# Таня. Двойная жизнь

Елена Сноу

Петербург, 1999. Днём Таня — отличница философского. Вечером — эскорт. Два пакета в рюкзаке: конспекты по Канту и кружевное бельё. Она не прошла на бюджет, и Алиса дала ей шанс: триста долларов в семестр, никаких эмоций, только контроль.

Но однажды чей-то взгляд замечает трещину между «там» и «здесь». И мир, разделённый надвое, начинает рушиться.

Это не история падения. Это история о цене выживания — и о том, можно ли собрать себя заново, если годами учился не чувствовать.

В книге: роман (12 глав), терапевтический дневник с вопросами, стихотворный цикл и послесловие психолога.

Для тех, кто когда-либо жил двойную жизнь.

## Как читать эту книгу

Несколько слов перед тем, как вы начнете

«Таня. Двойная жизнь» — это не детектив, не любовный роман и не «книга-исцеление» в привычном смысле. Текст написан сжато, ритмично, но я советую вам читать не спеша — по главе в день, давая себе время и позволяя отозвавшемуся побыть внутри.

Особенно это касается Части II. Дневник читателя. Она не обязательна, но без неё книга будет неполной. Вопросы и практики — не тест, их не нужно «сдавать». Это инструменты, которые могут помочь вам услышать себя. Если какой-то вопрос кажется слишком личным — пропустите. Если практика вызывает сильные чувства — закройте книгу, выпейте воды, вернитесь, когда будете готовы.

Что можно делать во время чтения: делать пометки на полях, записывать мысли, обсуждать с тем, кому доверяете, останавливаться после сильных сцен.

Чего не стоит делать: стыдить себя за свои чувства, сравнивать свою боль с Таниной, требовать от себя быстрого «исцеления».

Эта книга не даст готовых решений. Она даст компанию. Таня идёт по мосту — вы идёте рядом.

## Предисловие автора

Я не спасаю Таню. Я не осуждаю её. Я просто даю ей слово — и иду рядом, пока она учится не прятаться.

Эта книга написана от первого лица. Всё, что вы почувствуете, читая её, — правда тела, а не оценка морали. Если вам когда-нибудь казалось, что вы живёте две жизни, — возможно, вы встретите здесь себя.

Действие происходит в Петербурге конца девяностых. Это важно. Время, когда шанс на будущее иногда оплачивался тем, о чём не принято говорить. Я старалась передать дух эпохи — не через ностальгию, а через детали, запахи, звуки.

Таня не ищет вашего сочувствия. Она просто делает то, что должна.

## Часть I. Двойная жизнь

### Глава 1. Там, где я перестаю быть собой

> Я иду по мосту.

> В рюкзаке два

> пакета.

> В одном — Кант, сорок

> страниц,

> прошитых степлером в трёх

> местах.

> Во втором — кружево,

> размер

> меньше моего настоящего.

> Сентябрь 1999 года

Утро пахнет мокрым асфальтом и прелыми листьями. С Невы тянет йодом и ржавчиной — запах портовой воды, который въедается в одежду и остаётся на коже, даже если не прикасаться к перилам. Где-то на Среднем проспекте тарахтит «Икарус», выпуская клуб чёрного дыма, и дым этот оседает на тротуарах жирной плёнкой. Чайки орут над мостом истошно, будто их режут, а снизу, с воды, доносится низкий гудок буксира — долгий, хрипловатый, как кашель старика. Я не вздрагиваю. Я привыкла.

Я иду по мосту. Вода внизу чёрная, тяжёлая, как масло. Солнце низкое, но пока греет — по-осеннему, слабо, как через двойное стекло. С Финского залива дует ветер — не холодный ещё, но уже настойчивый, пробирается под шарф, трогает ключицы. Под ногами — гранитная крошка, мелкие лужицы после ночного дождя. Трамвайные пути блестят. Я не ускоряю шаг. Я никогда не ускоряю шаг на мосту.

Я знаю, что будет, если ускорить. Сначала собьётся ритм. Потом я неправильно отвечу на семинаре, потом опоздаю на встречу — и всё посыплется, как домино, которое я строила с семи лет. Он разозлится. Конверт не будет полным. Я не заплачу за семестр. Мама заплачет — второй раз, но теперь не от радости. Я обрываю мысль. Не ускоряю шаг. Так надо.

В рюкзаке два пакета. В одном — конспект по истории философии, тридцать страниц, прошитых степлером. Во втором — бельё. Кружевное, узкое, на размер меньше моего настоящего. Я заворачиваю его в отдельный пакет, всегда один и тот же, плотный, из книжного магазина на Литейном. Он серый, не прозрачный. Это важно.

