется вместе с кораблём.

Напротив койки висела политическая карта Эониры.

Мартен невольно задержал на ней взгляд. Такие карты любили помещать в каютах курьерских судов: капитаны говорили, что это воспитывает в людях уважение к расстояниям. На карте два человеческих материка лежали по обе стороны Лиарского океана. Слева — Вестария, густо исписанная границами, тесная, старая, беспокойная; справа — Арденния, шире, суровее, с большими пустыми пространствами, горными хребтами и северными областями, где и дороги-то существовали скорее в отчётах, чем на земле.

На Арденнии тянулась зелёная масса Орвальдской Державы — крупнейшего человеческого государства, которое Мартен покинул пять дней назад. На западном краю державы, у горного хребта Серый Венец, маленькой чёрной точкой была отмечена шахтёрская область, откуда и пришло то донесение, из-за которого его подняли среди ночи, посадили на поезд, потом на речное судно, потом на этот угольный пароход и велели не останавливаться нигде.

Между материками лежал Лиарский океан, весь в синих линиях течений, в мелких рисунках кораблей и предупреждающих пометках о туманах. Южнее главного пути была рассыпана сеть островов Аэларов — Лиарский архипелаг, с его белокаменными гаванями, верфями и лунными знаками. Один остров был обведён особенно тонкой чёрной линией и подписан: Лиар-Вейн. Но корабль шёл не туда.

Ниже и западнее архипелага, будто нарочно отодвинутая от чужих политик и торговых путей, лежала Меридия — небольшой остров, резиденция Гильдии Дальних Карт. Он не принадлежал ни одной державе, не признавал над собою ни корон, ни парламентов, ни военных губернаторов. На старых картах Меридию изображали просто точкой среди воды; на новых — уже с гаванью, башней обсерватории и знаком раскрытого циркуля.

Мартен перевёл взгляд на календарь.

Он был прибит рядом с картой и выполнен с тем старательным изяществом, какое любят чиновники, когда хотят придать порядку вид вечности. Год Эониры был разложен по кругу на четыре большие части. Время Пробуждения украшали зелень, первые цветы и тонкие ветви; Время Высокого Солнца — золотой диск Аурона над полями и морем; Время Багряных Ветров — летящая рыжая листва, согнутые деревья и косые дожди; Время Тихой Луны — снег, тёмные ели и две луны над белыми равнинами.

Стрелка календаря стояла на восемнадцатом дне Времени Высокого Солнца.

Мартен усмехнулся. День был изображён художником как торжество света, зелени и ясного неба. В действительности за иллюминатором висел серый утренний туман, а корабль пах углём, мокрым канатом и тревогой.

Он ещё раз проверил сумку, поправил шляпу и вышел из каюты.

На палубе ветер ударил ему в лицо. Дым из трубы стлался назад длинной чёрной полосой. Моряки спешили без суеты, но Мартен видел: все уже знали, что везут не обычное письмо. На курьерском корабле слухи ходили быстрее пара.

Впереди, сквозь туман, проступала Меридия.

Сначала она показалась низким тёмным силуэтом. Потом стали различимы скалы, маяк, длинная каменная пристань и, выше, на холме, строгие корпуса Гильдии Дальних Карт. Они не походили ни на дворец, ни на крепость. В их облике было что-то от монастыря, что-то от университета и что-то от военного штаба; но всё вместе составляло особое, меридийское выражение: здесь не правили и не молились — здесь измеряли мир.

Мартен положил руку на сумку.

Депеша под пальцами казалась тяжелее, чем могла быть бумага.

Он не знал ещё, что в это утро привёз на Меридию не просьбу о консультации, не отчёт о горной аварии и не очередной спор о границах рудных владений.

Он привёз конец одного века.

Совет консулов

В тот же час, когда пароход входил в гавань, в Зале меридианов шло собрание консулов.

Зал этот располагался в старом крыле Гильдии, там, где первые картографы Меридии ещё чертили береговые линии по рассказам моряков и спорили о том, следует ли наносить на карту земли, о которых известно только из чужого страха. Потолок был высок, тёмен и пересечён дубовыми балками. Между окнами висели карты: одни новые, цветные, политические; другие старые, выцветшие, с большими пустыми местами и осторожными надписями терра инкогнито.

За длинным столом сидели консулы Гильдии Дальних Карт.

Их было двенадцать: по морям, по небесным наблюдениям, по сухопутным путям, по архивам, по полярным областям, по народам и языкам, по недрам Эониры и ещё нескольким областям знания, без которых мир казался бы людям проще, чем был на самом деле.

Во главе стола сидел Первый консул Северин Астор.

Ему было около восьмидесяти лет. Сухой, сгорбленный, с тонкими руками, положенными на чёрную трость, он казался человеком, которого старость давно уже согнула, но не убедила отступить. Голубые некогда глаза его помутнели, однако взгляд не утратил силы. Он видел плохо, но слушал так, что каждому выступающему становилось неуютно: старик будто снимал с речи украшения и оставлял одну её пользу.

Слева от него, ближе к середине стола, сидел Элиан Ворн, консул по изучению недр Эониры.

Он был молод для такого места — слишком молод, как шептались некоторые. Светлая кожа, светлые волосы, серые глаза, невысокая сухощавая фигура — в нём не было ни внушительности старых горных профессоров, ни грубой уверенности промышленников. Но Северин Астор держал его на хорошем счету. Элиан обладал редкой способностью: он умел сомневаться быстро и решать медленно, а в науке, как считал старый Первый консул, это было ценнее блестящих речей.

В этот день обсуждали золото.

Тема была скучнее, чем могла показаться человеку со стороны. Не сокровища, не тайные жилы, не короны древних царей занимали консулов, а целесообразность полного картографирования золотосодержащих месторождений на обоих материках. Вестарские промышленники требовали новых сводок; Арденнские банки желали точных оценок; малые государства подозревали большие в сокрытии рудных данных; большие государства, как водится, подозревали малые в неблагодарности и невежестве.

— Гильдия не должна превращаться в счетную палату владельцев приисков, — говорил консул архивов, сухой человек с голосом, похожим на шелест бумаги. — Мы занимаемся знанием, а не алчностью.

— Знание, — ответил консул сухопутных путей, — становится особенно необходимым там, где алчность уже начала двигать войска.

Несколько человек одобрительно зашумели.

Элиан Ворн молчал. Перед ним лежали чертежи горных районов, старые отчёты о кварцевых жилах и таблица расходов. Он уже знал, что поиски золота съедят годы труда, потребуют экспедиций в опасные места и принесут Гильдии больше врагов, чем открытий. Но он также знал и другое: когда государства начинают спорить о богатстве недр, отсутствие точной карты становится не миролюбием, а приглашением к лжи.

Северин Астор слушал, не вмешиваясь.

За окнами было светло. Время Высокого Солнца делало каменные стены зала почти тёплыми. На длинном столе лежали раскрытые атласы, измерительные линейки, карандаши, лупы, запечатанные доклады. Никто из сидевших здесь ещё не знал, что в Орвальдской Державе уже найдено нечто, перед чем золото вскоре покажется украшением старого мира.

