# Обычай страны

Эдит Уортон

Начало XX века – эпоха ослепительной роскоши и непреклонных социальных барьеров. В этот мир, где все решают происхождение и связи, прибывает Ундина Спрэгг, девушка из провинции, – избалованная и эгоистичная, но при этом неотразимо обаятельная и одержимая честолюбивыми мечтами. Вместе с родителями она переезжает в Нью-Йорк, твердо решив покорить высший свет. Ее красота мгновенно приковывает взгляды, а природное обаяние помогает быстро влиться в светское общество. Ундина с поразительной легкостью осваивает тонкости этикета и умело завязывает нужные знакомства.

Но за безупречными манерами и сияющей улыбкой таится холодный расчет: для Ундины люди – лишь ступени на пути к цели, а брак – не союз сердец, а стратегический ход в погоне за богатством и влиянием.

Что ждет Ундину на вершине ее восхождения? Обретет ли она то, к чему так отчаянно стремится, – или цена успеха окажется слишком высока?..

Перевод с английского М. Прокопьевой


Серийное оформление и дизайн обложки В. Половцева


© Перевод. М. Прокопьева, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## I

– Ундина Спрэгг, что ты себе позволяешь? – возмутилась мать, прикрывая рано постаревшей рукой с тяжелыми кольцами записку, только что доставленную апатичного вида коридорным.

Но ее негодование, как и попытка утаить записку, были начисто лишены искреннего пыла. Она продолжала улыбаться гостье, а мисс Спрэгг проворными юными пальчиками выхватила послание и удалилась к окну с намерением его прочесть.

– Полагаю, письмо адресовано мне, – бросила она матери через плечо.

– Вы когда-нибудь такое видели, миссис Хини? – недовольно пробормотала миссис Спрэгг, однако вместе с возмущением в ее голосе явно слышались нотки гордости.

Миссис Хини, тучная дама делового вида в непромокаемом плаще, с откинутой с лица пожелтевшей вуалью и потертой сумочкой из крокодиловой кожи возле ног, одобрительно проследила за взглядом миссис Спрэгг.

– В жизни не видела более прелестной осанки, – согласилась она, отвечая скорее на мысли, нежели на вопрос хозяйки.

Миссис Спрэгг и ее гостья восседали в тяжелых креслах с позолоченной отделкой в одной из частных гостиных отеля «Стенториан». Комнаты Спрэггов были известны как «апартаменты Людовика», и стены гостиной, снизу обшитые тщательно отполированными панелями из красного дерева, в верхней части были затянуты розовой узорчатой тканью, на которой красовались овальные портреты Марии-Антуанетты и принцессы де Ламбаль. Пол устилал пестрый ковер; в центре его – столик с позолоченной ножкой и столешницей из мексиканского оникса служил подставкой для пальмы в золоченой корзинке, повязанной розовым бантом. За исключением сего украшения и лежавшего рядом томика «Собаки Баскервилей», в помещении не было ни намека на человеческое проживание, а сама миссис Спрэгг своим отстраненным видом напоминала восковую фигуру на витрине. Одета она была достаточно модно, чтобы соответствовать этой роли, а бледное лицо с мягкими щеками, припухшими веками и вялым ртом словно было слеплено из воска, который подтаял и сбежал вниз, образовав второй подбородок.

На ее фоне облик миссис Хини действовал успокаивающе, внушая чувство приземленности и реальности. То, как ее сильное тело в черном одеянии ловко размещалось в кресле, а большие красные руки уверенно сжимали золоченые подлокотники, говорило об организованности и самодостаточной активности, что подкреплялось ее положением маникюрши и массажистки для «высшего общества». В отношении миссис Спрэгг и ее дочери она выполняла двоякую роль – массажистки и подруги; именно во втором качестве она заглянула по окончании рабочего дня в отель «Стенториан», чтобы «развлечь» одиноких дам.

Молодая девушка, чья осанка заслужила профессиональное одобрение миссис Хини, вдруг пошевелилась и отвернулась от окна.

– Пожалуй, можешь ее забрать, – сказала она, с презрением бросая скомканную записку на колени матери.

– Как же… разве это не от мистера Поппла? – неосмотрительно воскликнула миссис Спрэгг.

– Нет. С чего ты взяла, будто я думала, что это от него? – огрызнулась дочь, но мгновение спустя добавила, охваченная каким-то детским разочарованием: – Это всего лишь от сестры мистера Марвелла… во всяком случае, она утверждает, что приходится ему сестрой.

Миссис Спрэгг озадаченно нахмурилась и начала на ощупь искать монокль в угольно-черной бахроме туго затянутого лифа.

Маленькие синие глазки миссис Хини заискрились от любопытства.

– Марвелл… Что за Марвелл?

Девушка томно объяснила:

– Один непримечательный человек – кажется, мистер Поппл говорил, что его зовут Ральф…

Между тем ее мать продолжала:

– Ундина познакомилась с ними обоими на вчерашнем приеме в отеле. И поскольку мистер Поппл сказал ей о своем намерении посмотреть одну из новых пьес, она подумала…

– Откуда тебе знать, о чем я подумала? – вспылила Ундина. Ее серые глаза метнули на мать грозный предупреждающий взгляд из-под прямых черных бровей.

– Так ведь ты сказала, что подумала… – с упреком начала миссис Спрэгг, однако миссис Хини, не обращая внимания на перепалку между матерью и дочерью, раздумывала о своем.

– Что за Поппл? Клод Уолсингэм Поппл, портретист?

– Да, наверное… Он говорил, что хотел бы написать мой портрет. Мне его представила Мэйбл Липском. Мне все равно, увижу я его снова или нет, – зардевшись от гнева, заявила девушка.

– Вы его знаете, миссис Хини? – спросила миссис Спрэгг.

– Как не знать! Я делала ему маникюр перед тем, как он написал свой первый портрет для высшего общества. Миссис Хармон Б. Дрисколл в полный рост. – Миссис Хини одарила слушательниц снисходительной улыбкой. – Я знаю всех. Если кто-то не знает меня, значит, он не стоит внимания, а Клод Уолсингэм Поппл – стоит. Но, разумеется, не настолько, – рассудительно продолжала она, – как Ральф Марвелл, этот, как вы его назвали, непримечательный человек.

Услышав это, Ундина Спрэгг повернулась к ней в той стремительной манере, которая так явно демонстрировала гибкость ее юного стана. Она постоянно крутилась и вертелась, и каждое ее движение как будто начиналось от затылка, как раз под приподнятым валиком золотисто-рыжих волос, и плавно охватывало всю ее стройную фигуру вплоть до кончиков пальцев и носков стройных, беспокойных ног.

– Ах, так вы знаете Марвеллов? Они популярны? – спросила она.

Миссис Хини взмахнула рукой с видом разочарованного учителя, которому так и не удалось взрастить ростки знания в сопротивляющемся разуме ученика.

– Ну как же, Ундина Спрэгг, я вам не раз о них рассказывала! Его мать из рода Дагонетов. Они живут со стариком Урбаном Дагонетом на Вашингтон-сквер.

Из этого объяснения миссис Спрэгг поняла еще меньше, чем ее дочь.

– Так далеко? Почему они живут с кем-то? Разве у них нет средств на собственный дом?

Ундина соображала быстрее. Она вперила пристальный взгляд в миссис Хини.

– Хотите сказать, мистер Марвелл так же шикарен, как мистер Поппл?

– Так же шикарен? Да вы что, Клод Уолсингэм Поппл ему в подметки не годится!

Девушка молниеносно подскочила к матери, схватила мятую записку и разгладила ее.

– Лора Фэйрфорд – так зовут его сестру?

– Да, миссис Хенли Фэйрфорд. Что она пишет?

Лицо Ундины засияло, словно его озарил луч закатного солнца, проникший сквозь тройные шторы на окнах «Стенториана».

– Приглашает меня пообедать с ней в следующую среду. Разве не странно? Почему она мною интересуется? Она ведь меня никогда не видела! – По тону девушки было ясно, что увидевшие ее потом непременно «интересовались» ею и она давно к этому привыкла.

Миссис Хини рассмеялась.

– Но ведь он вас видел, не так ли?

– Кто? Ральф Марвелл? Ну конечно, видел… Мистер Поппл привел его на вчерашний прием.

– Вот вам и ответ. Когда молодой человек из общества хочет вновь увидеться с девушкой, он просит сестру выслать ей приглашение.

Ундина изумленно уставилась на нее.

– Как странно! Но не у всех же есть сестры. Как уныло, должно быть, тем, у кого их нет.

– У них есть матери или состоящие в браке друзья, – заявила всезнающая миссис Хини.

– Женатые джентльмены? – спросила миссис Спрэгг, слегка шокированная, но искренне желавшая усвоить урок.

– Бог мой, нет! Замужние дамы.

– А джентльмены? Они там вообще бывают? – настаивала миссис Спрэгг, предвидя, что в противном случае Ундину определенно постигнет разочарование.

– Где именно? На обедах? Конечно, бывают. Миссис Фэйрфорд устраивает лучшие обеды в городе. В «Городских сплетнях» сегодня утром появилось описание обеда, который она давала на прошлой неделе. Кажется, у меня есть вырезка… – Наклонившись, миссис Хини вытащила из сумки кипу газетных вырезок, разложила у себя на коленях и, лизнув палец, принялась перелистывать. – Вот, – сказала она, протягивая одну из вырезок, и, откинув голову, начала медленно, монотонно читать: – «В прошлую среду миссис Хенли Фэйрфорд дала очередной чудесный небольшой обед, он, как обычно, был модным для узкого круга, и тем, кто не был приглашен, оставалось лишь скрежетать зубами от отчаяния, узнав, что мадам Ольга Луковска продемонстрировала после обеда кое-что из новых steppe dances…» Это «новые танцевальные движения» по-французски, – пояснила миссис Хини, засовывая бумаги обратно в сумочку.

– Вы и миссис Фэйрфорд знаете? – жадно спросила Ундина.

На миссис Спрэгг все это тоже произвело впечатление, однако ей хотелось услышать факты.

– Она живет на Пятой авеню?