Я проверяю шов пальцами — привычка, уже автоматическая. Провожу по краю, от уголка к уголку. Шов целый. Кружево внутри жёсткое, накрахмаленное, ещё ни разу не стиранное. Я купила его на деньги из второго конверта. Размер меньше моего настоящего, но это не важно — я всё равно не ношу его долго. Если шов когда-нибудь разойдётся, конспект и бельё встретятся. Я знаю это. Но белью всё равно.

Я выбрала этот пакет в августе. Зашла в книжный на Литейном, ещё не зная, понадобится ли он мне. Ходила между стеллажами, трогала корешки. Кант, Гегель, Маркс — все в твёрдых обложках, не по карману. Купила тонкую брошюру про диалектику, и продавщица положила её в серый пакет с логотипом — раскрытая книга и чернильница. Я вышла на улицу, посмотрела на пакет и поняла: подойдёт. Не просвечивает. Не рвётся. Не привлекает внимания. Теперь я заворачиваю бельё только в такой. Если порвётся — куплю новый у той же продавщицы. Она уже узнаёт меня: «Опять брошюру?» Я киваю. Она не знает, что я выбрала её магазин не из-за книг.

Я прохожу мост до середины. Здесь ветер сильнее — дует с залива, но пока не холодный, просто свежий. Пахнет водой и ржавчиной. Я не ускоряю шаг. Утром иду на пары — медленно, ровно. Вечером иду на встречу — тоже медленно, тоже ровно. Между ними — мост. Я перехожу его дважды в день. Это мой шлюз.

Кант считал, что человек не должен быть средством. Я не спорю с Кантом. Я просто застёгиваю рюкзак.

В прошлом году я не прошла на бюджет. Стояла у списков в коридоре приёмной комиссии, водила пальцем по строчкам — моей фамилии не было. За окном был август, жара, на Невском пахло жареными пирожками и соляркой. Мама ждала звонка. Я вышла на улицу, села на скамейку у входа. Час. Потом в буфете встретила Алису. Мы разговорились в очереди. Она была старше, яркая, пахла духами — приторными, сладкими. Спросила, что случилось. Я сказала. Она кивнула, достала из сумки ручку, написала номер на бумажной салфетке. «Если захочешь остаться в Питере — позвони. Это шанс». Я позвонила через неделю.

Потом был первый конверт. Алиса вложила его мне в руку — пальцы у неё были холодные, несмотря на сентябрь. Хруст купюры. Её духи ударили в нос — приторные, сладкие, от них першило в горле. «Теперь ты можешь купить себе что-то. Не маме. Себе». Я взяла конверт и подумала: «Почему у неё такие холодные пальцы?» — и тут же одёрнула себя: «Не смей. Она помогает тебе». Я купила шарф. Не из радости. Просто чтобы что-то грело.

Сегодня пятница. В пятницу у меня семинар по философии в десять, а в восемь вечера — клиент в отеле на Васильевском. Я успеваю и туда, и туда. У меня всегда есть запас. Я рассчитываю время с точностью до минуты. Это работает. И пока это работает, вопросов нет.

На середине моста я останавливаюсь. Это тоже часть правила. Кладу руки на перила. Чугун ещё не ледяной — сентябрь, — но уже холодный. Где-то внизу идёт вода. Тяжёлая, чёрная, беззвучная.

Я знаю цену деньгам. Знала с семи лет.

Рынок на окраине, 1992 год. Мама стоит за прилавком — раскладной стол, застеленный клеёнкой в цветочек. На клеёнке — джинсы «Мальвина», варёные, с высокой талией, и пара футболок с Микки-Маусом. Я сижу под прилавком, на коробке из-под бананов. Пахнет пылью, переспелыми бананами и чужой обувью — резиной, кожей, мокрыми тряпками. Я смотрю на ноги. Ноги подходят, отходят, останавливаются. Туфли стоптанные. Кроссовки «Адидас» — редкость. Голоса гуляют над головой: «Почём джинсы?», «Бери, пока есть», «А пакет дадите?» Мама говорит быстро, громко, чужим голосом. Когда покупатель уходит, она замолкает. Я слышу, как она вздыхает — коротко, носом. У меня затекает шея — нельзя поднять голову, нельзя помешать. Я терплю.