Дверь открылась без стука.

Такого в Зале меридианов почти не бывало.

Вошёл Олрик, старший служитель Гильдии, человек седой, аккуратный и обычно невозмутимый. Теперь он был бледен. В руке его лежал промасленный пакет.

— Господин Первый консул, — произнёс он, и голос его чуть дрогнул.

Несколько консулов недовольно обернулись.

Северин Астор поднял голову.

— Мы заседаем, Олрик.

— Я знаю, господин. Простите. Но это депеша со знаком клинового листа.

В зале стало тихо.

Даже те, кто никогда не работал с чрезвычайными сообщениями, знали этот знак. В Гильдии Дальних Карт клиновой лист означал высшую степень важности. Не «срочно», не «желательно немедленно», не «при первой возможности». Он означал: читать сразу. Даже если совет заседает. Даже если Первый консул болен. Даже если корабль тонет у пристани и все заняты спасением груза.

Олрик подошёл и положил пакет перед Северином Астором.

На верхней печати действительно был оттиснут клиновой лист.

Старик долго смотрел на него, потом протянул сухую руку.

— Заседание прерывается, — сказал он.

Никто не возразил.

Он вскрыл печать ножом для бумаг. Несколько секунд в зале слышался только слабый шорох промасленной оболочки. Северин Астор читал медленно. По мере чтения лицо его не менялось, но рука на трости сжалась сильнее.

Когда он поднял глаза, взгляд его остановился на Элиане Ворне.

— Консул Ворн, — сказал он, — останьтесь.

Остальные поднялись. Кто-то хотел задать вопрос, но Северин едва заметно повернул голову, и вопрос умер, не родившись. Консулы начали выходить: одни с достоинством, другие с плохо скрытым раздражением, третьи — с тревогой. Последним вышел Олрик, притворив дверь за собою так осторожно, будто в зале лежал больной.

Остались двое: старик и молодой консул.

Северин Астор положил депешу на стол между ними.

— Прочтите.

Элиан взял лист.

Почерк был деловой, местами неровный, будто писавший спешил или не вполне владел рукой после сильного потрясения.

Первому консулу Гильдии Дальних Карт Северину Астору.

От имени Горного управления Орвальдской Державы.

Доставка немедленная. Знак клинового листа подтверждён.

Далее сообщалось, что в западной части Орвальдской Державы, близ горного хребта Серый Венец, в угольной шахте Нор-Карн обнаружена неизвестная порода мутно-золотистого цвета. Порода была найдена в глубоком угольном пласте, где, по всем прежним геологическим сведениям, не должно было быть никаких металлических включений подобного рода.

Местные мастера сперва приняли её за разновидность золотосодержащего минерала. Затем, вследствие необычного блеска и слабого теплового излучения, образцы передали группе учёных из столицы Орвальдской Державы.

Через день после прибытия группы был произведён опыт по нагреванию руды.

На этом месте Элиан остановился.

Северин Астор не торопил его.

Элиан продолжил.

В результате опыта произошёл взрыв неизвестной природы. Шахта Нор-Карн, прилегающие строения, временный научный барак, подъездная дорога, лесной участок и всё, находившееся в радиусе двух миль, перестали существовать как пригодные к описанию объекты. Число погибших уточняется. Выживших в непосредственной близости от места опыта не обнаружено.

Некоторые образцы руды, отправленные до взрыва в столицу Орвальдской Державы, сохранились.

Горное управление, с одобрения правительства, призывает Гильдию Дальних Карт направить компетентную группу для осмотра места происшествия, изучения образцов и составления заключения о природе найденной породы.

Ниже стояла подпись министра горных дел Орвальдской Державы и ещё три печати.

Элиан медленно опустил лист.

— Две мили, — сказал он.

— Да.

— От нагревания образца?

— Так написано.

— Это невозможно.

Северин Астор посмотрел на него мутными голубыми глазами.

— Вы молоды, Элиан. Вам ещё простительно употреблять это слово. Но не злоупотребляйте им.

Элиан покраснел.

— Я хотел сказать: неизвестно ни одного минерала, способного при нагревании дать такой результат.

— Это лучше.

Старик поднялся с трудом. Он подошёл к окну, опираясь на трость. Внизу, у пристани, виднелся дым курьерского парохода. Меридийские служащие готовили его к отправке. По сходням спускался человек в дорожной шляпе, прижимая к боку кожаную сумку.

— Курьер шёл быстро, — сказал Северин. — Значит, в Орвальде боятся.

— И правильно делают.

— Вы поедете.

Элиан ожидал этого и всё же ощутил, как внутри что-то сжалось.

— В Орвальдскую Державу?

— Сначала в её столицу. Осмотрите образцы. Затем, если сочтёте необходимым, к Серому Венцу.

— Если место ещё допускает осмотр.

— Тем более.

Элиан снова посмотрел на депешу.

— Почему я?

Северин Астор повернулся к нему.

— Потому что это ваша область. Потому что вы умеете не верить первым объяснениям. Потому что вы достаточно молоды, чтобы выдержать дорогу, и достаточно упрямы, чтобы не дать министрам написать ваше заключение за вас.

Элиан молчал.

— И ещё, — добавил старик, — потому что вы не любите золото.

— Простите?

— Сегодня совет спорил о золоте. Все говорили о выгоде, опасности, границах, рынках. Вы один смотрели на карту хребтов. Мне нужны люди, которые сперва видят землю, а уже потом цену земли.

Элиан сложил депешу.

— Когда отправляться?

— Сегодня.

— Состав группы?

— Малый. Два геолога, один чертёжник, один врач, один фотограф, охрана по минимуму. Не берите с собой людей, которые любят сенсации.

— Таких трудно выявить заранее.

На губах Северина Астора впервые мелькнула слабая улыбка.

— Поэтому я и посылаю вас.

Он вернулся к столу и положил ладонь на карту Арденнии, туда, где был отмечен Серый Венец.

— Помните, Элиан: если это новое золото, вокруг него начнётся торговая драка. Если это новое топливо, вокруг него начнётся промышленная лихорадка. Если это новое оружие, вокруг него начнётся война.

— А если это нечто иное?

Северин Астор долго не отвечал.

Потом сказал:

— Тогда нам всем придётся признать, что наши карты слишком малы.

Сорок лет спустя

Элиан Ворн открыл глаза.

За окном его кабинета был уже другой день, другой век и почти другой мир.

Он сидел в кресле Первого консула Гильдии Дальних Карт. На стене за ним висела новая политическая карта Эониры — куда точнее той, что когда-то висела в каюте курьерского парохода, и всё же с такими же белыми пятнами у полюсов, с теми же упрямыми надписями терра инкогнито там, где человеческое знание ещё не решалось поставить точку.