– Нет, у нее небольшой дом на Тридцать восьмой улице, за Парк-авеню.

Дамы вновь поникли, но массажистка поспешно продолжала:

– Впрочем, ее всегда с радостью принимают в больших домах!.. Разумеется, я ее знаю, – обратилась она к Ундине. – Пару лет назад я массировала ей лодыжку после вывиха. У нее прелестные манеры, но она не умеет поддержать разговор. А среди моих пациентов есть превосходные собеседники, – со значением добавила миссис Хини.

Ундина раздумывала над запиской.

– Она адресована маме – миссис Абнер Э. Спрэгг, – никогда не видела ничего более забавного! «Позволите ли Вы своей дочери отобедать со мной?» Позволите! Ну не странная ли эта миссис Фэйрфорд?

– Нет, странная как раз вы, – без обиняков заявила миссис Хини. – Разве вы не знаете, что в высшем обществе принято делать вид, будто девушка шагу не может ступить без дозволения маменьки? Запомните это, Ундина! Вы не должны принимать приглашения от джентльменов, не сказав, что сначала вам нужно испросить разрешения у матери.

– Боже! Но откуда мама узнает, что сказать?

– Разумеется, она скажет то, что вы ей велите. А вы ей скажете, что желаете отобедать с миссис Фэйрфорд, – со смехом прибавила миссис Хини, кутаясь в пальто и наклоняясь за сумочкой.

– Значит, мне нужно написать ответ? – заволновалась миссис Спрэгг.

Миссис Хини задумалась.

– Полагаю, Ундина сама может написать от вашего имени, ведь миссис Фэйрфорд не знает вашего почерка.

Миссис Спрэгг испытала явное облегчение и, когда Ундина с запиской в руках упорхнула к себе в спальню, откинулась на спинку кресла и жалобно прошептала:

– О, не уходите сейчас, миссис Хини. Я весь день не видела ни одного человека и так и не придумала, о чем говорить с горничной-француженкой.

Миссис Хини взглянула на хозяйку с добродушным сочувствием. Она прекрасно понимала, что только она привносит радость в жизнь миссис Спрэгг. С тех пор как года два назад Спрэгги перебрались из Апекс-сити в Нью-Йорк, они практически не обзавелись никакими связями в новой среде. Четыре месяца назад, когда доктор миссис Спрэгг пригласил миссис Хини для оказания профессиональных услуг своей пациентке, он думал не столько о ее телесных недугах, сколько о душевных. Миссис Хини и раньше сталкивалась с похожими «ситуациями»: ей были знакомы беспомощные состоятельные семьи, затерянные в одинокой роскоши шикарного вестсайдского отеля, в которых отец был вынужден искать подобие общества в отельном баре, а мать, лишенная даже такой возможности, заболевала от скуки и бездействия. В юности бедняжка миссис Спрэгг сама занималась стиркой, но поскольку возросшее состояние сделало это занятие недостойным, она погрузилась в относительную инертность, в которой дамы Апекс-сити видели одну из прерогатив богатства. Однако в Апексе она состояла в общественном клубе и, пока они не переехали в Мили-Хаус, была занята беспрерывной борьбой с домашними заботами. Нью-Йорк же не предлагал дамам никакой достойной деятельности. Таким образом, она вела жизнь опосредованно с помощью миссис Хини, а та умела разминать не только мышцы, но и воображение. Именно миссис Хини скрашивала одиночество долгих, призрачных дней живыми историями о Ван Дегенах, Дрисколлах, Чонси Эллингах и прочих сливках общества, за мельчайшими деталями жизни которых миссис Спрэгг с Ундиной в Апексе следили издалека посредством газет, но которые теперь, когда мать и дочь от Олимпа отделяли лишь просторы Центрального парка, казались еще более далекими и недостижимыми.

Личных амбиций у миссис Спрэгг не было – все ее мысли были заняты исключительно дочерью, – но она страстно желала, чтобы Ундина получила все, что ее душе угодно, и порой грезила, что миссис Хини, с такой фамильярностью переступавшая священные пороги, когда-нибудь и для Ундины добудет входной билет.

– Что ж, если хотите, я чуть-чуть задержусь. Давайте-ка поухаживаю за вашими ноготками, пока мы беседуем? Так будет уютнее, – предложила массажистка и, взяв сумку, начала выставлять на блестящую черную столешницу флаконы и полировальные приспособления.

Миссис Спрэгг охотно сняла кольца с маленьких, покрытых пятнами рук. Доверив себя заботам миссис Хини, она успокоилась и, хотя знала, что подобное внимание обойдется ей в три доллара, была уверена, что Абнер возражать не станет. С момента их скоропалительного отъезда из Апекс-сити ей было ясно, что Абнер твердо решил не возражать и любой ценой «осуществить» нью-йоркскую авантюру. Цена, скорее всего, будет значительной. Они прожили в Нью-Йорке два года без какой-либо выгоды для дочери, а ведь переехали сюда именно за этим. Если в то время и существовали какие-нибудь иные, более важные причины для переезда, ни миссис Спрэгг, ни ее муж никогда не упоминали о них – даже в золоченом одиночестве своей спальни в отеле «Стенториан»; эта тема была столь плотно окутана тишиной, что миссис Спрэгг позабыла о ее существовании. Она и правда верила, что они покинули Апекс, потому что, как утверждал Абнер, Ундине там тесно.

Пока что Нью-Йорк был для бедняжки слишком велик. Его равнодушные толпы не обращали на нее никакого внимания, и мать дрожала от ужаса при мысли, что однажды она это осознает. Со своей стороны, миссис Спрэгг, обладавшая безграничным терпением, ничего не имела против долгого ожидания, однако недавно стала замечать, что Ундина начинает тревожиться, а более всего они с мужем опасались нервозности дочери. В следующие свои слова миссис Спрэгг неосознанно вложила материнское беспокойство.

– Очень надеюсь, она теперь утешится, – пробормотала она и, когда ее рука утонула в широкой ладони миссис Хини, сама почувствовала себя спокойнее.

– Кто? Ундина?

– Да. Она так надеялась, что этот мистер Поппл нанесет нам визит. Судя по тому, как он вел себя вчера, она полагала, он непременно заглянет сегодня утром. Бедняжка, она так одинока. Я ее понимаю.

– О, заглянет, конечно! В Нью-Йорке все происходит не так быстро, – сказала миссис Хини, весело орудуя полировальным инструментом.

Миссис Спрэгг вновь вздохнула.

– Наверное… Говорят, в Нью-Йорке вечно торопятся, но что-то они не спешат знакомиться с нами.

Миссис Хини подалась назад, оценивая плоды своего труда.

– Подождите, миссис Спрэгг, подождите. Из-за спешки иногда приходится пороть весь шов.

– Ах, это так… это так! – воскликнула миссис Спрэгг трагическим голосом, отчего массажистка подняла голову и взглянула на нее.

– Конечно, так. А к Нью-Йорку это подходит больше, чем к какому-либо другому месту. Неподходящее общество – точно липкая бумага от мух: попадете в него, и сколько ни вырывайся, сбежать уже не сумеете.

Мать Ундины снова беспомощно вздохнула.

– Хотела бы я, чтобы вы сказали об этом Ундине, миссис Хини.

– Ах, у Ундины все хорошо. Такая девушка может позволить себе подождать. А если молодой Марвелл действительно находит ее обворожительной, весь город вскоре будет у ее ног.

Эта утешительная мысль позволила миссис Спрэгг полностью отдаться во власть миссис Хини, чьи благодеяния растянулись на чудесный, полный откровений час; когда же она наконец распрощалась с массажисткой и принялась возвращать на пальцы кольца, дверь открылась и появился ее супруг.

Мистер Спрэгг вошел бесшумно, положил цилиндр на столик и бросил пальто на одно из позолоченных кресел. Это был довольно высокий, сутуловатый мужчина с седой бородой и рыхлым телом человека, ведущего сидячий образ жизни, склонного к полноте, от которой его спасало лишь расстройство пищеварения; над настороженными серыми глазами с припухшими нижними веками взлетали такие же прямые черные брови, как у дочери. Поредевшие волосы отросли не по моде и касались ворота пальто, а на груди, поперек мятого черного жилета, висел на тяжелой золотой цепи знак масонов.

Он замер посреди комнаты, окидывая изукрашенную позолотой бездну медленным пытливым взглядом, и мягко сказал:

– Ну что, матушка?

Миссис Спрэгг не стала вставать, но задержала на нем полный нежности взгляд.

– Ундину пригласили на обед, и миссис Хини говорит, это одно из первейших семейств. Сестра одного из джентльменов, с которым ее вчера познакомила Мэйбл Липском.

В ее голосе слышался легкий намек на триумф, ведь именно благодаря их с Ундиной настойчивости мистер Спрэгг вынужден был отказаться от купленного им дома на Вест-Энд-авеню и перебраться с семьей в «Стенториан». Ундина с самого начала пришла к выводу, что нечего надеяться на успех, пока они «держат дом», – все знакомые ей светские люди либо арендовали жилье, либо жили в отелях. Миссис Спрэгг легко было склонить к такому мнению, но мистер Спрэгг упрямился, то ли не желая продавать дом, то ли не имея возможности как можно выгоднее сдать его. Некоторое время после переезда казалось, что он был прав; в отеле сделать первые шаги в обществе будет не проще, чем в собственном доме. Именно поэтому миссис Спрэгг горела желанием дать ему понять, что своим первым приглашением Ундина обязана знакомству, состоявшемуся под крышей «Стенториана».

– Вот видишь, мы правильно поступили, переехав сюда, Абнер, – добавила она, и он рассеянно согласился:

– Похоже, вы обе всегда умудряетесь оказаться правы.

Однако лицо его оставалось серьезным, без тени улыбки, и, вместо того чтобы, как обычно перед обедом, сесть и закурить сигару, он два-три раза бесцельно прошелся по комнате, а затем остановился перед женой.

– В чем дело? Что-то не так в городе? – спросила та.

В ее глазах отразилась его тревога.

Миссис Спрэгг имела лишь самое элементарное представление о том, что происходило «в городе», но лицо мужа служило индикатором, по которому она привыкла определять, стоит ли продолжать идти напролом или же лучше помолчать и выждать, пока не пройдет приближающаяся буря.