Один раз она суёт мне под прилавок половинку «Сникерса» — липкую, в шоколадной крошке. Я ем и продолжаю следить за ногами. Думаю: «Вот что такое деньги. Это когда можно дать ребёнку шоколадку, а можно не дать».

Вечером мама пересчитывает купюры на кухне. Руки у неё красные, в трещинах. Она складывает рубли в одну стопку, доллары в другую. Долларов всегда мало. Я сижу рядом и молча считаю вместе с ней. Раз. Два. Три. На двадцати семи мама говорит: «Хватит. На метро и хлеб». Остальное — в конверт. Конверт лежит в жестяной банке из-под чая, за плитой. Я знаю, где он. Я никогда его не трогаю.

Когда я сказала маме, что поступила на бюджет и получаю стипендию, она заплакала. Первый раз за много лет. Я стояла и смотрела, как слёзы текут по её щекам. Молчала. Думала о том, что конверт за плитой, наверное, почти пуст. И что мой конверт — в боковом кармане рюкзака — лежит ровно. Триста долларов. Плата за семестр. Я никогда не скажу ей, откуда они. Это тоже часть правила.

В кармане пальто — пейджер. Маленький, чёрный, Motorola, экран показывает девять тридцать две, и до пары ещё двенадцать минут, а до вечера — целая жизнь, которую я проживу дважды. Вчера Алиса скинула адрес отеля на Васильевском и время: «20:00». Я не могу ответить на пейджер. Чтобы подтвердить, нужен телефон-автомат. Я найду его после пар.

Я убираю руки с перил. Вода течёт. Мост стоит.

Поправляю шарф — и иду дальше. Рюкзак висит ровно, лямки не давят. Мост кончается. Я схожу с него. До корпуса семь минут.

У входа в университет висит расписание. Бумажка за стеклом, уголок загнулся. Аудитория 203, второй этаж. До пары ещё есть время. Я вхожу внутрь.

В вестибюле пахнет хлоркой — едкой, отдающей в нос химическим холодком, — и старой бумагой. Лампы дневного света гудят, одна моргает часто, с тихим цоканьем, как пейджер. Студенты толпятся у гардероба, галдят. Слышны обрывки разговоров: про сериал «Скорая помощь», про новых «Иванушек», про то, что в буфете кончились нормальные бутерброды, остались только с маргарином. Из приёмника на вахте тихо играет «Руки вверх» — про студентку, которая уезжает на каникулы.

Я снимаю пальто. Вешаю на крючок. Рюкзак оставляю при себе. Никогда не сдаю его в гардероб. Правило.

Поднимаюсь по лестнице. Ступени стёртые, бетонные, с железными набойками на краях. Перила деревянные, тёплые от чужих ладоней. Стены выкрашены в зелёный до середины — старый советский стандарт, — выше побелка, местами облупленная. Я иду медленно. До пары ещё десять минут.

В аудитории пусто. Пахнет мелом и мокрой тряпкой. Я сажусь на крайний ряд, у окна. Достаю конспект. Ручку — простую, синюю, с обгрызенным колпачком. За окном — крыши, небо, ветка тополя. Листья зелёные, с желтизной по краям.

До этого было утро. Моё утро.

Я просыпаюсь в шесть. Комната — восемь квадратных метров, съёмный угол в коммуналке на Васильевском. Окно выходит во двор-колодец, и солнце сюда не заглядывает даже в полдень, только серый свет, который не греет. Стены оклеены старыми обоями в цветочек — такими же, как мамина клеёнка на рынке. Умывальник в углу, с потёртой эмалью и ржавым пятном вокруг слива. Кран подтекает. Я слышу, как капли считают секунды. Раз. Два. Три. Встаю до того, как они досчитают до ста.

Утренний ритуал всегда одинаковый. Вода из крана ледяная, газовая колонка не справляется по утрам — все соседи включают одновременно. Я умываюсь быстро, без мыла. Мыло сушит кожу. Вытираюсь своим полотенцем — жёстким, с синей полосой. Зубная паста «Жемчуг» — дешёвая, в бело-голубом тюбике. Чищу зубы тщательно, считая до шестидесяти. На счёте тридцать два челюсть сводит от холода. Я продолжаю. Пятьдесят. Пятьдесят пять. Шестьдесят. Сплёвываю пасту. Рука на миг замирает, упираясь в край раковины. Три секунды. Раз, два, три. Всё. Дальше. В зеркало не смотрю. В зеркале — лицо, которое я не хочу видеть до того, как надену маску.