Элиану было уже не двадцать с небольшим. Светлые волосы его поседели; лицо стало суше; серые глаза сохранили ясность, но под этой ясностью лежала усталость человека, который слишком долго наблюдал, как одно открытие меняет весь мир и вовсе не делает людей мудрее.

Сорок лет прошло с того дня, когда Мартен Лоун привёз на Меридию депешу с клиновым листом.

Сорок лет с тех пор, как слово эонит впервые прозвучало в стенах Гильдии.

Теперь оно было повсюду: в газетах, в военных отчётах, в медицинских журналах, в речах министров, в молитвах саарийцев, в проклятиях шахтёров, в договорах с Аэларами. Эонит освещал города, двигал машины, лечил болезни и заряжал орудия такой силы, что старые крепости действительно стали похожи на детские игрушки.

Северин Астор умер много лет назад.

Мартен Лоун, вероятно, тоже.

А Серый Венец всё ещё стоял на картах, только вокруг него теперь было больше рудников, железных дорог, военных складов и красных отметок, означавших закрытые области.

Элиан провёл рукой по лицу.

Он не спал. Он вспоминал.

Иногда прошлое приходило к нему не во сне, а среди дня: в виде запаха угля, стука пароходной машины, шороха депеши, голоса Северина Астора. «Наши карты слишком малы», — сказал тогда старик. Элиан за сорок лет убедился, что это была не мысль, а приговор.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге появился оператор телеграфа — молодой человек по имени Грег. Он был взволнован, но старался держаться официально.

— Господин Первый консул, — произнёс он. — Сообщение с Лиар-Вейна.

Элиан выпрямился.

— Говорите.

— Договорённость по дирижаблю выполнена. Картографы Брокк и Марцелл приняли «Аурелию». Аэларская сторона передала припасы и оборудование согласно описи. Картографы приступили к работе.

Элиан некоторое время молчал.

Потом кивнул.

— Спасибо, Грег.

Оператор поклонился и вышел.

В кабинете снова стало тихо.

Элиан поднялся и подошёл к карте. Его взгляд нашёл Меридию, затем Лиар-Вейн, затем северные и южные пустоты, где всё ещё лежала неведомая земля. Где-то там вскоре пойдёт «Аурелия» — самое совершенное создание аэларских мастеров, купленное Гильдией ради того, чтобы наконец увидеть то, чего не видели прежние поколения.

Он хотел бы радоваться.

Но память о депеше с клиновым листом не уходила.

Старый Первый консул когда-то сказал: если найденное окажется новым оружием, начнётся война; если иным — карты окажутся слишком малы.

Элиан смотрел на белые пятна полюсов, на Лиарский океан, на острова Аэларов, на Орвальдскую Державу, богатую эонитом и окружённую завистью соседей.

Потом медленно положил ладонь на край карты.

— Только бы мы не опоздали, — сказал он негромко.

Но в пустом кабинете эти слова прозвучали не как надежда.

Скорее как запоздалое признание.

Глава 5. Люди Чёрного Венца

74-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи

«Господин Тарв говорит, что вещь становится опасной не тогда, когда она непонятна, а тогда, когда её начинают понимать не те люди. В тот день я ещё не знал, что он прав».

Из дневника Ардея Фенна

К Вирну в тот день шли не только Лукан Тарв и Ардей Фенн.

С южной стороны, где старая дорога давно распалась на узкую звериную тропу и несколько луж, похожих скорее на маленькие болота, к выгоревшей деревне приближались трое. Они шли не так, как ходят случайные путники: не останавливались без нужды, не разглядывали деревья, не бранили погоду с тем простодушным ожесточением, какое свойственно людям, попавшим под осенний ливень не по своей воле. Эти трое знали, куда идут, и знали, что за их дорогу уже заплачено.

Впереди шагал Гаррик Вейн.

Он был низок ростом, широк в плечах и грудной клетке, отчего казался вырубленным из плотного, не слишком красивого дерева. Светло-русые волосы его давно потеряли прежний цвет; короткая бородка, такая же выцветшая, делала лицо ещё более усталым. Карие глаза смотрели спокойно, без раздражения и без любопытства. Гаррик не походил на человека, которого можно удивить дождём, старой деревней, чужой смертью или дурным заказом. Он производил впечатление ремесленника, только ремеслом его было находить то, что другие предпочли бы оставить в земле.

За ним, чуть сбоку, легко перепрыгивая через корни и лужи, шла Мейра Феннор. Ей было двадцать девять лет, но в её лице, усеянном рыжими веснушками, держалась почти девичья живость. Рыжие волосы она стянула под кожаный капюшон, из-под которого выбивались мокрые пряди; зелёные глаза блестели весело и азартно. Даже грязь на сапогах, сырость плаща и тяжелая сумка через плечо не портили в ней того особенного вида, будто всякое затруднение — не беда, а приглашение к игре.

Замыкал тройку Рикард Лоут.

Ему было около тридцати. Лицо его оставалось молодым, почти мальчишеским, но волосы на темени уже начинали редеть, и он, кажется, решительно отказывался замечать это обстоятельство. Тёмная короткая борода была густа, ухожена и придавала ему больше уверенности, чем заслуживала. Рикард шёл легко, с наглой непринуждённостью человека, который привык выходить из неприятностей раньше, чем остальные успевают понять, что неприятность уже началась.

— Я всё ещё считаю, что за такую погоду полагается надбавка, — сказал он, перешагивая через поваленную ветку.

Гаррик не обернулся.

— Ты считаешь это с самого утра.

— Потому что с самого утра идёт дождь.

— Дождь был в смете.

— Дождь может быть в смете как вероятность. Но когда вероятность льётся тебе за воротник шестой час подряд, она становится личным оскорблением.

Мейра засмеялась.

— Если бы заказчик платил тебе за жалобы, Рикард, мы бы уже купили собственный пароход.

— Если бы заказчик платил честно, — ответил Рикард, — мы бы купили два. Один для плавания, другой — чтобы Гаррик хранил в нём своё молчание.

Гаррик остановился у развилки, вынул из внутреннего кармана промасленный лист и сверился с наброском. Лист был старый, сложенный по сгибам до белых трещин. На нём была грубо обозначена местность вокруг Вирна: лес, холм, высохший ручей, северная окраина деревни и дом, отмеченный маленьким косым крестом. Рядом кто-то чужой рукой написал: «старик Маар».

— До места меньше четверти часа, — сказал Гаррик.

— Превосходно, — оживился Рикард. — Значит, скоро я смогу узнать, стоит ли эта мокрая прогулка тех денег, которые нам обещали.

— Стоит, — сказала Мейра.

— Ты говоришь так, будто видела предмет.

— Я видела контракт.

Рикард прищурился.

— Мы видели один и тот же контракт?

Они снова двинулись.

Лес здесь был старый, неровный, с буреломом и глубокими промоинами. Багряные Ветра успели разукрасить его в ржавые и медные тона, но дождь лишил эти краски праздничности. Всё вокруг казалось размокшим, тяжёлым, оседающим в землю. Мокрая листва липла к сапогам; ветви хлестали по лицу; где-то в стороне глухо перекатывался гром.