Он покачал головой.

– Н-нет. Ничего такого, с чем я не смог бы справиться, если вы с Ундиной не станете терять головы. – Он помолчал и посмотрел на дверь в комнату дочери. – Где она? Ушла?

– Наверное, у себя, разбирает гардероб с той горничной-француженкой. Не знаю, есть ли у нее что-нибудь подходящее для этого обеда, – робко прошептала миссис Спрэгг.

Наконец мистер Спрэгг улыбнулся.

– Что ж… думаю, найдется, – предсказал он.

Он вновь бросил взгляд на дверь комнаты дочери, как будто желая убедиться, что она закрыта; затем, подойдя ближе к супруге, добавил приглушенным голосом:

– Сегодня я видел в городе Элмера Моффата.

– О, Абнер! – По телу миссис Спрэгг пробежала волна дрожи. Обремененные драгоценностями руки, лежавшие на скрытых под черной парчой коленях, затряслись, пухлое лицо обмякло, точно сдувшийся воздушный шарик. – О, Абнер! – снова застонала она, тоже не сводя глаз с двери дочери.

Черные брови мистера Спрэгга сошлись в гневном изгибе, но было видно, что сердится он не на жену.

– Что ты заладила «О, Абнер!»? Что нам до Элмера Моффата? Что он есть, что его нет…

– Да… знаю… Но что он здесь делает? Ты говорил с ним? – запинаясь, произнесла она.

Муж сунул большие пальцы в карманы жилета.

– Нет. Полагаю, нам с Элмером больше не о чем говорить.

Миссис Спрэгг вновь застонала.

– Не говори ей, что видел его, Абнер.

– Сделаю, как скажешь, но она, возможно, сама с ним где-нибудь столкнется.

– Ох, вряд ли! Не в том обществе, в котором она теперь вращается! Все равно не говори ей.

Он отвернулся, нащупал одну из сигар, которые всегда носил в кармане без коробки. Встав, миссис Спрэгг подкралась к мужу и положила руку ему на плечо.

– Он ведь ничего не может ей сделать?

– Сделать? – Мистер Спрэгг гневно обернулся. – Пусть только попробует к ней прикоснуться!

## II

Окно золотисто-белой спальни Ундины с панелями цвета морской волны и старым розовым ковром выходило на Семьдесят вторую улицу и голые верхушки деревьев Центрального парка.

Она подошла к окну и, откинув многочисленные слои кружевных занавесок, посмотрела на восток, где открывалась панорама особняков из бурого песчаника. За парком проходила Пятая авеню – вот где ей хотелось быть!

Отвернувшись от окна, она подошла к письменному столику, на котором лежала записка миссис Фэйрфорд, и принялась внимательно изучать ее. Как-то раз в колонке «Салонный щебет» одной из воскресных газет она прочла, что самые модные женщины используют новую бумагу цвета голубиной крови с белыми чернилами, и, несмотря на неодобрение матери, заказала большой запас со своей монограммой в серебре. Ее постигло разочарование: миссис Фэйрфорд писала на старомодной белой бумаге, на которой не было даже монограммы – лишь адрес и номер телефона. Из-за этого Ундина составила весьма невысокое мнение о ее положении в обществе и с немалым удовлетворением принялась писать ответ на бумаге цвета голубиной крови. Но тут она припомнила, с каким почтением миссис Хини отзывалась о миссис Фэйрфорд, и ее перо дрогнуло. Что, если белая бумага вновь считается более изысканной, чем голубиная кровь? Возможно, это более стильно. Что ж, пускай миссис Фэйрфорд не нравится алая бумага – главное, что ей нравится! Не хватало еще пресмыкаться перед женщиной, которая живет в маленьком домике и даже не на Парк-авеню…

Ундина была очень независимой, но в то же время постоянно всем подражала. Она хотела удивлять своей дерзостью и оригинальностью, но всегда следовала примеру новых знакомых и ничего не могла с этим поделать. Возникавшее таким образом смешение идеалов чрезвычайно тревожило ее, когда приходилось делать выбор в пользу одного или другого пути. Помедлив еще мгновение, она достала из ящика простой лист с адресом отеля.

Как забавно писать письмо от лица матери! Ундина хихикнула, выводя слова: «Буду рада дозволить дочери посетить Ваш обед» («посетить Ваш обед» показалось ей более изящным, нежели «отобедать», как выразилась миссис Фэйрфорд), – но когда она дошла до подписи, возникли новые затруднения. В конце письма миссис Фэйрфорд стояло: «Лора Фэйрфорд» – так пишут друг другу школьницы. Но так ли должна отвечать миссис Спрэгг? Ундине претила мысль, что мать унизится перед обитательницей квартала за Парк-авеню, посему она решительно вывела: «Искренне, миссис Абнер Э. Спрэгг». Затем ее одолели сомнения, она переписала послание и в точности повторила подпись миссис Фэйрфорд: «Искренне Ваша, Леота Б. Спрэгг». Но это показалось ей странным и противоречивым сочетанием формальности и фамильярности, и она предприняла третью попытку: «С теплотой, Леота Б. Спрэгг». Однако это как-то чересчур, ведь дамы никогда не были знакомы; после нескольких экспериментов Ундина наконец выбрала компромиссное решение и подписалась: «Искренне Ваша, миссис Леота Б. Спрэгг». Возможно, это несколько банально, размышляла Ундина, но уж точно корректно. Решив проблему, она распахнула дверь и повелительно крикнула:

– Селеста! – а когда появилась французская горничная, прибавила: – Я хочу разобрать обеденные платья.

Несмотря на размеры гардероба мисс Спрэгг, у нее было не так много обеденных платьев. В прошлом году она заказала несколько штук, но ее так огорчило, что ей некуда их носить, что она нетерпеливо швырнула их горничной. С той поры они с миссис Спрэгг, несколько раз поддавшись какому-то абстрактному удовольствию, покупали платья просто потому, что Ундина так прелестно в них смотрелась; но и от этих она устала – устала видеть, как они висят в гардеробе неношеные, словно насмешливые вопросы. А теперь, когда Селеста разложила их на кровати, они показались отвратительно простецкими и такими привычными, будто она уже не раз танцевала в них, отчего они стали похожи на обноски. И все же, уступив уговорам горничной, она их примерила.

Первым двум дополнительное внимание не пошло на пользу: они уже выглядели старомодными.

– Все дело в рукавах, – отбрасывая их, проворчала Ундина.

Третье, определенно, было самым прелестным, но ведь именно в нем Ундина ходила на танцы в отеле прошлым вечером. Надеть его второй раз за неделю – невозможно, это даже обсуждать не стоит. Но ей нравилось смотреть на себя в нем, поскольку оно напоминало ей об увлекательных разговорах с Клодом Уолсингэмом Попплом и более скромной, но, как теперь выяснилось, более плодотворной беседе с его приятелем – молодым человеком, на которого она едва обратила внимание.

– Можешь идти, Селеста, я сама сниму платье, – сказала она; а когда служанка унесла ворох отринутых нарядов, Ундина заперла дверь, вытащила на середину комнаты высокое трюмо и, порывшись в ящике в поисках веера и перчаток, устроилась перед зеркалом с видом дамы, прибывшей на вечерний прием.

Перед тем как уйти, Селеста задернула шторы и включила электрический свет, и бело-золотая комната с горящими настенными светильниками служила блестящим фоном для поддержания иллюзии. Резкий свет разрушал все полутона и нюансы, но красота Ундины была не менее яркой и почти такой же резкой, как освещение вокруг. Черные брови, рыжеватые волосы и бело-розовая чистота кожи сумели устоять перед пытливым, разлагающим воздействием яркости: она напоминала сказочное существо, живущее в лучике света.

Ребенком Ундина почти не интересовалась развлечениями сверстников. Даже в раннем детстве, когда она жила с родителями на унылой окраине Апекса и сидела на заборе с Индианой Фраск, веснушчатой дочкой сантехника, живущего через дорогу, ее мало занимали куклы и скакалки и тем более примитивные игры Индианы, в которых она изображала Аталанту[1], бегая наперегонки с соседскими мальчишками. Уже тогда Ундине больше всего нравилось наряжаться в выходное платье матери и «изображать леди» перед зеркалом гардероба. Эта привычка пережила ее детство, и она по-прежнему разыгрывала все ту же тайную пантомиму: плавно шагала, оправляла юбку, взмахивала веером, вела воображаемые беседы и бесшумно смеялась; хотя в последнее время начала избегать всего, что напоминало ей о препятствиях на пути к высокому положению. Однако сейчас она с радостью, не раздумывая, погрузилась в спектакль о собственной красоте. Через несколько дней она вживую разыграет сцену, которую изображала сейчас, и ей нравилось заранее представлять то впечатление, которое она произведет на гостей миссис Фэйрфорд.

Некоторое время она поддерживала беседу с воображаемым кругом воздыхателей, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, обмахиваясь веером, беспокойно двигаясь и поправляя оборки, как делала в жизни, когда на нее обращали внимание. Отнюдь не робость вынуждала ее беспрестанно двигаться: она считала, что в обществе следует быть оживленной, а шум и подвижность были единственными известными ей признаками живости. Поэтому она одобрительно смотрела на себя, восхищаясь игрой света на волосах, блеском зубов и улыбкой, чистой тенью на шее и плечах, когда она меняла позу. Тревожило ее лишь одно: в изгибах шеи и упругости бедер был намек на некоторую полноту. При ее росте небольшой лишний вес выглядел не так страшно, однако в моде нынче преобладала заметная худоба, и Ундина содрогалась при мысли, что когда-нибудь отойдет от канонов совершенства.