Завтрак: чай без сахара, хлеб с маргарином. Хлеб вчерашний, но это ничего. Я ем стоя, глядя в стену. На стене — трещина, идущая от розетки к потолку, извилистая, как русло реки. Я знаю её наизусть. Трещина не меняется. Это успокаивает.

Одеваюсь. Джинсы, свитер, пальто. Шарф — тот самый, купленный на первый конверт. Проверяю рюкзак. Конспект — на месте. Бельё — на месте. Шов между ними цел. Конверт в боковом кармане. Пейджер на поясе.

Выхожу из комнаты. В коридоре пахнет жареным луком и кошачьим туалетом. Соседка, тётя Рая, гремит кастрюлями на общей кухне. Она не спрашивает, куда я иду. Она вообще ни о чём не спрашивает. Это удобно.

Дверь подъезда хлопает за спиной — глухо, тяжело, с металлическим лязгом; и этот звук на секунду прибивает меня к месту, потому что точно так же хлопала дверь нашей квартиры, когда мама уходила на рынок и я оставалась в тишине прихожей, где пахло старой обувью и почему-то яблоками, хотя яблок у нас никогда не было. Секунда. Я выдыхаю и иду к мосту. Воздух пахнет мокрым асфальтом.

Каждое утро одно и то же.

Шов держит. Я держусь.

## Глава 2. Подруга, которая не спасёт

> — Ты удобная,

> — сказала она.

> — Удобных не

> бросают.

> Я запомнила.

> Я всегда

> запоминаю.

> Сентябрь 1999 года

Мы встретились в кофейне на Васильевском, между парами. Шёл дождь — мелкий, сентябрьский, почти тёплый. Трамваи шли редко. Я вышла с запасом.

Я вошла раньше, чем мы договаривались. Алиса ещё не видела меня. Я на секунду задержалась у двери, поправляя шарф, и увидела её — настоящую, без маски.

Она сидела, ссутулившись, и быстро набирала сообщение. Брови сведены к переносице. Большим пальцем она ударила по кнопке отправки резче, чем нужно. Потом положила телефон экраном вниз — всегда так делала, когда не хотела видеть ответ. Взяла чашку, сделала глоток. Потом ещё один. Закрыла глаза — на три секунды. Я считала. Раз. Два. Три. Открыла. Лицо снова стало тем, которое я знала: спокойным, сытым, без сюрпризов.

Алиса сидела у окна, спиной к залу, и пила капучино из высокой чашки. Когда я подошла, она не обернулась. Смотрела в телефон — Siemens, тяжёлый, с выдвижной антенной, — нажимала кнопки. Ноготь был длинный, покрытый тёмно-красным лаком. На безымянном — кольцо, тонкое, золотое. Не её стиль. Может, подарок. Может, забыла снять после встречи. Я не спросила.

В кофейне пахло растворимым кофе и корицей. На стене висели круглые часы. Они тикали громко, на всё помещение. За соседним столиком две женщины обсуждали цены на гречку. У одной в ухе — крупная серьга, золотая, с красным камнем, и когда она поправляла волосы, серьга звякала о трубку телефона-автомата, висевшего тут же, на стене. Я повесила пальто на крючок, села напротив. Алиса подвинула мне чашку. Американо, без сахара.

— Ты опоздала на четыре минуты, — сказала она, не поднимая глаз от экрана.

— Трамвай стоял на мосту.

— Врёшь. Ты пешком ходишь. Ты говорила.

Я не ответила. Отпила кофе. Он был горячий, обжигал нёбо. Я не поморщилась.

Алиса вдруг опустила телефон и посмотрела на меня — не так, как обычно, не с прищуром, а просто. Устало.

— Знаешь, что мне подарил вчерашний? — Она тронула мочку уха, где покачивалась серьга — длинная, с фальшивым изумрудом. — Вот это. Сказал: «Тебе идёт зелёный». Идиот. У меня глаза серые.

Я опустила взгляд на её руки. Позолота уже слезала у застёжки.

— Я их заложу, — сказала Алиса буднично. — В ломбард на Садовой. Там дают нормальную цену. Куплю сапоги на зиму. Мои прохудились.

— А если он спросит? — сказала я.

— Скажу, потеряла. — Она пожала плечами. — Они теряют нас. Мы теряем серьги. Всё честно.

Она снова взяла телефон. Я смотрела на неё. Она не выглядела расстроенной. Но в тот момент — может быть, из-за того, как она трогала мочку уха, — я впервые увидела трещину. Не в ней. В её броне. Тонкую, как волос. Я хотела спросить: «Ты когда-нибудь плачешь?» — и не спросила. Потому что если бы она ответила «да», всё бы сломалось.