— Скажи всё же, Гаррик, — проговорила Мейра, — ты веришь, что это тот самый предмет?

— Я верю бумаге, если бумагу добывали долго и дорого.

— Прекрасная вера, — заметил Рикард. — Надо будет учредить при ней храм. Вместо алтаря — сейф, вместо священника — бухгалтер.

Гаррик убрал лист.

— На маяк указывали три независимых источника. Старое газетное дело. Запись в частном дневнике. И показания торговца из Вейрского герцогства, купившего часть вещей после смерти одного коллекционера.

— Коллекционеры, — Мейра презрительно фыркнула. — Самые скучные грабители на свете. Прячут украденное за стекло и называют это сохранением истории.

— А мы как называем то, чем занимаемся? — спросил Рикард.

— Быстрой работой за хороший гонорар.

— Разница нравственная и потому почти невидимая.

Мейра улыбнулась.

Гаррик не вмешался. Он не любил таких разговоров, но и не запрещал их. Люди, идущие к опасному месту, должны как-то расходовать страх. Один молчит, другой шутит, третий говорит о деньгах. Всё это одинаково полезно, пока не мешает делу.

— А что наш добрый Чёрный Венец говорит об этом маяке? — спросил Рикард. — Кроме того, что он старый, редкий и за него дают сумму, от которой у Мейры загорелись глаза.

— У меня глаза горят от природы, — сказала Мейра.

— И от чужих сейфов.

— Это тоже природа.

Гаррик чуть замедлил шаг.

— Заказчик говорит, что предмет не должен попасть в публичные руки.

— Газеты? Университеты? Гильдия?

— Все.

— Звучит как вещь, которую обязательно надо показать газетам, университетам и Гильдии, — сказал Рикард.

— Ты можешь так поступить, если хочешь прожить короткую, но нравственно выразительную жизнь.

Рикард усмехнулся и поправил кобуру под плащом.

Там, в промасленной коже, лежал его Вейр-08 — самозарядный восьмизарядный пистолет старого армейского образца. Вейрское герцогство выпускало их уже почти два десятилетия, и за это время «восьмёрка Вейра» успела побывать в руках офицеров, охранников, контрабандистов, экспедиционных стрелков и людей, чья профессия не любила письменных определений. Длинный узкий ствол, тёмная воронёная сталь, угловатая рукоять с деревянными щёчками и маленьким гербом на медальоне — всё в нём говорило о практичности, дисциплине и скрытой грубости. В народе пистолет называли «Щёлкуном»: за сухой, резкий звук механизма, похожий на щелчок костяных челюстей.

У Гаррика был такой же, только старее и без украшений. У Мейры — меньший, укороченный, но она всё равно называла его Вейром, потому что терпеть не могла оружие с изящными дамскими названиями.

— А может, он опасен? — сказала она. — Маяк, я имею в виду.

— Всё, что мы приносили им, было в той или иной мере опасно, — ответил Гаррик.

— Не всё. Серебряный обруч из Корвинны был просто красив.

— Он остановил часы в трёх комнатах.

— Зато красиво.

— Чёрное стекло из Рудной Конфедерации резало алмаз и не оставляло на себе царапин.

— И стоило дороже алмаза.

— Камень из Южной Марки гудел рядом с компасом и сводил стрелку с ума.

— Но никого не убил.

Гаррик посмотрел на неё.

— Потому что мы не стали его греть, пилить или молиться над ним.

Мейра подняла руки.

— Согласна. Наука часто портит хорошие находки.

Они не знали, что говорили о вещах, чья история началась задолго до первых человеческих государств, до Трисводия, до Путей Лиары, до городов и границ. Не знали, что чёрное стекло было частью внешней обшивки погибшей станции; серебряный обруч — фрагментом навигационного кольца; камень, сбивавший компасы, — разорванным узлом поля, некогда удерживавшего сигнальную сеть. Для них всё это было добычей. Редкой, дорогой, странной, иногда пугающей, но всё же добычей.

И потому они шли к Вирну без благоговения.

Только Гаррик, быть может, чувствовал иногда, что их работодатель знает о таких предметах больше, чем говорит. Но Гаррик давно усвоил: чем крупнее гонорар, тем меньше пользы от вопросов.

— Скажи честно, — продолжил Рикард, — ты видел хоть раз кого-нибудь из тех, кто стоит за Чёрным Венцом?

— Я видел людей, которые платят.

— Это не одно и то же.

— Для нашей работы — одно.

— А для твоего любопытства?

Гаррик обернулся.

— Моё любопытство умерло в тридцать два года. От недостатка осторожности.

Мейра наклонила голову.

— И как его похоронили?

— Без свидетелей.

Рикард рассмеялся.

Дождь начал слабеть. Между деревьями потянулся туман, низкий и холодный. Земля пошла на подъём. Гаррик снова сверился с листом, потом указал вперёд.

— Там холм. За ним деревня.

— Если от неё что-то осталось, — сказала Мейра.

— Нам нужен не Вирн. Нам нужен дом старика.

— А если кто-то пришёл раньше нас?

Гаррик не ответил сразу.

Он заметил следы.

На размокшей дороге отпечатались две пары человеческих сапог. Одни следы были уверенные, ровные; другие — более глубокие и беспорядочные, будто человек часто оступался или нёс тяжёлый груз. Рядом в грязи тянулась узкая борозда, оставленная, возможно, ножкой штатива или чемоданом.

Мейра присела, коснулась следа пальцами.

— Свежие.

— Нас опередили? — спросил Рикард.

— Ненадолго, — сказал Гаррик.

Его лицо не изменилось, но в голосе появилась тяжесть.

— Сколько человек? — спросила Мейра.

— Двое. Один, вероятно, старше. Второй несёт много вещей.

— Местные?

— Местные не носят фотоштативы к сгоревшим деревням.

Рикард оживился.

— Газетчики?

Гаррик поднялся.

— Возможно.

— Вот славно. Я люблю газетчиков. Они всегда уверены, что перо сильнее пистолета, пока не видят пистолет достаточно близко.

— Без стрельбы, — сказал Гаррик.

— Я и не собирался. Я за воспитательное воздействие.

Мейра посмотрела на него с улыбкой.

— Тебе нельзя доверять воспитание даже щенка.

Они пошли быстрее.

С вершины холма Вирн открылся им серым пятном среди леса. Деревни давно не было: только провалы погребов, каменные печи, обрушенный колодец и чёрные следы домов, которые земля так и не сумела окончательно стереть. Над северной окраиной, где по наводке должен был находиться дом Орена Маара, слабым мутным светом поднималось что-то, похожее на отсвет фонаря или лунный блик на металле.

Гаррик поднял руку.

Трое остановились.

В ту же минуту из глубины руин донёсся странный голос:

— Где Четвёртая бездна?.. Где Четвёртая бездна?..