Вскоре она перестала вертеться перед своим искрящимся отражением и, опустившись в кресло, предалась размышлениям. Теперь она сожалела, что так мало внимания уделила молодому Марвеллу, оказавшемуся куда более значимой личностью, нежели его блистательный друг. Она припомнила, что он показался ей довольно робким, как будто не привык к обществу, и хотя он отпустил пару забавных замечаний в своей тихой, скромной манере, ему недоставало уверенности мистера Поппла, его властного, но в то же время ласкового обращения. Когда мистер Поппл взглянул на Ундину своими черными глазами и пробормотал нечто «художественное» о цвете ее волос, она затрепетала всем существом. Даже сейчас ей казалось поразительным, что он менее значим, нежели молодой Марвелл, настолько лучше вписывался он в тот мир, о котором она читала в воскресных газетах – ослепительно-золотой мир Ван Дегенов, Дрисколлов и равных им.

Из раздумий ее вывело прощание матери с миссис Хини в коридоре. Ундина дождалась, пока они раскланялись окончательно, затем открыла дверь, схватила изумленную массажистку и затащила к себе в комнату. Миссис Хини окинула восхищенным взглядом сияющее видение, в чьих сетях оказалась.

– Боже мой, Ундина, вы и правда великолепны! Примеряете платье к обеду у миссис Фэйрфорд?

– Да… нет… Это так, старое. – Глаза девушки искрились под стрелами черных бровей. – Миссис Хини, вы должны сказать мне правду: они действительно заслуживают внимания, как вы говорите?

– Кто? Фэйрфорды и Марвеллы? Если они не заслуживают вашего внимания, Ундина Спрэгг, вам дорога прямиком ко двору английского короля!

Ундина выпрямилась.

– Я хочу лучшего. Они так же важны, как Ван Дегены и Дрисколлы?

Миссис Хини насмешливо улыбнулась.

– Так, послушайте, моя недоверчивая девочка! Я своими глазами видела, как миссис Хармон Б. Дрисколл с Пятой авеню лежала у себя на розовой бархатной кровати, застеленной простынями с хонитонским кружевом, и лила слезы из-за того, что ее не пригласили на музыкальный вечер миссис Пол Марвелл. А уж о приглашении на обед она и мечтать не смеет! Такое не купишь за деньги – и ей это известно!

Ундина на мгновение замерла, чуть приоткрыв губы. Щеки у нее пылали. Затем она порывисто и нежно обняла массажистку.

– Ах, миссис Хини, вы так добры ко мне! – выдохнула она, коснувшись губами жесткой вуали своей советчицы.

Миссис Хини высвободилась, добродушно посмеиваясь, и, отвернувшись, сказала:

– Не теряйте головы, Ундина, и вы добьетесь чего угодно.

Не теряйте головы, Ундина! Да, именно такое напутствие было ей нужно. Иногда, в мрачном настроении, она винила родителей, что те вовремя не дали ей подобного совета. Она так молода… Но они почти ничему не научили ее! Оглядываясь назад, она ужасалась при мысли, что несколько раз только чудом избежала неприятностей. Уже после их переезда в Нью-Йорк она дважды едва не пустилась в опасные приключения, а в первую зиму оказалась почти помолвлена с красивым австрийским учителем верховой езды, сопровождавшим ее на прогулках в парке. Он небрежно показал ей футляр для визитных карточек с короной и доверительно поведал, что был вынужден покинуть кавалерийский полк из-за дуэли, предметом спора в которой была графиня. Наслушавшись его рассказов, Ундина поклялась ему в верности и одарила его кольцом с розовой жемчужиной, получив взамен витое из серебра, которое упомянутая графиня вручила ему на смертном одре с просьбой не снимать до тех пор, пока он не встретит женщину прекраснее, чем она.

К счастью, в скором времени Ундина встретилась с Мэйбл Липском, которую знала в пансионате на Среднем западе как Мэйбл Блитч. Мисс Блитч занимала высокое положение в школе, будучи там единственной девушкой из Нью-Йорка, и поначалу Ундина отчаянно соперничала за ее благоволение с Индианой Фраск, чьи родители каким-то образом умудрились – всего на один семестр – отправить дочь в то же заведение. Вопреки нечестным методам Индианы и умению почти насильно привлечь к себе внимание, победа осталась за Ундиной, которую Мэйбл сочла более утонченной. Неуклюжая Индиана провозгласила школьных товарок «кучкой слизняков» и навсегда исчезла со сцены своего поражения.

С тех пор Мэйбл вернулась в Нью-Йорк и вышла замуж за биржевого маклера, и первые шаги в области социального просвещения Ундина сделала именно в тот день, когда встретилась с миссис Гарри Липском и та вновь взяла ее под свое крыло.

Гарри Липском тщательно изучил биографию учителя верховой езды и выяснил, что его настоящее имя – Ааронсон и он покинул Краков из-за обвинения в мошенничестве, посредством которого выманивал деньги у служанок. В свете этих открытий Ундина впервые заметила, что у него чересчур красные губы и напомаженные волосы. Теперь, когда она вспоминала сей эпизод, ей становилось тошно, и она вновь уверилась, что нужно меньше доверять собственным импульсам – особенно когда речь идет о подарках в виде колец. Впрочем, она полагала, что за это время многому научилась – ведь именно благодаря совету Мэйбл Липском Спрэгги перебрались в отель «Стенториан», где жила сама эта леди.

Собственницей Мэйбл не была и, не теряя времени, представила Ундину обществу «Стенториана» и его ответвлениям. Это общество обожало устраивать «дни» и было связано членством в бесчисленных клубах – светских, культурных или «серьезных». Мэйбл водила Ундину на «дни» и представляла ее в качестве «гостьи» на встречах клубов наравне с многими другими – «Моя подруга мисс Стэйгер из Фаланкса, Джорджия» или (если леди была хорошо осведомлена) просто: «Моя подруга Ора Прэнс Четтл из Небраски – вы же знаете, кто такая миссис Четтл?»

Иногда эти встречи проходили в роскошных отелях, стоявших, подобно флоту звучно названных боевых кораблей, в верховьях Вест-Сайда: «Олимпиан», «Инкандесент», «Ормолу»; иные, возможно более престижные, проводились в не менее роскошных, но более романтично расположенных апартаментах: «Парфенон», «Тинтерн-Эбби» или «Лидо».

Ундина отдавала предпочтение более простым приемам, где играли в игры, после которых она возвращалась домой нагруженная призами из голландского серебра. Но должное впечатление на нее производили и клубы дебатов, где занимавшие важное положение в местном обществе дамы обращались к слушательницам с импровизированной сцены или же спорили на такие вечные темы, как «Что такое шарм?» или «Социальный роман», после чего в процессе жаркого обсуждения «этического аспекта» вопроса подавались розовый лимонад и разноцветные сэндвичи.

Все это было очень ново и интересно, и поначалу Ундина завидовала Мэйбл Липском, поскольку та нашла себе место в подобных кругах, но со временем стала презирать ее, ибо бывшая школьная подруга не спешила покинуть это место. Ундина быстро поняла, что вращение в «кругах» Мэйбл не приблизит ее к Пятой авеню. Еще в Апексе именно подвиги и деяния Пятой авеню питали нежное воображение Ундины. Она знала имена всех представителей нью-йоркской золотой аристократии, а черты лица ее самых выдающихся сынов были ей знакомы благодаря страстному изучению ежедневной прессы. В мире Мэйбл она напрасно искала оригиналы этих лиц; лишь пару раз ей удавалось мельком разглядеть одно знакомое лицо, как, например, когда Клод Уолсингэм Поппл, писавший портрет дамы, которую Липскомы охарактеризовали как «супругу стального магната», счел своим долгом прибыть на чай к клиенту, где Мэйбл выпала возможность завести с ним знакомство и представить ему свою подругу мисс Спрэгг.

Таким образом ничего не подозревавшая Ундина уяснила социальную градацию. Она уже было решила, что знания эти ей ни к чему, но тут ее обнадежило появление мистера Поппла и его приятеля на танцах в «Стенториане». Она полагала, что выучила достаточно и не рискует повторить свою ужасную ошибку с Ааронсоном, однако теперь поняла, что вновь оплошала, уделив столько внимания Клоду Уолсингэму Попплу, но будучи столь холодна с его более робким другом. Все это весьма озадачило ее, и она смутилась еще сильнее после рассказа миссис Хини о глубине отчаяния миссис Хармон Б. Дрисколл.

До сих пор Ундина считала, что в нью-йоркском обществе безраздельно властвуют кланы Дрисколлов и Ван Дегенов и их союзники. Мэйбл Липском тоже так думала и была склонна хвастать своим знакомством с некой миссис Спофф, всего лишь троюродной сестрой миссис Хармон Б. Дрисколл. Но вот ей, Ундине Спрэгг из Апекса, предстоит войти в узкий круг, который тщетно осаждали Дрисколлы и Ван Дегены! От подобного триумфа у нее слегка закружилась голова. Она пришла в то состояние опасной самоуверенности, в котором совершала все свои наиглупейшие поступки.

Встав и подойдя ближе к зеркалу, она принялась рассматривать свои блестящие глаза и пышущие здоровьем щеки. На сей раз она зря волновалась: не будет больше ошибок и глупостей! Наконец-то она познакомится с нужными людьми и получит то, о чем так мечтала!

Стоя перед зеркалом, улыбаясь своему счастливому отражению, она услышала в соседней комнате голос отца и начала торопливо срывать с себя наряд. Сняв длинные перчатки и вынув приколотую к волосам розу, она отбросила платье, надела домашний халат и открыла дверь в гостиную.

Мистер Спрэгг стоял рядом с ее матерью, а та уныло опустила голову на грудь, как всегда, когда она бывала «не в настроении». Услышав, как вошла Ундина, отец резко поднял взгляд.

– Папа, мама тебе все рассказала? Миссис Фэйрфорд пригласила меня на обед. Это дочь миссис Пол Марвелл – миссис Марвелл из рода Дагонетов, – и они самые важные люди в городе. Они и знаться не хотят с Дрисколлами и Ван Дегенами!

Мистер Спрэгг окинул ее взглядом, полным одновременно нежности и насмешливости.

– Неужели? И зачем, интересно, им знаться с тобой? – усмехнулся он.

– Даже представить не могу, разве что думают, я представлю им тебя! – ответила она в той же насмешливой манере, обняв его поникшие плечи. Ее блестящие волосы коснулись его щеки.

– И что, ты согласна? Приняла приглашение? – продолжал он шутливым тоном в плену ее объятий, а миссис Спрэгг у них за спиной тихонько застонала.