Алиса отложила телефон экраном вниз и посмотрела на меня. У неё были светлые волосы, уложенные в низкий пучок, и брови, выщипанные в тонкую линию. Ей было двадцать три. Лицо спокойное, сытое, как у человека, который давно перестал ждать сюрпризов.

— Как прошло в четверг? — спросила она.

В четверг у меня был клиент. Пожилой, молчаливый, в дорогом костюме. Он заплатил ровно, без торга, и ушёл раньше времени. Я не запомнила его лица. Я никогда не запоминала лиц.

— Нормально, — сказала я.

— Нормально, — повторила Алиса с усмешкой. — Ты всегда говоришь «нормально». Можно подумать, ты не в постели с мужиком, а сдала зачёт по физкультуре.

Я отпила ещё кофе. Горячо. Нёбо уже онемело.

Алиса достала из сумки пачку сигарет — «Parliament», мягкая пачка, — повертела в пальцах, но закуривать не стала. Здесь не курили, висела табличка. Она постучала пачкой по столу. Раз, другой. Потом убрала обратно.

— Слушай, есть клиент на субботу. Молодой. Нервный. Но платит хорошо. Очень хорошо. Я бы сама взяла, но он просит... — она сделала паузу, — ...тихую. Сказал, не любит, когда болтают. Я сразу про тебя подумала.

— Хорошо, — сказала я.

— Правда? Без вопросов? Без «а что за тип»?

— Ты сказала: платит хорошо. Этого достаточно.

Алиса засмеялась. Смех у неё был короткий, сухой, как кашель. Она откинулась на спинку стула и посмотрела на меня с любопытством.

— Ты странная, Таня. Ты вообще ничего не спрашиваешь. Ни про цену, ни про условия, ни про то, что он любит. Тебе правда всё равно?

Я пожала плечами.

— Какая разница?

— Работа есть работа, — передразнила Алиса. — Ты хоть раз называла это работой при ком-то? Кроме меня?

Я не ответила. Посмотрела на свою руку, сжимавшую чашку. Короткие ногти, заусенец на указательном пальце — я сгрызла его утром, пока ждала звонка от Алисы. Пальцы сжались вокруг чашки сильнее, костяшки побелели. Я заставила их расслабиться. Чужая рука. Эта рука будет делать всё, что нужно. Я разрешу ей.

Алиса наклонилась вперёд, поставила локти на стол. Кофе в её чашке давно остыл, пенка осела, но она не пила.

— Ты думаешь, это можно отделить? Вот ты сидишь здесь, студентка, отличница, пьёшь американо. А вечером поедешь в отель. И ты правда считаешь, что это две разные женщины?

Я смотрела на неё. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные. Ни злости, ни участия. Только любопытство.

— Это я, — сказала я. — Там — я. Здесь — я. Просто по-разному.

— Просто по-разному, — повторила она. — Ну-ну.

Она отвернулась к окну. За стеклом шёл дождь. Прохожие прятались под зонтами, перебегали дорогу, поднимали воротники. Дождь усиливался.

Потом Алиса снова повернулась ко мне, полезла в сумку и достала купюру. Сто долларов, старая, с Franklin'ом. Положила на стол между нами, прижала пальцем.

— Смотри сюда. — Она указала ногтём на край купюры. — Вот здесь, где воротник. Проведи пальцем. Чувствуешь? Шершавый. Если гладкий — фальшивка. Ещё на просвет: водяной знак. В настоящей портрет Франклина и водяной знак совпадают, а в фальшивой один темнее, другой светлее. — Она замолчала. — Всё. Остальное не важно. Эти две проверки запомни. Руками. Не глазами. Клиент может выключить свет. Или ты будешь в баре, где темно. Или он положит деньги на тумбочку, и ты не захочешь включать лампу. Тогда проверяешь руками.

Я закрыла глаза. Провела пальцами по бумаге. Шершавая. Ребристая. Настоящая.

— Теперь вот эту. — Она достала из другого отделения ещё одну купюру, тоже сто долларов, и вложила мне в руку. — Это фальшивая. Мне впарили в прошлом году. Я тогда ещё не умела проверять.

Я закрыла глаза снова. Эта бумага была глаже. Воротник не чувствовался. Почти как обычная бумага.

— Поняла разницу?

— Да.

— Запомни руками. Не глазами. Руками.

Она забрала фальшивую купюру, убрала в сумку. Настоящую оставила лежать между нами.

— Эту оставь себе. Как эталон. Будешь сверяться.