Мейра перестала улыбаться.

Рикард тихо выругался.

— Это ещё что за прелесть?

Гаррик смотрел вниз, не мигая.

— То, за что нам платят.

— Оно говорит.

— Значит, дороже, чем мы думали.

Мейра медленно достала из сумки маленький свёрток с инструментами.

— Если оно говорит, его могут услышать не только мы.

— Уже услышали, — сказал Гаррик и кивнул на следы, уходившие к северной окраине.

Они спустились в деревню осторожно, стараясь не шуметь. Вирн встретил их тишиной и запахом мокрого пепла, который, казалось, не мог держаться сто лет и всё же держался. У колодца Мейра заметила отпечатки свежих каблуков. У линии бывшей улицы — следы штатива. У дома провидца — размазанные пятна грязи, оставленные людьми, которые недавно спускались в погреб.

Гаррик указал Рикарду на левую сторону руин, Мейре — на правую. Сам подошёл к провалу сверху.

Внизу мерцал слабый свет.

Он услышал голоса.

— ...берите чемодан, Ардей.

— Весь?

— Весь.

Гаррик опустил руку к кобуре, но пистолет пока не вынул.

— Господа, — сказал он вниз, достаточно громко, чтобы его услышали. — Прошу не делать резких движений.

В погребе наступила тишина.

Потом послышался спокойный голос:

— Это зависит от того, кто просит.

Гаррик слегка усмехнулся.

— Человек, которому не хотелось бы начинать знакомство с неприятностей.

— Замечательное намерение. Обычно с него неприятности и начинаются.

Рикард, стоявший справа от провала, хмыкнул.

— Умный.

— Газетчик, — прошептала Мейра.

— Ещё хуже.

Первым из погреба поднялся Лукан Тарв.

Он вышел медленно, держа руки на виду, но без унизительной поспешности. Плащ его был в грязи, лицо устало, каре-зелёные глаза смотрели внимательно и холодно. За ним, прижимая к груди металлический чемодан, показался Ардей Фенн. Светлые волосы его выбились из-под мокрой фуражки; на груди болталась тяжёлая дорожная камера «Феннор-12», вся в каплях и грязных разводах. Вид у Ардея был такой, будто он уже пережил достаточно приключений для нескольких газетных очерков и не желал подписываться под новым.

— Лукан Тарв, — сказала Мейра вдруг. — «Марцеллийский вестник».

Лукан перевёл на неё взгляд.

— Мне приятно, когда читатели находятся даже среди развалин.

— Я читаю некрологи и судебные отчёты. У вас хороший слог.

— Нечасто получаю такие изысканные комплименты от вооружённых людей.

Рикард демонстративно откинул полу плаща. На поясе блеснула воронёная сталь Вейра-08.

— А кто сказал, что мы вооружены?

Ардей сглотнул.

— Ваше чувство юмора, сударь, слишком близко к кобуре.

Рикард усмехнулся.

— А этот мне нравится.

Гаррик шагнул вперёд.

— Мы не за вами. И не за вашими бумагами. Нам нужен предмет, который находится здесь.

Лукан посмотрел на мутно-золотистую пластину, всё ещё мерцавшую между камнями фундамента.

— Странно. Мне казалось, он нужен всем, кто ещё не утратил способности задавать вопросы.

— Мы задаём их после работы.

— Не лучшая привычка.

— Зато прибыльная.

Мейра тем временем подошла к пластине и присела рядом. Голос маячка вновь повторил, уже тише:

— Где Четвёртая бездна?.. Где Четвёртая бездна?..

Она невольно отдёрнула руку.

— Это не просто пластина.

— Я рад, что наше заключение совпало, — сказал Лукан.

— Сэр, — тихо произнёс Ардей, — быть может, нам стоит объяснить, что это место является объектом журналистского расследования?

Рикард посмотрел на него почти с сочувствием.

— Юноша, в лесу, в сгоревшей деревне, ночью, без свидетелей, выражение «объект журналистского расследования» весит меньше мокрой шляпы.

Ардей покраснел.

Лукан не повысил голоса.

— А выражение «осквернение места гибели двух людей» весит больше?

Гаррик задержал на нём взгляд.

— Мы не тронем тела.

— Великодушие, достойное упоминания.

— Господин Тарв, — сказал Гаррик, и в его голосе впервые появилась усталость, — вы умный человек. Поэтому должны понимать: мы всё равно заберём предмет. Вопрос только в том, уйдёте ли вы отсюда целыми и с вашими бумагами.

Ардея передёрнуло.

Мейра подняла голову.

— Гаррик.

— Я сказал то, что есть.

— Можно было мягче.

— Мягче — дольше.

Лукан смотрел на старшего искателя. Он видел перед собой не убийцу и не грубого разбойника. Гаррик Вейн был куда опаснее: он был человеком, который давно отделил совесть от ремесла и держал их в разных карманах, чтобы одна не мешала другому.

— Кто ваш заказчик? — спросил Лукан.

— Человек, у которого хватает денег на молчание.

— Деньги редко покупают молчание навсегда.

— Навсегда и не требуется. Обычно достаточно до следующего заказа.

Рикард двинулся ближе к пластине, но Лукан сделал шаг и оказался между ним и маячком.

Вейр-08 вышел из кобуры почти лениво.

Не было ни щелчка взвода, ни театрального жеста. Рикард просто держал пистолет опущенным, направленным в землю, но все увидели длинный ствол, тёмную сталь и короткий блеск деревянной рукояти.

— Прошу не героизировать, — сказал он. — Героизм плохо смотрится на мокрой одежде.

Ардей сжал чемодан так крепко, что побелели пальцы.

— Лукан...

Тарв не обернулся.

Несколько секунд длилось молчание.

Где-то в стороне капала вода. Ветер шевелил мокрую траву у фундамента. Над руинами Вирна поднималась Лиара, и её голубой свет холодно лежал на лицах живых и на камнях дома, где сто лет пролежали мёртвые.

Наконец Лукан отступил на полшага.

— Забирайте вашу находку, — сказал он. — Но знайте: вы уносите не вещь, а вопрос.

— Вопросы легче вещей, — ответил Рикард.

— Не этот.

Мейра подошла к пластине уже осторожнее. Она вынула из свёртка тонкие инструменты и начала освобождать предмет из камня. Работа оказалась труднее, чем ожидала: маячок не лежал на фундаменте, а был вмурован в него, будто дом строили вокруг чужой детали. Несколько раз металл вспыхивал мутным светом, и всякий раз голос повторял:

— Где Четвёртая бездна?..

— Замолчи уже, красавец, — прошептала Мейра.

— Он не замолчит, — сказал Лукан.

— Вы специалист по говорящим пластинам?

— С сегодняшнего дня, возможно.

Она взглянула на него и неожиданно улыбнулась.

— Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Вы были бы полезным человеком в другой работе.

— В работе с вашим заказчиком?

— В работе, где задают меньше вопросов и лучше платят.

— Боюсь, я испорчен профессией.