Ундина запрокинула голову, пристально глядя отцу в глаза и приблизив лицо настолько, что его усталым пожилым глазам оно показалось размытым ярким пятном.

– Я так хочу пойти, – заявила она, – но мне совсем нечего надеть.

В ответ на это миссис Спрэгг застонала громче.

– Ундина, я бы не стала просить отца купить новую одежду сверх прошлых счетов.

– Чтобы оказаться «сверх», мне из-под них еще нужно выкарабкаться, – вставил мистер Спрэгг, поднимая руки и обхватывая тонкие запястья дочери.

– Ну что ж, если хочешь, чтобы я выглядела как пугало и меня больше никуда не пригласили, у меня есть превосходное платье для этого, – пригрозила Ундина полушутливым, полуобиженным тоном.

Мистер Спрэгг отвел ее от себя на расстояние вытянутой руки, улыбаясь так, что вокруг его глаз собрались рыхлые морщинки.

– Ну что ж, подобное платье может очень даже пригодиться когда-нибудь. Оставь-ка ты его на будущее и выбери для обеда у Фэйрфордов что-нибудь новое, – сказал он.

Не успел он договорить, как она вновь бросилась его обнимать, и его последние слова потонули в счастливом визге и поцелуях.

## III

Хотя Ундина ни за что не призналась бы в этом родителям, обед у Фэйрфордов ее разочаровал.

Начать с того, что дом оказался маленьким и весьма невзрачным. Никакой позолоты, никакого щедрого освещения: комната, где гости устроились после обеда, своими тусклыми лампами с зелеными абажурами и книжными полками до потолка напомнила Ундине старое здание, в котором располагалась библиотека Апекса, пока не построили новое, облицованное мрамором. А вместо газового камина или полированной решетки с электрическими лампочками за рубиновым стеклом помещение обогревалось старомодным очагом, как на картинках серии «Назад на ферму на Рождество», и когда поленья выпадали из камина, миссис Фэйрфорд или ее брату приходилось вставать и заталкивать их обратно, отчего возле очага было полно золы.

Сам обед тоже разочаровал. Ундина была слишком молода, чтобы обращать внимание на кулинарные изыски, но она рассчитывала разглядывать гостей сквозь арки из орхидей и пробовать разнообразные закуски в цветной гофрированной бумаге. Вместо этого она увидела лишь небольшое украшение из папоротников в центре стола и хорошо знакомое тушеное мясо – как будто все они страдают расстройством желудка и сидят на диете! Учитывая обилие подсказок в воскресных газетах, ей показалось, что миссис Фэйрфорд зря не выбрала каких-либо более новых рецептов. Все это так скучно! У Ундины возникло подозрение, что это не настоящий «званый обед» и ее пригласили отведать то, чем семья питалась ежедневно.

Однако, обведя взглядом сидевших за столом, она отбросила эту мысль: ведь не могла же миссис Фэйрфорд обойтись так с остальными гостями. Их собралось всего восемь человек, но в их числе была не кто иная, как молодая миссис Питер Ван Деген – тоже из рода Дагонетов, – и та учтивость, с которой эта юная леди, служившая первейшим украшением страниц светской хроники, относилась к остальным, убедила Ундину, что все они значительнее, чем выглядят. Ей понравилась миссис Фэйрфорд, маленькая, резкая женщина с большим носом и хорошими зубами, которые она демонстрировала, часто улыбаясь. В своем безвкусном черном одеянии и старомодных украшениях она выглядела недостаточно «стильно», по мнению Ундины, но ее веселые манеры напомнили девушке отца, когда тот был не слишком усталым и не беспокоился о деньгах. Внимание Ундины не задержалось надолго на седовласой даме, а четвертую – мисс Гарриет Рэй, свою ровесницу – она сочла простушкой, к тому же одетой по моде прошлого года.

Мужчины тоже произвели не лучшее впечатление. От мистера Фэйрфорда она ничего и не ожидала, поскольку женатые мужчины были ей в принципе неинтересны, а лысина и седые усы естественным образом уводили его на задний план; однако она ожидала увидеть блистательных юношей своих лет – и в глубине души надеялась встретить мистера Поппла. Но его не было, а из остальных один, по имени мистер Боуэн, был безнадежно стар – наверное, муж седовласой дамы. Оставшимся же – кажется, приятелям молодого Марвелла – недоставало щеголеватости Клода Уолсингэма.

Ундина сидела между мистером Боуэном и молодым Марвеллом. Последний вел себя очень «мило» (под этим она понимала доброжелательное к себе отношение), но еще более робко, чем на танцах в отеле. Впрочем, она не могла понять, действительно ли он робок, или же его молчаливость – это лишь новый для нее тип самообладания, выражавшегося не в агрессивности, а в ее полном отсутствии. Худощавый, хорошо сложенный, светловолосый, он поглаживал свои легкие светлые усики и взирал на Ундину с добротой, едва ли не с нежностью, но развлекать ее предоставил сестре и другим гостям.

Миссис Фэйрфорд так хорошо говорила. Даже странно, что миссис Хини считала, будто она не умеет поддержать разговор. Ундина считала молчаливых людей неловкими, однако ее нелегко было поразить словоохотливостью. Все дамы Апекс-сити говорили больше, чем миссис Фэйрфорд, и имели более богатый словарный запас, однако беседа с миссис Фэйрфорд напоминала концерт, а не сольное выступление. Она вовлекала в разговор остальных, каждому давая шанс высказаться, отмеряя время для них улыбкой и каким-то образом гармонично увязывая между собой все ими сказанное. Особое внимание она постаралась уделить Ундине, но импульсивную несдержанность девушки всегда уравновешивало некое странное чувство недоверия, и сегодня оно победило. Ундина намеревалась слушать и наблюдать, не давая себе чрезмерной свободы, сидела с очень прямой спиной, краснела, отвечала быстро, но кратко, и все ее реплики сопровождались нервным смехом. Когда хозяйка предложила попробовать виноград, Ундина ответила: «Не откажусь», а если ей казалось, будто кто-то из присутствующих стремится поразить ее, она говорила: «Меня это не удивляет».

Эта настороженная ясность помогла ей следить за ходом беседы. Говорили в основном на общие темы, а не о конкретных людях, как она привыкла; она пропускала мимо ушей аллюзии на книги и картины, но упоминание какой-нибудь личности улавливала и запоминала, и румянец ее сделался ярче, когда речь зашла о мистере Поппле.

– Да, он пишет меня, – проговорила в своей тягучей манере миссис Питер Ван Деген. – В этом году он пишет всех, знаете ли…

Ундина услышала, как миссис Фэйрфорд с придыханием прошептала мистеру Боуэну:

– Как будто это причина!

А тот ответил так же тихо:

– Для Ван Дегенов это самая что ни на есть причина, разве нет?

В ответ миссис Фэйрфорд лишь пожала плечами.

– Этот чудесный Поппл – он пишет точно так же, как разговаривает! – подхватила седовласая дама. – Все его портреты будто свидетельствуют о том, какой он джентльмен и как завораживает женщин! Это не изображения миссис или мисс такой-то, а лишь впечатление, которое Поппл, как ему думается, произвел на них.

Миссис Фэйрфорд улыбнулась.

– Порой я думаю, – произнесла она, – что мистер Поппл, наверное, единственный знакомый мне джентльмен. По крайней мере он единственный мужчина, не упускающий возможности об этом упомянуть.

Ундина слишком хорошо умела распознавать нотки иронии и сразу поняла, что гости посмеиваются над художником. От их шутливой беседы она скривилась, как будто речь шла о ней самой, но у нее слегка закружилась голова от ощущения, что она наконец-то вошла в святую святых моды. Ее внимание привлекла миссис Ван Деген, которая под прикрытием общего смеха прошептала молодому Марвеллу:

– Я думала, тебе нравятся его картины, иначе не стала бы ему позировать.

Что-то в ее тоне заставило Ундину навострить уши, и она вся обратилась в слух в ожидании ответа.

– Наверняка он напишет прекрасный портрет – ты должна как-нибудь пригласить меня посмотреть.

Марвелл всегда говорил таким легким, лишенным выражения тоном, что Ундина усомнилась в его равнодушии. Опустив взгляд на тарелку с фруктами, она скосила глаза в сторону миссис Питер Ван Деген.

Миссис Ван Деген не отличалась ни красотой, ни внушительностью. Всего лишь темноволосая девица с жалобными глазами и частым нервозным смехом. Но ее платье и украшения были не так просты, как у других дам, а благодаря своей элегантности и беспокойной подвижности она показалась Ундине менее чуждой. Во взгляде, который миссис Ван Деген обратила к Марвеллу, читались одновременно мольба и собственничество, однако что это означало – всего лишь унаследованную семейную симпатию (Ундина отметила, что все присутствующие в той или иной степени состоят в родстве) или нечто более личное, наблюдательница не сумела определить. Точно так же тон, которым ответил молодой человек, то ли выражал открытые заверения в дружбе, то ли скрывал какие-то иные чувства. В этом мире полутонов, недосказанности и кодов все казалось девушке размытым, все ставило в тупик. Ее охватило отчаянное желание смахнуть паутину и подчеркнуть свое главенство на сцене.

Однако, когда дамы удалились в гостиную и миссис Фэйрфорд подошла и села рядом с ней, победу вновь одержала осторожность. Ундина хотела, чтобы ее заметили, но очень боялась снисходительного к себе отношения, и здесь оттенки тона хозяйки вновь привели ее в замешательство. Миссис Фэйрфорд воздержалась от бестактных намеков на то, что Ундина в Нью-Йорке недавно – ничто не расстроило бы девушку сильнее, – но вопросы о том, какие картины заинтересовали Ундину на нынешних выставках и какие из новых книг она прочитала, вызывали не меньшее подозрение, поскольку отвечать на них приходилось отрицательно. Ундина вообще не знала, что где-то можно смотреть картины и уж тем более что «люди» ходят их смотреть, а из новинок не читала ничего, кроме «Когда поцелуям пришел конец»; об этой книге миссис Фэйрфорд, кажется, не слышала. На театральном фронте совпадений также не нашлось: хотя Ундина смотрела «Улалу» четырнадцать раз и обожала Неда Норриса в «Фонтане содовой», она ничего не слышала о знаменитых берлинских комедиантах, игравших Шекспира в Немецком театре, и только знала имя хитрой американской актрисы, пытавшейся исполнять «репертуарные» пьесы с хорошей труппой. Разговор немного оживился, когда Ундина вспомнила, что видела Сару Бернар в пьесе, название которой она произнесла как «Леглон», и в еще одной, под названием «Фетр»[2], но даже на этой теме не удалось задержаться, поскольку она забыла содержание обеих пьес, а актриса выглядела куда старше, чем она ожидала.