— Зачем ты меня учишь? — спросила я.

Алиса посмотрела на меня долгим взглядом. Потом сказала:

— Потому что никто не научит. Кроме меня. Ты думаешь, это просто — лечь и встать? Нет. Это бизнес. В бизнесе тебя обманут при первой возможности. Я не хочу, чтобы тебя обманули. Ты пока слишком... целая.

— Целая?

— Почти целая. Это видно. — Она усмехнулась. — Но это временно.

Я смотрела на купюру. Портрет Франклина смотрел в сторону. Я провела пальцами по воротнику. Шершавый. Настоящий.

— А ты? — спросила я.

— Что я?

— Боишься?

Алиса замерла. Пауза. Потом она закурила, не обращая внимания на табличку, и выпустила дым в потолок.

— Я первая узнала, что такое деньги. Не от родителей. Не от парня. Сама. Мне было семнадцать, он был взрослый, заплатил пять тысяч. Пять тысяч. Я купила духи и туфли. И знаешь что?

Я молчала.

— Туфли давно выбросила. А духами пользуюсь до сих пор. — Она повернулась ко мне и улыбнулась — широко, но глаза остались прежними. — Вот так и живём. Туфли — в мусор, запах — на кожу.

Она не ответила на вопрос. Я не переспросила.

Она подозвала официанта, попросила счёт. Я полезла за кошельком, но Алиса махнула рукой:

— Я плачу. Ты же на мели. Вечно на мели, хоть и работаешь.

Мы вышли на улицу. Дождь хлестал по жестяному козырьку. Алиса раскрыла зонт — красный, яркий, с надломанной спицей, которая оттопыривалась вправо, делая его похожим на раненую птицу. Единственное цветное пятно на всей улице, и то дефектное. Я заметила это. Ничего не сказала.

Она шагнула ближе, под край зонта, и поправила мой воротник — резким, почти материнским жестом. Я почувствовала запах её крема для рук — аптечного, с мочевиной, которым пользуются те, кто моет руки по двадцать раз на дню. Запах был слабый, медицинский. И ещё — её духи. Приторные, сладкие. Теперь они останутся на моём пальто до вечера.

— В субботу в восемь. Адрес скину на пейджер, — сказала она. — И не опаздывай. Нервные клиенты — самые непредсказуемые.

— Я не опаздываю, — сказала я.

— Знаю. — Она отпустила мой воротник. — Поэтому и предлагаю тебе. Ты — удобная. Запомни это. Удобных не бросают. Удобным платят.

Она развернулась и пошла в сторону метро. Красный зонт покачивался над толпой, удаляясь. Сломанная спица всё ещё оттопыривалась. Я смотрела ей в спину, пока зонт не скрылся за поворотом, и на секунду мне показалось, что перед тем, как исчезнуть, она чуть замедлила шаг. Но может, просто ветер.

Я осталась стоять под козырьком. Капли стекали по жестяному откосу ровными струйками. Одна за другой. Я поправила лямку рюкзака и пошла на трамвай. До пар ещё сорок минут. Я успевала. Как всегда.

В трамвае пахло мокрой одеждой и сыростью. Я села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном проплывали серые фасады, мокрые деревья, люди с поднятыми воротниками. От моего пальто пахло её духами — приторно, сладко. Я не снимала его, хотя в трамвае было тепло. Думала о фальшивой купюре, которая теперь лежала в моём кошельке, и о том, что у неё гладкий воротник. И о том, что у настоящей — шершавый. И о том, что Алиса не ответила на вопрос.

Я не знала, страшно мне или нет. Я вообще ничего не чувствовала. Просто сидела и считала остановки. Раз. Два. Три. Четыре. На пятой мне выходить. Я сбилась, начала заново. Раз.

## Глава 3. Тело, которое ничего не чувствует

> Раз. Два. Три.

> Горячая вода.

> Кожа краснеет.

> Я не

> чувствую.

> Я считаю.

> Сентябрь 1999 года

В субботу я вышла из дома в семь. До отеля на Васильевском двадцать минут пешком. Можно было трамваем, но трамвай означал ожидание на остановке под фонарём. Пешком — надёжнее. Шаги отмеряли время точнее колёс.

Алиса скинула адрес на пейджер утром: «ВАС 8 20:00». Василеостровская, дом восемь, восемь вечера. Я прочитала сообщение. Оделась и вышла.