— Все мы чем-нибудь испорчены.

Наконец камень поддался. Из фундамента вышел не плоский лист, как сперва думали Лукан и Ардей, а небольшой повреждённый механизм: вытянутый, многослойный, с треснувшим ребром и тусклыми круговыми знаками. Пластина была лишь его наружной стороной. Внутри, в узких щелях, мерцали слабые золотистые жилы, похожие на застывшие молнии.

Даже Рикард перестал улыбаться.

— Вот это уже похоже на гонорар, — сказал он тише обычного.

Гаррик достал из своей сумки свинцово-серый футляр, выстланный тёмной тканью.

— Внутрь.

Мейра осторожно уложила маячок. В тот миг, когда крышка футляра начала закрываться, механизм заговорил громче, словно сопротивляясь темноте:

— Где Четвёртая бездна?.. Где Четвёртая бездна?.. Где...

Крышка захлопнулась.

Голос оборвался.

И тишина, наступившая после него, оказалась страшнее.

Лукан смотрел на футляр в руках Гаррика.

— Вы не понимаете, что забираете.

— Возможно.

— Тогда зачем?

— Кто платит тот и понимает

— А если они ошибаются?

Гаррик убрал футляр в сумку.

— Тогда это будет уже их ошибка.

— Нет, — сказал Лукан. — Вы же понимаете что в случае чего - вина ляжет и на ваши плечи?

На лице Гаррика мелькнуло что-то похожее на раздражение — не от угрозы, а от того, что слова попали в место, где он не желал их чувствовать.

— Мы уходим, — сказал он.

Рикард, не выпуская пистолета из руки, отступил назад. Мейра застегнула сумку с инструментами. Перед тем как уйти, она посмотрела на Ардея.

— Держите чемодан крепче, корреспондент. По лицу вашего господина видно, что в нём что-то важное.

Ардея будто окатили холодной водой.

Лукан едва заметно улыбнулся.

— Благодарю вас за совет. Он прозвучал почти бескорыстно.

— Я сегодня добрая.

— Надеюсь, это не временное заболевание.

Мейра засмеялась и пошла вслед за Гарриком.

Через несколько минут троица исчезла между печами и мокрыми кустами. Только Рикард на краю бывшей улицы обернулся, помахал им пистолетом, как шляпой, и сказал:

— Не печальтесь, господа. У вас осталась история. А у нас — вещь. Каждому своё.

Потом и он растворился в тумане.

Ардей опустился на ближайший камень.

— Мы позволили им забрать его.

— Мы позволили им не застрелить нас, — сказал Лукан.

— Это, конечно, практичнее, но звучит хуже.

Лукан подошёл к месту, где находился маячок. В камне осталась пустая выемка, неправильная, тёмная, похожая на рану. Голоса больше не было. Свет Лиары падал на фундамент, но уже ничто не отвечало ему изнутри.

— Что теперь? — спросил Ардей.

Лукан долго молчал.

Он думал о старом провидце, о мёртвом Эмиле Роуде, о листах в металлическом чемодане, о голосе, спрашивавшем не у людей и всё же услышанном людьми. Думал о троих искателях, которые унесли сломанный маяк, сами не зная, что вынесли из Вирна часть чужой звёздной памяти. Думал о том, что где-то существует заказчик, который собирает такие вещи не ради суеверия и не ради праздного богатства.

Наконец он повернулся к Ардею.

— Теперь мы начнём расследование.

— Мы его ещё не начали?

— До сих пор мы только нашли дверь.

— А они унесли ключ.

— Не весь.

Лукан положил руку на металлический чемодан.

— У нас есть слова Маара. А слова, Ардей, иногда живут дольше металла. Особенно если сделать достаточно копий.

Ардей посмотрел на чемодан, потом на пустое место в фундаменте.

— Значит, обратно в Марцеллию?

— Сначала — в ближайший город. Нужно снять копии с интервью. Несколько. В разных руках. Потом — в редакцию.

— А если они придут и за бумагами?

— Поэтому мы и не повезём им единственный экземпляр.

Ардей кивнул. Вид у него был усталый, грязный, но в глазах появилось то самое выражение, которое делает из стажёра корреспондента: страх ещё оставался, но рядом с ним уже стояло упрямство.

— Господин Тарв.

— Да?

— Можно я запишу в дневнике, что сегодня журналистика проиграла пистолету, но сохранила чемодан?

Лукан улыбнулся впервые за долгое время.

— Запишите лучше: журналистика временно уступила дорогу, чтобы не потерять направление.

— Это звучит как заголовок, который никто не поймёт.

— Значит, достойно нашего отдела.

Они ещё раз спустились в погреб. Перед уходом Ардей сделал снимок тел, чемодана и пустого места у стены, где лежали обломки старого пожара. Магниевая вспышка осветила погреб белым коротким светом, и на миг лица мёртвых, казалось, снова выступили из темноты не как останки, а как свидетели.

Лукан снял фуражку.

— Мы вернёмся за вами, господа, — сказал он тихо.

Ардей не стал спрашивать, обещание ли это мёртвым или самому себе.

Когда они вышли из дома провидца, дождь прекратился окончательно. Над Вирном стояли две луны. Морн смотрел сверху своим чёрным пятном, неподвижным и слепым. Лиара, голубая и чистая, освещала дорогу назад.

Лукан взял металлический чемодан у Ардея, чтобы тот мог поправить ремень камеры. Потом они пошли через мёртвую деревню к лесной дороге.

За их спинами Вирн снова погрузился в тишину.

Но теперь эта тишина уже не была ожиданием.

Она была следом.

Глава 6. Фальшивая «Аурелия»

87-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи

«Человек, который умеет остановить войну словом, опаснее генерала. Генерала можно победить на поле; такого человека приходится сперва заставить замолчать».

Из закрытой записки неизвестного лица, найденной позднее в архивах Арденнской Короны

Поезд шёл на восток, к границе Орвальдской Державы.

Снаружи тянулись мокрые равнины Арденнии: бурые поля, низкие перелески, деревни с тёмными крышами, редкие станции, где под навесами стояли крестьяне, солдаты, торговцы и чиновники в дорожных пальто. Время Багряных Ветров уже вступило в свои права. Листва на придорожных деревьях поредела, трава легла под дождями, и весь край казался выцветшим, будто сама земля устала от ожидания зимы.

Вагон полномочного представителя Арденнской Короны был прицеплен ближе к середине состава. Снаружи он не отличался особой роскошью: тёмно-зелёные панели, латунные ручки, герб Короны у двери, две охранные площадки. Внутри же царила та сдержанная дороговизна, которую любят старые государства: тяжёлое дерево, мягкая кожа, занавески глубокого синего цвета, письменный стол, закреплённый у окна, и маленький серебряный чайник, неуместно мирный среди чемоданов, папок и запечатанных дипломатических бумаг.

Аврелий Крейн сидел у окна и читал газету.