Не помогло и возвращение мужчин из курительной. Хенли Фэйрфорд сменил супругу подле Ундины, а поскольку в Апексе слыхом не слыхивали о том, чтобы женатый мужчина навязывал свое общество молодой девушке, Ундина пришла к выводу, что остальные не желают с ней беседовать. Должно быть, хозяин с хозяйкой сговорились держать гостей от нее подальше. Это открытие привело к тому, что на все попытки мистера Фэйрфорда завязать разговор она отвечала с высоко поднятой головой: «Не могу сказать» или «Неужели?» – а поскольку эти попытки были малочисленны и в целом неинтересны, оба испытали облегчение, когда пожилая дама встала, тем самым давая понять, что вечер окончен.

В прихожей, где молодой Марвелл оказался раньше нее, Ундина обнаружила миссис Ван Деген. Та надевала плащ. Закутавшись в него, она положила руку на плечо Марвеллу.

– Ральфи, милый, ты ведь пойдешь со мной в оперу в пятницу? Сначала пообедаем вместе – Питер обедает в клубе.

Они обменялись понимающей улыбкой, как показалось Ундине, и молодой человек принял приглашение. Затем миссис Ван Деген повернулась к ней:

– До свидания, мисс Спрэгг. Надеюсь, вы как-нибудь…

Наверняка она скажет: «…тоже отобедаете со мной?» – у Ундины заколотилось сердце.

– …навестите меня, – закончила миссис Ван Деген, спускаясь по ступенькам к авто, возле которого ожидал лакей, нагруженный ворохом мехов и сам одетый в меха.

Ундина повернулась, чтобы взять свой плащ. Щеки у нее пылали. Надев его с чопорной неторопливостью, она обнаружила подле себя Марвелла в шляпе и пальто, и сердце у нее забилось еще быстрее. Ну конечно, он намеревался сопроводить ее домой! Этот блистательный юноша – теперь она считала его блистательным, – обедавший наедине с замужними дамами и прозванный «милым Ральфи» членами ван-дегеновского круга, на самом деле не мог отвести от нее взгляд. При мысли об этом утраченное самообладание вернулось к ней, разлившись теплом.

Улица была покрыта льдом, и Ундина испытала удовольствие, спускаясь по ступенькам вместе с Марвеллом и крепко держась за него, пока они ждали такси, но он только помог ей сесть в салон, закрыл дверцу и протянул руку через опущенное окно.

– До свидания, – с улыбкой произнес он.

– О, до свидания… – разочарованная до глубины души, неловко выдавила она, и в голосе ее отчетливо слышалась задетая гордость.

## IV

– Папа, ты должен забронировать мне ложу в опере на следующую пятницу.

По тону Ундины родители сразу поняли: она «нервничает».

Они возлагали большие надежды на то, что обед у Фэйрфордов успокоит ее, но, к своему огорчению, заметили признаки противоположного результата, когда поздним утром следующего дня дочь нехотя вошла в великолепную, но сырую комнату для завтраков отеля «Стенториан».

Мистер и миссис Спрэгг отчетливо видели симптомы нервозности Ундины. О приближающейся буре говорил аспидный цвет ее потемневших, обычно прозрачно-серых глаз, сошедшиеся над ними прямые черные брови, параллельно которым алые изгибы губ образовали тонкую линию.

Мистер Спрэгг, доев последнее блюдо своего разнообразного завтрака, поправлял очки в золотой оправе, намереваясь просмотреть газету, и как раз в этот момент Ундина плавно прошла по шикарной душной комнате, где под расписным потолком собирались неистребимые кофейные пары́, а ковер, будто бы его никогда не подметали, впитал, как губка, все крошки за год.

Вокруг сидели другие бледноликие семьи, богато одетые и безмолвно поглощавшие блюда меню, составленного из несовместимых гастрономических чудес со всего света. В центре комнаты несколько не менее бледных официантов были увлечены неторопливой беседой, повернувшись спиной к тем, кого должны были обслуживать.

Ундине, просыпавшейся слишком поздно, чтобы завтракать с родителями, Селеста обычно подавала шоколад в постель, как описывалось в статьях на тему «День женщины из высшего общества» из «Салонного щебета». Таким образом, уже само ее появление в ресторане навело родителей на мысль о симптомах сильного напряжения, в чем они убедились при ближайшем рассмотрении. Мистер Спрэгг отвлекся от газеты, сложил ее и прицепил очки к жилету с видом человека, желавшего узнать, что стряслось, и поскорее с этим покончить.

– Ложа… в опере! – заикаясь, воскликнула миссис Спрэгг и отодвинула бананы со сливками, с помощью которых пыталась разжечь аппетит, слишком вялый для жареной печени или крабов в майонезе.

– Ложа в амфитеатре, – поправила Ундина, проигнорировав восклицание и по-прежнему обращаясь к отцу. – Пятница – самый модный вечер, а тот новый тенор снова собирается петь в «Сельской чести»[3].

– Да ну? – Мистер Спрэгг сунул руки в карманы жилета и наклонил было стул назад, но вспомнил, что за ним нет стены. Восстановив равновесие, он сказал: – Тебе не подойдет пара хороших кресел в партере?

– Нет, никак, – помрачнев, ответила Ундина.

Отец насмешливо взглянул на нее.

– Ты, наверное, пригласила всех, кто был на обеде?

– Нет, никого.

– Пойдешь в ложу одна? – Ундина не снизошла до ответа. – Сомневаюсь, что ты собралась пригласить нас с матушкой…

Это было так очевидно нелепо, что все трое рассмеялись, даже миссис Спрэгг, и Ундина, смягчившись, пояснила:

– Я хочу сделать что-нибудь для Мэйбл Липском – в благодарность. Она всегда берет меня с собой, а я никогда ничего для нее не делала, совсем ничего.

Подобная отсылка к национальной вере во взаимовыгодные услуги не могла не оказать должного воздействия, и миссис Спрэгг пробормотала:

– А ведь и правда, Абнер…

Но мистер Спрэгг оставался непреклонен.

– Тебе известно, сколько стоит ложа?

– Нет, но тебе, полагаю, известно, – с невольной дерзостью парировала Ундина.

– Да, в том-то и проблема. Почему тебя не устроят места в партере?

– Мэйбл и сама может купить места в партере.

– Это правда, – вставила миссис Спрэгг, всегда первой соглашавшаяся с аргументами дочери.

– Ну а я не могу купить ей ложу.

Ундина помрачнела еще больше. Она сидела молча, пока шоколад загустевал в чашке, и постукивала рукой по мятой скатерти. Пальцы ее были украшены почти таким же обилием колец, как у матери.

– Тогда почему бы нам и вовсе не вернуться в Апекс? – процедила она сквозь зубы.

Миссис Спрэгг бросила на мужа испуганный взгляд. Борьба этих двух сильных личностей всегда вызывала у нее повышенное сердцебиение, и она пожалела, что не имеет при себе флакона с настойкой наперстянки.

– Ложа в амфитеатре стоит сто двадцать пять долларов за ночь, – сказал мистер Спрэгг, убирая зубочистку в карман жилета.

– Мне она нужна всего на один раз.

Он посмотрел на дочь, и лучики морщин вокруг его глаз стянулись в насмешливую гримасу.

– Тебе почти все нужно на один раз, Ундина.

Это они заметили еще в ее раннем детстве: Ундина никогда не хотела ничего надолго, однако получить желаемое должна была сразу. И пока не получала, в доме становилось невозможно жить.

– Конечно, лучше бы иметь ложу на сезон, – продолжала она, и отец понял, что дал ей лазейку.

У дочери было два способа добиться от него желаемого вопреки его принципам: милая просьба и жесткая холодность, – и он не знал, чего боялся больше. В детстве родители восхищались ее напористостью и хвастали этим на весь Апекс; но она давно подчинила своей воле миссис Спрэгг и уже начинала подминать под себя отца.

– Видишь ли, Унди, – слабея, сказал он, – в этом месяце у меня с деньжатами туго.

В глазах ее появилось рассеянное выражение, как случалось всегда, стоило ему заговорить о финансах. Это – дело чисто мужское; зачем вообще мужчины ходят в «город», если не за тем, чтобы приносить женщинам добычу? Она резко встала. Родители продолжали сидеть. Обращаясь скорее к самой себе, нежели к ним, Ундина сказала:

– Пожалуй, пойду покатаюсь.

– О Ундина! – затрепетала миссис Спрэгг.

У нее всегда начиналось сердцебиение, когда Ундина ездила верхом, а после случая с Ааронсоном опасалась она не только лошадей.

– Почему бы вам с матерью не пройтись по магазинам? – предложил мистер Спрэгг, прекрасно сознавая ограниченность своих ресурсов.

Ундина не ответила; она пролетела по комнате и исчезла, опередив мать, всем своим юным видом выражая презрение и ярость. Миссис Спрэгг робко засеменила следом, а мистер Спрэгг вышел в мраморный вестибюль, чтобы купить сигару, прежде чем отправиться на метро к себе в контору.

Ундина поехала кататься верхом не потому, что ей так уж хотелось прогуляться, а потому, что хотела наказать мать. Она почти не сомневалась, что получит ложу в опере, но не понимала, с какой стати должна сражаться за свои права одна, и особенно сердилась на миссис Спрэгг за столь вялую поддержку. Если они с матерью в критический момент не будут действовать сообща, Ундине придется прилагать вдвое больше усилий.