Я шла по 8-й линии. Субботний вечер — редкие прохожие, в основном пары. Девушка в короткой куртке, смеётся, держит парня под руку. У неё розовый зонт — не красный, не сломанный, обычный. Она не смотрит на меня. Никто не смотрит. Я иду быстро, но не спешу. Опаздывать нельзя, но и приходить раньше — тоже. Приду раньше — буду ждать в холле или на улице. И то и другое плохо. В холле — администратор. На улице — кто угодно.

Я рассчитываю время так, чтобы подойти к дверям ровно в восемь. Не раньше, не позже. Это часть правила.

На углу 8-й линии и Среднего — вывеска. Розовая, с неоном, который ещё не зажгли. «Интим-салон». Витрина задёрнута, но сквозь щель в шторе видно манекен в кружевном белье. У манекена нет головы. Я смотрю на него секунду. Думаю: «Никогда туда не зайду. Не из стыда. Из страха, что кто-нибудь увидит, как я выхожу». Это смешно: я иду в отель к незнакомому мужчине, но боюсь витрины секс-шопа. Я не анализирую это. Просто фиксирую. Иду дальше.

Запах с Невы здесь слабее, чем на мосту. Пахнет мокрым кирпичом и откуда-то — жареным луком. Из открытого окна на втором этаже доносится телевизор — субботний выпуск новостей. Диктор говорит о ситуации в Чечне, но слов не разобрать.

Отель «Выборгская» — старое здание советской постройки, облупленный фасад, тусклая вывеска. У входа стоит мужчина в тёмном пальто. Курит. Когда я прохожу мимо, он поднимает глаза. Я не отвожу взгляд. Прохожу в дверь.

Внутри пахнет хлоркой и сырой штукатуркой. Вестибюль узкий, тёмный. Администратор за стойкой — пожилая женщина в вязаной жилетке поверх форменного платья. На стойке — табличка «Мест нет», лампа с зелёным абажуром и пепельница, полная окурков. Она поднимает глаза, скользит по моему лицу и опускает обратно. Я прохожу мимо. Она ничего не спрашивает. Здесь не спрашивают.

У лифта стоит девушка. Молодая, чуть старше меня. Светлые волосы собраны в хвост. Пальто — тёмно-синее, дороже моего. Смотрит прямо перед собой. Я встаю рядом. Мы не смотрим друг на друга, но я знаю: она тоже ждёт лифт наверх. Она тоже работает. Мы никогда не заговорим. Но мы узнаём друг друга всегда — по отсутствию багажа, по тому, как не смотрим на администратора, по тому, как пальцы сжимают ремешок сумки.

Лифт приходит. Двери открываются. Она входит первой, нажимает «3». Я вхожу следом, нажимаю «4». Двери закрываются. Мы стоим молча. Её духи — лёгкие, цветочные, не приторные. Мои — никакие. Я не пользуюсь духами на встречах. Запах остаётся на коже клиента, а я не хочу ничего оставлять.

На третьем этаже двери открываются. Она выходит, не оборачиваясь. Я еду дальше одна.

Двери открываются на четвёртом. Коридор длинный, серый, с ковровой дорожкой, протёртой до основы. Лампы горят через одну. Я иду, считая номера. 402. 404. 406. Вот он.

Я стучу. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.

Клиент молодой — моложе, чем я ожидала. Лет двадцать пять. Тёмные волосы, чуть влажные после душа. Белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Он смотрит на меня быстро, дёргано, переводя взгляд с лица на руки, на плечи, снова на лицо. Пальцы левой руки постукивают по дверному косяку — без ритма. Нервный. Алиса предупреждала.

— Таня? — Голос тихий, чуть сиплый.

— Да.

— Заходи.

Он отступает, пропуская меня. Я вхожу.

Номер стандартный: двуспальная кровать, застеленная бельём с бледным штампом гостиницы в углу, стол у окна, кресло с потёртыми подлокотниками, старый телевизор на тумбе. На столе — бутылка вина и два бокала. Один уже наполовину пуст. Второй чистый. Рядом — пепельница, полная окурков. Шторы задёрнуты, хотя за окном ещё не стемнело. От настенного бра с треснувшим плафоном идёт желтоватый свет. Бра жужжит. Тихо, на одной ноте, как комар. Этот звук ровно ложится под его дыхание.

Я повесила пальто на спинку стула. Поставила рюкзак на пол. Он не спросил, что внутри. Никто не спрашивал.

— Вина? — Он кивнул на бутылку.

— Нет.

— Совсем?

— Я не пью на встречах.