Ему было пятьдесят шесть лет. Высокий, худощавый, с редкими седыми волосами и лицом, на котором усталость давно уже стала не слабостью, а выражением характера, он походил на человека, привыкшего жить среди чужого гнева. Годы научили его слушать угрозы без движения бровей, отвечать на оскорбления так, чтобы оскорбивший благодарил за возражение, и молчать в те минуты, когда одно лишнее слово могло стоить тысячи жизней.

Во многом благодаря ему Арденнская Корона и Орвальдская Держава ещё не воевали.

Обе страны слишком долго смотрели друг на друга через линию укреплений, газетных выпадов, торговых запретов и взаимных обвинений. Арденнские фабриканты говорили об орвальдской угрозе. Орвальдские министры — об арденнской зависти к эониту. Оружейники обеих сторон не спорили ни с кем: они просто строили новые цеха.

И всё же война не начиналась.

Пока.

Напротив Крейна сидел Самир Дален, молодой стажёр дипломат из Южной Марки. Он был темнокож, строен, с живыми внимательными глазами и той юношеской собранностью, за которой обычно прячется желание не показаться юным. В Арденнской Короне таких людей держали в канцеляриях годами, прежде чем допустить к настоящему делу; но Аврелий Крейн взял его с собой на саммит пяти государств Арденнии, решив, что опыт переговоров нельзя получить из инструкции.

Самир держал в руках номер газеты и, судя по нахмуренному лбу, читал не светскую хронику.

— Опять о подводной лодке? — спросил Крейн, не отрываясь от своего листа.

— Да, господин полномочный представитель. Здесь пишут, что опытное судно Арденнского морского ведомства прошло под водой почти три мили и всплыло без повреждений.

— Газеты всегда уточняют «без повреждений», когда повреждения были, но их удалось спрятать.

Самир улыбнулся.

— Вы не верите в успех изобретения?

— Я слишком долго служу государству, чтобы верить в газетный успех. Но в само изобретение верю. Люди неизбежно научатся ходить под водой так же, как научились подниматься в воздух. Вопрос только в том, что они повезут с собой: приборы для наблюдений или мины.

— Автор статьи называет подводную лодку торжеством человеческого разума.

Крейн сложил газету и посмотрел на стажёра поверх очков.

— Всякое изобретение, Самир, сперва называют победой разума. Потом приходит военный министр и спрашивает, сколько людей оно способно убить.

Самир смутился, но не отвёл взгляда.

— Но ведь без новых машин Орвальдская Держава стала бы ещё опаснее. Если одна сторона усиливается, другая вынуждена отвечать.

— Это самая старая лестница в мире. По ней поднимаются все державы, уверяя себя, что идут только до следующей ступени. Потом оглядываются и видят пропасть.

— А если не подниматься?

— Тогда тебя столкнут те, кто поднялся раньше.

Самир помолчал.

— Вы говорите так, будто выхода нет.

— Выход есть почти всегда. Только он редко бывает удобен для людей, которым выгодна безвыходность.

За окном мелькнул маленький полустанок. На мокрой платформе стояли двое мальчишек и махали поезду. Один поднял шапку высоко над головой. Самир улыбнулся и помахал в ответ, хотя дети едва ли могли его увидеть за стеклом.

Крейн наблюдал за этим коротким жестом с едва заметной мягкостью.

— Вот ради них и приходится ездить на саммиты, — сказал он.

— Ради мальчишек на станциях?

— Ради тех, кто ещё не знает, как легко взрослые люди учатся ненавидеть соседей по карте.

Самир хотел ответить, но дверь купе отворилась. Вошёл секретарь Крейна, поклонился и подал запечатанную служебную записку.

— Со станции Лаэн-Руд, господин. Передано телеграфом перед отправлением.

Крейн вскрыл записку, пробежал глазами строки и устало вздохнул.

— Уже началось.

— Что именно? — спросил Самир.

— Газетная подготовка к провалу переговоров. «Орвальдская сторона отказывается признать законные опасения соседей». «Корона не может вечно терпеть эонитовый диктат». «Пять государств Арденнии потребуют гарантий». Слова, Самир. Слова, уже построенные в боевые порядки.

— Вы сможете их остановить?

Крейн улыбнулся без веселья.

— Я попытаюсь сделать то, за что мне платят: убедить людей, что мир дешевле победы.

— А если они не захотят слушать?

— Тогда придётся говорить так, чтобы им стало выгодно слушать.

Он снова взял чашку. Чай давно остыл, но Крейн сделал глоток, как человек, привыкший не замечать малых неудобств. Поезд шёл ровно. Колёса мерно отбивали стык за стыком; стекло дрожало; где-то впереди коротко свистнул паровоз.

Над составом, высоко за облаками, уже ждали другие люди.

Дирижабль шёл с запада, скрываясь в низких тучах.

Он не был «Аурелией». Ни по конструкции, ни по происхождению, ни по душе, если у машин бывает душа. Настоящую «Аурелию» построили аэларские мастера Лиар-Вейна для Гильдии Дальних Карт: лёгкую, стремительную, точную, созданную для наблюдения, измерения и долгих переходов над неизвестной землёй.

Этот аппарат был грубее. Его корпус переделали поспешно, хотя и умело. Обводы изменили накладными панелями, кормовые стабилизаторы перекрасили, гондолу обшили тонкими листами голубовато-серого металла, а на борту крупными тёмно-синими буквами вывели имя: "Аурелия"

Те, кто увидит его снизу, не станут сравнивать заклёпки, форму двигателей и линии гондолы. В небе люди читают не чертежи, а имена.

Внутри гондолы находились четверо.

Все четверо были одеты как картографы: дорожные куртки, ремни с планшетами, кожаные футляры для приборов, свёрнутые карты, защитные очки. На одном висел знак, похожий на эмблему Гильдии Дальних Карт; знак был поддельным, но с расстояния выглядел убедительно. Даже кожаные перчатки и штормовые плащи были выбраны так, чтобы свидетели потом сказали: «Люди с дирижабля походили на учёных».

Их имена в этой истории пока не имели значения. Значение имело поручение.

— Состав виден, — сказал рулевой.

Один из заговорщиков, стоявший у бокового окна с полевым биноклем, кивнул.

— Средний вагон. Герб Короны на двери. Охрана на площадках.

— Высота?

— Снижаемся.

Эонитовые регуляторы загудели ниже. Дирижабль медленно вышел из туч. Под ним раскрылась железная дорога: тёмная нить среди бледных полей, мокрых перелесков и редких крестьянских домов. По этой нити двигался поезд — маленький, упрямый, ещё не знающий, что уже стал частью чужого плана.

— Помните, — сказал старший, — удар должен выглядеть как месть. Не как военная операция.

— Слишком много точности для мести, — буркнул второй.

— Газеты любят точность, когда она подтверждает их заголовок.

У задней части гондолы находился подъёмник: узкая металлическая площадка на тросах, рассчитанная на одного человека и груз. В мирной экспедиции такая вещь могла бы служить для спуска наблюдателя к скале, деревьям или ледяному уступу. Здесь она была нужна для другого.