Ундина ненавидела «устраивать сцены». По природе своей она была миролюбива и предпочла бы жить в неразрывной гармонии с родителями. Но что поделаешь, если они не всегда проявляют благоразумие. Сколько она себя помнила, из-за денег вечно поднималась суета; и все же они с мамой всегда получали, что хотели, причем семейное благосостояние, по-видимому, не слишком страдало. На основании этого она пришла к естественному заключению: средства у семьи имелись, а если мистер Спрэгг иногда упирался, то лишь из-за полного непонимания того, какие вещи являются жизненно необходимыми.

Когда она вернулась с конной прогулки, миссис Спрэгг встретила ее так, будто дочь восстала из мертвых. Вздор, конечно, но Ундина давно привыкла к вздорному поведению родителей.

– Отец телефонировал? – первым делом коротко спросила она.

– Пока нет.

Ундина поджала губы, но продолжала задумчиво снимать амазонку.

– Он так себя ведет из-за одной-единственной ложи, будто я попросила купить мне весь театр, – пробормотала она, сбросив идеально сидевший наряд для верховой езды.

Миссис Спрэгг на лету подхватила одеяние и расправила его на кровати. Обе дамы не терпели присутствия горничной, когда раздевались или одевались, посему миссис Спрэгг сама помогала Ундине.

– Знаешь, Унди, у отца не всегда карман полон денег, а счета в последнее время набегают крупные. В Апексе отец слыл богачом, но это не то же самое, что богач в Нью-Йорке.

Она встала перед дочерью, с мольбой глядя на нее.

Ундина, присевшая, чтобы снять шарф и жилет, нетерпеливо вскинула голову.

– Тогда зачем мы вообще уехали из Апекса? – воскликнула она.

Миссис Спрэгг обычно опускала глаза, не рискуя встречаться с беспокойным взором дочери, но на сей раз ею овладела какая-то восторженная храбрость, и она смотрела на Ундину, пока та, побагровев, не потупилась.

Ундина вскочила и дернула за ремень амазонки. Миссис Спрэгг, перейдя от безрассудной смелости к робости, крутилась вокруг нее, желая помочь, но только мешала.

– Мама, отпусти, наконец, мою юбку, я сама расстегну ее вдвое быстрее.

Миссис Спрэгг отошла, поняв, что ее присутствие стало нежелательным. Но на пороге она помедлила, будто поддавшись сильному порыву, и, в последний раз бросив взгляд в сторону дочери, спросила:

– Ты ни с кем не встретилась на прогулке, Унди?

Ундина нахмурилась, сражаясь с кожаным сапогом.

– Встретилась? Хочешь сказать, с кем-то из знакомых? У меня нет знакомых – и никогда не будет, если папе не по средствам предоставить мне возможность встречаться с людьми!

Рывком сорвав сапог, она с силой швырнула его на ковер цвета увядших роз. Миссис Спрэгг отвернулась, чтобы скрыть выражение неимоверного облегчения на лице, и тихо вышла из комнаты.

День все тянулся. Ундина хотела пойти рассказать Мэйбл Липском об обеде у Фэйрфордов, но постигшее разочарование не отпускало ее. К чему все это приведет? Скорее всего, ни к чему. Ральф Марвелл даже не поинтересовался, когда может нанести ей визит, и ей стыдно было признаться Мэйбл, что он не проводил ее домой.

Вдруг она решила пойти поглядеть на картины, о которых говорила миссис Фэйрфорд. Может, ей встретится кто-нибудь из гостей обеда; судя по их разговорам, они чуть ли не жили в картинных галереях.

Мысль об этом приободрила ее, и она надела свои самые красивые меха и шляпку, счет за которую пока не осмелилась предъявить отцу. На Пятой авеню был модный час, но Ундина не знала никого из дам, кланявшихся друг другу из проезжавших рядом авто. Пришлось довольствоваться восхищенными взглядами, сопровождавшими ее, пока она шла по тротуару. Впрочем, к восхищению улицы она давно привыкла, и ее тщеславие требовало более утонченного поклонения.

В картинной галерее, о которой упоминала миссис Фэйрфорд, народу оказалось больше, чем на Пятой авеню, а вид некоторых дам и кавалеров, толкавшихся перед картинами, свидетельствовал о посвященности в тайны высшего света. Ундина заметила, что здесь она приковывает к себе взгляды так же, как на улице, и погрузилась в восторженное созерцание полотен, делая заметки в каталоге в подражание высокой девушке в соболях, хотя по напряженной спине от смущения бежали мурашки.

Вскоре ее внимание привлекла дама в черном, которая разглядывала картины через монокль в черепаховой оправе с алмазами, висевший на длинных бусах из жемчуга. Возможности, которые давала эта вещица: изящные движения запястий, горделивый поворот головы, – сразу же произвели на Ундину впечатление. Смотреть на мир невооруженным глазом вдруг показалось ей занятием плебейским и недостойным, и все ее мысли обратились к инкрустированному драгоценными камнями моноклю и бусам. Столь отчаянным было это желание, что она, не видя перед собой ничего иного, последовала за владелицей монокля и случайно натолкнулась на тучного молодого человека в плотно сидящем сюртуке, отчего выронила из рук каталог.

Когда молодой человек поднял каталог и протянул ей, она заметила блеск восхищения в его выпученных глазах на странном лице с покатым лбом. Он выглядел столь неприятно, что ей бы сделалось не по себе от выражаемого им восторга, если бы необычность его лица не вызвала у нее какие-то смутные приятные ассоциации. Где она могла видеть эту гротескную голову, как у рептилии, эти веки, равные по толщине губам, и губы, равные по толщине мочкам ушей? Она потерялась в мысленном ряду газетных портретов, каждый из которых, как и оригинал перед нею, был одет в облегающий костюм с шелковым галстуком, заколотым огромной жемчужной булавкой…

– Ах, благодарю, – пробормотала она, сверкнув ослепительной улыбкой, а он, держа шляпу в руке, дружелюбно произнес:

– Ужасная толпа, не правда ли?

В тот момент дама с моноклем подошла ближе и, стукнув тростью и небрежно бросив: «Питер, взгляни на это», увела его в другой конец галереи.

Сердце Ундины забилось от волнения. Когда он отвернулся, она наконец поняла, кто он. Питер Ван Деген, вот кто! Молодой Питер Ван Деген, сын великого банкира Тербера Ван Дегена, муж кузины Ральфа Марвелла, герой «Воскресных дополнений», обладатель голубых лент на выставках лошадей, золотых кубков на мотогонках, владелец призовых скакунов и первоклассных шлюпов – иными словами, ярчайший представитель волшебного круга героев светских хроник, за пределами которого жизнь так скучна и невыразительна. Ундина улыбнулась, вспомнив взгляд, которым ее одарили его светлые выпученные глаза. Это почти компенсировало равнодушие его супруги!

Дома она поняла, что не может вспомнить ни одной из увиденных картин…

Сообщений от отца не было, и Ундину охватил гнев. Какой толк от подобных встреч, если продолжения не последует? Вряд ли жизнь когда-нибудь вновь сведет ее с Питером Ван Дегеном – а если она как-нибудь случайно столкнется с ним, то определенно не сможет продолжить беседу, поскольку они не «представлены» друг другу. Какой смысл быть красивой и привлекать внимание, если ты обречена вечно прозябать в безвестной массе Неприглашенных?

Визитка Ральфа Марвелла, которую она нашла на столе в гостиной, никак не улучшила ее настроения. Как-то невежливо и неправильно с его стороны нанести визит без предупреждения – как будто он не желает продолжать знакомство. Но когда она отбросила визитку, мать заметила:

– Он очень сожалел, что не застал тебя, Ундина. Просидел почти час.

– Просидел тут один? – заинтересовалась Ундина. – Разве ты не сказала ему, что меня нет?

– Да, но он все равно поднялся. Сказал, что хочет увидеться со мной.

– С тобой?

Ундине показалось, будто миропорядок обрушился и лежит в руинах у ее ног. Чтобы гость попросил увидеться с матерью девушки! Она посмотрела на миссис Спрэгг с холодным недоверием.

– Почему ты решила, что он этого хотел?

– Ну как же, мне снизу сообщили. Я телефонировала сказать, что тебя нет, а мне передали, что он спрашивает меня.

Миссис Спрэгг оставила сей факт без объяснений: она была слишком наивна, чтобы выдвинуть даже гипотетическую версию.

Ундина пожала плечами.

– Разумеется, это ошибка. Во имя всего святого, почему ты разрешила ему подняться?

– Думала, он передаст тебе сообщение, Унди.

В этом допущении была некая логика.

– И что, передал? – спросила она, вынув шляпные булавки и бросив шляпку на ониксовый столик.

– Нет… Мы просто разговаривали. Он был очень обходителен, но я так и не поняла, чего он добивался, – вынуждена была признать миссис Спрэгг.

Дочь взглянула на нее с каким-то холодным сочувствием.

– Как обычно, – отвернувшись, пробормотала она.

Растянувшись на одном из розово-золотых диванов, Ундина лежала с непрочитанным романом на коленях и печально размышляла. Миссис Спрэгг робко положила дочери под голову подушечку и отошла за кружевные шторы, где устроилась смотреть, как по всей улице зажигаются фонари, опутывая парк сетью сверкающих огней. Наблюдать вечернюю иллюминацию Нью-Йорка было одним из любимых занятий миссис Спрэгг.

Ундина лежала молча, сомкнув руки за головой, погрузившись в горькие размышления. Все ее прошлое казалось длительной борьбой за то, что оставалось ей недоступным – от путешествия в Европу до ложи в опере, и она была уверена: так будет и дальше. Однако, как часто говорила она родителям, она желала лишь совершенствоваться: она искренне хотела самого лучшего.

Первым, за что ей пришлось бороться, – после того как она прекратила громко требовать конфеты или новые игрушки, – было право уехать на лето из Апекса. По ее воспоминаниям, лето олицетворяло все самое ужасное и раздражающее в жизни. Первые свои лета она провела в желтом коттедже с двускатной крышей, сидя на сломанном заборе, болтая ногами и обмениваясь влажной жевательной резинкой и надкусанными яблоками с Индианой Фраск. Позже она приезжала из пансионата на сравнительно изысканные каникулы в Мили-Хаусе, куда родители, покинув унылый пригород, перебрались, когда только начало расти их состояние. Мозаичные полы, богато обставленные гостиные и похожие на трубы органа батареи обогревателей имели, помимо свойственной им элегантности, еще одно преимущество, основательно возвышавшее Спрэггов над Фрасками. Теперь, встретив Индиану на улице или в школе, Ундина могла охладить ее дружеский пыл одним небрежным упоминанием великолепия гостиничной жизни. Но даже в такой обстановке, даже несмотря на высокое положение в обществе, которое она всячески подчеркивала, долгие месяцы лета на Среднем западе, знойные, полные мух и затхлых запахов, вскоре становились такими же невыносимыми, как в маленьком желтом домике. В школе Ундина познакомилась с девочками, чьи родители возили их в августе на Великие озера; другие даже ездили в Калифорнию или – о, ни с чем не сравнимое блаженство! – на восток.

Бледнея от мыслей об этой несправедливости и изнывая от удушающей скуки в Мили-Хаусе, Ундина втайне сосала лимоны, грызла карандаши и пинтами поглощала горький кофе, чтобы придать себе совсем нездоровый вид, а когда узнала, что даже Индиана Фраск на месяц едет в Баффало, тут уж необходимость подчеркивать ужасающее воздействие зависти и вовсе отпала. Обеспокоенные ее внешним видом родители наконец убедились в необходимости перемен и потихоньку перебрались на месяц в отель с видом на сверкающее озеро.

Там Ундина утешилась, посылая Индиане полные иронии открытки. Она с радостью обнаружила, что выигрывает у других постояльцев в красоте и юности. Потом познакомилась с красавицей из Ричмонда, чей муж, горный инженер, приехал на запад инспектировать недавно открытые шахты в Юбо и привез ее с собой. Недовольство и презрение южанки к лицам, еде, развлечениям, к убогости и суровости обстановки стали для Ундины чудовищным открытием. Значит, где-то существовало нечто еще более роскошное, более волнительное, более достойное ее! Позже она как-то сказала себе, что ее судьба – всегда с опозданием узнавать о «чем-то большем». Но пока еще не слишком поздно, и она упрямо, целеустремленно принялась убеждать родителей следующим летом отвезти ее на восток.

Смирившись с неизбежным, они отправились на «курорт» в Виргинии, где Ундина впервые испытала более романтические развлечения – прогулки и поездки по рощам под луной, пикники на горных полянах и сентиментальную атмосферу рождественской открытки, слегка сгладившую острые углы и познакомившую ее с более утонченными удовольствиями. Но и здесь все испортил беглый взгляд в другую дверь. Оценив девушек в отеле, Ундина, как обычно, сочла себя первейшей из них, но так было до прибытия мистера и миссис Уинчер с дочерью из Вашингтона. Ундина была намного красивее мисс Уинчер, но с первого взгляда поняла, что не умеет пользоваться красотой так, как эта девушка пользовалась своей пресностью. Более того, к ее раздражению, мисс Уинчер не просто не догадывалась о каком-либо соперничестве между ними, но вообще не подозревала о ее существовании. Скучающая, мрачная, надменная молодая леди из Вашингтона либо в одиночестве читала романы, либо играла в солитер с родителями, словно бурная, полная сплетен и флирта жизнь гигантского отеля оставалась для нее невидимой и неслышной. Ундине так и не удалось привлечь ее внимание – та всегда опускала глаза к книге, когда красавица из Апекса проходила – то плавным шагом, то как можно более шумно – мимо ее уединенного уголка. Но однажды в отеле появилась знакомая Уинчеров из Бостона. Она приехала в Виргинию заниматься ботаникой, и Ундина, вся превратившись в слух, из-за колонны на длинной веранде обрела благодаря подслушанным обрывкам беседы мисс Уинчер с новоприбывшей гостьей новые знания о невообразимых вещах.

Судя по всему, Уинчеры очутились в Поташ-Спрингс лишь потому, что серьезная болезнь миссис Уинчер в последний момент помешала ей уехать дальше от Вашингтона. Они сдали в аренду дом на Северном берегу и, как только покинут «эту ужасную дыру», поедут проводить осень в Европе. Мисс Уинчер даже не представляла, как пережила все эти дни, хотя это как лечение покоем после тяжелой зимы. Конечно, они предпочли бы снять дом, но хотите верьте, хотите нет, в «дыре» такой возможности не представилось. Так что приходилось просто держаться подальше от «отельного сброда», насколько это возможно… Обратила ли ее подруга (спросила мимоходом мисс Уинчер) внимание на молодых людей в воскресенье? Они еще более странные, чем «красотки», ради которых они приехали. Уинчеры избежали хаоса обеденного часа, превратив одну из снятых ими комнат в столовую и устраивая там пикники – учитывая стандарты отеля «Персиммон», иначе не скажешь! Но, к счастью, в этом ужасном месте мама идет на поправку, а срок их пребывания здесь почти подошел к концу…

От услышанного Ундине стало дурно. Только вчера вечером она каталась на коляске с молодым джентльменом из Депозита – ассистентом зубного врача – и позволила ему поцеловать себя, даже подарила цветок из своей прически. Теперь ей было противно о нем думать. Она возненавидела всех вокруг, особенно надменную мисс Уинчер, и рассвирепела от мысли, что Уинчеры относят ее к «отельному сброду» вместе с «красотками», ожидавшими в воскресенье молодых людей. Это место навсегда осталось для нее запятнанным, и на следующей неделе она вынудила изумленных, но благодарных родителей вернуться в Апекс.

Однако уничижительные речи мисс Уинчер открыли перед ней новые горизонты. Кровь первооткрывателей не давала Ундине покоя. Она услышала зов побережья Атлантики, и следующим летом Спрэгги оказались в Ског-Харбор, штат Мэн. Даже теперь, вспоминая об этом, Ундина ощущала приступы скуки. То лето было самым ужасным. Голая, открытая всем ветрам гостиница, снаружи сплошная галька, а внутри – черничные пироги. Это было «престижное» местечко для узкого круга, куда съезжались исключительно бостонские жители, и Спрэгги проводили нескончаемые недели в пустоте и нерушимой изоляции. Самым странным было то, что все остальные дамы в отеле оказались простецкими, престарелыми или лишенными вкуса – а в большинстве своем и тем, и другим, и третьим. В обычном состязании Ундина победила бы «одной левой», как выразился бы Ван Деген. Но состязания не было – другие гости просто образовали холодную, неприступную группу и гуляли, катались на лодках, играли в гольф, обсуждали христианскую науку и подсознание, даже не подозревая о дрожащем создании, что вынесло безжалостной волной на каменистые берега их островка.

В день, когда Спрэгги покидали Ског-Харбор, Ундина, поджав губы, поклялась самой себе: «Больше ничего пробовать не стану, пока не попробую Нью-Йорк». И вот она достигла цели и попробовала Нью-Йорк, и пока что дела у нее шли не лучше. Все выстраивалось против нее – от мелочей до значимых событий. В такие часы самокопания она была готова признать собственные ошибки, но они раздражали ее куда меньше, чем оплошности родителей. Например, она не сомневалась, что наконец-то «на правильном пути», как сказала бы миссис Хини, но именно в ту минуту, когда удача готова была повернуться к ней лицом, глупое упрямство отца, не желавшего купить ей ложу в опере, ставило все под угрозу…

Миссис Спрэгг давно ушла переодеваться к ужину, а Ундина все лежала и размышляла об этом. Около восьми часов в коридоре послышалась шаркающая поступь отца.

Ундина не сводила глаз с книги. Он вошел у нее за спиной, отложил пальто и шляпу, затем звук его шагов приблизился, и на страницы книги упал небольшой сверток.

– Ах, папа! – Она вскочила, вся сияя. Книга свалилась на пол. Дрожащие пальцы искали билеты. Но стопка оказалась довольно внушительной, ничего подобного она раньше не видела. Ундина смотрела на нее, охваченная страхом и надеждой. Подняла блаженно-вопросительный взгляд на отца, чья блеклая улыбка продолжала дразнить ее. Затем она бросилась к нему, и его слова потонули в облаке ее волос.

– Это не на одну ночь – надо же, на каждую вторую пятницу! Ах, какой ты милый, какой милый! – ворковала Ундина.

Опутанный блестящими сетями, мистер Спрэгг изобразил досаду.

– Неужели? Наверное, дали что-то не то… – И в ответ на осуждающий взгляд ее лучистых глаз: – Знаю, для себя ты хотела только один раз, Ундина, но я подумал, может, другие вечера отдашь друзьям.

Миссис Спрэгг, стоявшая в дверях и наблюдавшая влажными глазами за этой последней шуткой, подошла к мужу, когда Ундина поспешила к себе одеваться.

– Абнер… Тебе это правда по средствам?

Он ответил со свойственным ему кратким, неловким выражением нежности:

– Не беспокойся, Леота. Пускай гуляет с этими своими новыми знакомыми. Я хочу, чтобы она проводила с ними как можно больше времени.

В наступившей тишине миссис Спрэгг тревожно вглядывалась в его усталые глаза.

– Ты опять видел Элмера?

– Нет. Одного раза хватило, – ответил он, нахмурившись в точности как дочь.

– Но… ты же говорил, что он не будет ее искать, Абнер!

– Он не сможет. Но что, если она разволнуется, почувствует себя одинокой и сама захочет с ним встретиться?

Миссис Спрэгг содрогнулась при одной мысли об этом.

– Как он выглядит? Так же? – прошептала она.

– Нет. Весь расфранченный. Это меня и напугало.

# Сноски

1

Аталанта – героиня древнегреческой мифологии, охотница, известная своей меткой стрельбой из лука и быстротой бега. (Примеч. ред.)

2

Искаженные названия пьес «Орленок» (L’Aiglon) Эдмона Ростана и «Федра» (Phèdre) Жана Расина. – Здесь и далее примеч. пер.

3

«Сельская честь» (Cavalleria rusticana) – одноактная опера Пьетро Масканьи по мотивам новеллы Дж. Верги, написана в 1890 г.