Бомба лежала в свинцово-сером кожухе, обвязанная ремнями. Её не собирали в гондоле и не обсуждали вслух. Люди, которые знали, как устроены такие вещи, находились далеко; те, кто был здесь, должны были только доставить её вниз и отпустить в нужный миг.

Один из заговорщиков закрепил ремень на груди, проверил карабин и встал на площадку.

— Ниже, — сказал он.

Тросы скрипнули.

Площадка пошла вниз.

Ветер ударил ему в лицо. Гондола осталась над головой; под ногами, всё ближе, стучал поезд. Впереди паровоз выбрасывал дым, вагоны качались на повороте, блестели мокрые крыши. Человек на подъёмнике видел теперь больше, чем любой свидетель снизу: видел, как охранник на площадке поднял голову; видел, как из окна соседнего вагона кто-то показал пальцем на дирижабль; видел, как на боку гондолы, чуть выше него, мрачно и чётко читалось чужое имя — «Аурелия».

— Ещё ниже, — сказал он в переговорную трубку.

Тросы вытянулись.

В вагоне Крейна чайник звякнул о блюдце.

Самир поднял голову.

— Вы слышите?

— Что?

— Гул.

Крейн прислушался.

Сначала он решил, что это шум моста или встречного состава. Но звук шёл сверху: ровный, низкий, незнакомый железной дороге. Стекло окна едва заметно задрожало. Секретарь, сидевший в соседнем отделении, отодвинул занавеску и выглянул наружу.

— Дирижабль, господин.

Крейн нахмурился.

— Здесь?

Самир уже стоял у окна.

— Он снижается.

Поезд вышел из перелеска на открытую равнину. Тучи над ним расходились клочьями, и в одном из разрывов показался корпус дирижабля. Он шёл низко, слишком низко для обычного перехода. На мгновение тень его легла на поле рядом с путями, вытянулась, дрогнула, пересекла крышу вагона.

Самир прижался к стеклу.

— На борту написано... «Аурелия».

Крейн медленно поднялся.

Он слышал это имя. За последние дни о нём писали несколько газет: Гильдия Дальних Карт получила от Аэларов новейший исследовательский дирижабль. Скоростной. Эонитовый. Построенный для разведки неизведанных земель. Предмет гордости Меридии — и раздражения тех, кто считал, что независимые учёные слишком много позволяют себе в мире государств.

— Почему он здесь? — спросил Самир.

Крейн не ответил.

Он увидел подъёмник.

Тонкая площадка на тросах спускалась из гондолы, раскачиваясь над поездом. На ней стоял человек в одежде картографа. Что-то тяжёлое висело у него сбоку.

— Господин, нужно перейти в другой вагон.

Крейн посмотрел на Самира.

— Ложитесь на пол.

— Но...

— Немедленно.

Эти слова были сказаны тем голосом, каким дипломат, привыкший к залам и столам переговоров, однажды всё же отдаёт приказ.

Самир не успел выполнить его.

Снаружи что-то отделилось от площадки.

Крейн увидел планирующий тёмный предмет. Удивительно ясно, почти спокойно увидел: мокрый воздух, железные крыши соседних вагонов, поднятое лицо охранника, белые пальцы секретаря на дверной ручке, чашку с остывшим чаем, которая медленно ползла по столу от качки.

Потом мир стал золотым.

Не красным, не огненным, как при обычном взрыве, а мутно-золотым, ослепительным и густым, будто сама руда, ради которой государства готовились грызть друг другу горло, на мгновение раскрыла своё настоящее сердце.

Удар пришёл не звуком.

Сначала исчез воздух.

Потом исчезла тяжесть.

Потом всё остальное...

Катастрофу увидели с трёх деревень, двух сторожевых будок и одной водонапорной станции.

Позднее свидетели будут путаться. Одни скажут, что дирижабль был голубым. Другие — серым. Одни уверяли, что видели на его борту четырёх человек; другие клялись, что только одного, спускавшегося на тросах. Кто-то утверждал, будто слышал крик. Кто-то — что после вспышки не слышал уже ничего, кроме собственного сердца.

Но в одном сходились все: на борту было написано «Аурелия».

Взрыв сошёлся на составе, как кулак. Средние вагоны разнесло и опрокинуло. Рельсы выгнуло, землю вспороло, паровоз протащило ещё несколько десятков саженей, прежде чем он сошёл с пути и лёг на бок, выбрасывая пар и угольную пыль. Деревянные панели дипломатического вагона вспыхнули сразу. Латунь почернела. Стекло обратилось в пыль. Бумаги, занавески, кожа кресел, дорожные сундуки, человеческая одежда — всё смешалось в огне и дыму.

Когда первые крестьяне и железнодорожные служащие подбежали к месту, спасать было почти некого.

Охрана погибла. Секретарь погиб. Молодой дипломатический стажёр Самир Дален погиб. О вагоне Аврелия Крейна говорили только шёпотом: там не осталось ничего, что можно было бы назвать телом с уверенностью. Нашли обгоревшую дипломатическую печатку, край часов, металлическую оправу очков и расплавленный гербовый знак Арденнской Короны.

Этого оказалось достаточно.

К вечеру телеграфы уже работали без отдыха.

К полуночи в редакциях Вестарии и Арденнии набирали первые строки.

К утру вся Эонира знала то, что ей предстояло узнать:

АВРЕЛИЙ КРЕЙН ПОГИБ.

ДИРИЖАБЛЬ «АУРЕЛИЯ» АТАКОВАЛ ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ПОЕЗД.

ГИЛЬДИЯ ДАЛЬНИХ КАРТ ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ.

МЕСТЬ ЗА СУКОННОЕ ЭМБАРГО?

Газеты не задавали вопросов осторожно. Осторожные вопросы плохо продаются в утро после катастрофы. Уже к полудню некоторые листки писали не «предположительно», а «очевидно»; не «неизвестный дирижабль», а «аппарат Гильдии»; не «покушение», а «научный мятеж против законной власти».

В Арденнской Короне толпы собирались у правительственных зданий. У оружейных заводов рабочие бросали смены, чтобы слушать уличных ораторов. В парламентских коридорах люди, ещё вчера осторожно говорившие о необходимости расследования, теперь требовали возмездия. Портреты Аврелия Крейна, отпечатанные чёрной краской, появились в витринах рядом с траурными лентами.

Те, кто при жизни называл его слабым, уступчивым и чрезмерно мягким к Орвальду, теперь говорили о нём как о мученике Короны.

Те, кому его миротворчество мешало, первыми произнесли слово «честь».

А далеко от столичных площадей, на Меридии, в кабинете Первого консула Элиана Ворна, телеграфная лента легла на стол узкой белой полосой.

Элиан прочёл сообщение один раз.

Потом второй.

Потом поднял глаза на карту, где маленькая Меридия лежала в Лиарском океане между державами, армиями, газетами и чужими планами.