Он кивнул. Налил себе ещё. Рука чуть дрожала. Вино плеснулось о край бокала. Красная капля упала на белую скатерть, растеклась — медленно, как живое. Он посмотрел на неё. Ничего не сказал.

Я села в кресло. Он остался стоять у стола, держа бокал двумя руками, как греют чай. Я смотрела на него ровно. Без ожидания. Без любопытства.

— Ты... давно этим занимаешься? — спросил он.

— Какая разница?

Он издал короткий смешок — нервный, почти извиняющийся.

— Извини. Я просто не очень... — осёкся. — Я первый раз плачу за это.

Я кивнула. Это ничего не меняло.

— Ты молчишь, — сказал он. — Это хорошо. Алиса сказала: тихая. Я люблю, когда тихо.

Он поставил бокал. Подошёл к кровати, сел на край. Сцепил пальцы в замок. Костяшки побелели. Я смотрела на его руки. Мои руки лежали на подлокотниках. Дыхание было ровным.

— Ты похожа на одну женщину, — сказал он вдруг. — Она тоже молчала. Но по-другому. Как будто меня не было. А ты молчишь, как будто... ты здесь.

— Я здесь, — сказала я.

Он поднял глаза. Что-то в его лице дрогнуло.

— Можно тебя обнять? Просто обнять. Без всего.

Пальцы сжались на подлокотнике. Я хотела сказать «нет» — и сказала «да».

Он подошёл. Встал рядом. Нерешительно, как подросток, положил руки мне на плечи. Потом прижал к себе — несильно, осторожно. Я чувствовала запах его одеколона — древесный, холодный, дорогой. Его дыхание над ухом — неровное, прерывистое. Мои руки остались на подлокотниках.

— Ты тёплая, — сказал он тихо.

Мама никогда не называла меня тёплой. Меня вообще никто не называл тёплой. Может быть, он ошибся. Я промолчала.

Он отпустил меня. Отступил на шаг. Лицо было растерянное, как у ребёнка, который не получил подарок.

— Спасибо, — сказал он. — Этого достаточно.

Я кивнула. Встала. Прошла в ванную. Закрыла дверь.

В ванной пахло гелем для душа из гостиничного набора — маленький флакон, фольгированная крышечка. Я открыла кран. Вода пошла с перебоями — газовая колонка за стеной загудела, захрипела, и свет в ванной мигнул. Я замерла. Если колонка потухнет, ждать горячей воды придётся полчаса. Но она выровнялась. Свет тоже. Горячая вода полилась ровно — почти крутой кипяток. Я подставила руки. Кожа покраснела. Я смотрела на воду, стекающую по пальцам, и считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. На счёте «двадцать» я закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было жёсткое, белое, с тиснением «Выборгская».

Я посмотрела на себя в зеркало. Лицо было обычное. Как утром. Как в аудитории. Как всегда.

Я вышла из ванной. Он всё ещё стоял у стола. Конверт лежал на скатерти — рядом с винной каплей, которая уже впиталась в ткань. Я взяла его, не пересчитывая. Знала, что там ровно столько, сколько нужно на очередной взнос. Положила в рюкзак.

— Ты уходишь? — спросил он. Голос был глухой.

— Да.

— Я могу тебе позвонить? Когда-нибудь?

— Через Алису.

Я застегнула пальто. Надела рюкзак. Поправила лямку. Он смотрел на меня. Казалось, хотел сказать что-то ещё, но не сказал. Я вышла.

В коридоре было тихо. Лампы всё так же горели через одну. Я шла к лифту. Нажала кнопку. Двери открылись.

В лифте я нажала «1». Двери закрылись. Из решётки динамика шипело. Кабина дёрнулась и поехала вниз — и вдруг я почувствовала запах. Его одеколон. Он остался на коже, под воротником пальто, там, где я не могла его стереть. Древесный, холодный. Я вдохнула — и что-то сжалось. Где-то в груди. Коротко. Без названия.

Двери открылись. Холл. Я вышла.

Девушки у лифта уже не было. Интересно, что она чувствовала в своём номере. Я оборвала мысль. Администраторша не подняла глаз. На улице шёл дождь — мелкий, сентябрьский, почти тёплый. Я раскрыла зонт и пошла к остановке трамвая. Запах уходил медленно, с каждым вдохом слабее. Через десять шагов я его уже не чувствовала.

Но в груди всё ещё сидело. Короткое. Тихое. Без названия.

Голова заболела сразу после лифта — тупая, давящая боль за глазами, как будто то, что сжалось в груди, медленно переползло в виски. Я шла по 8-й линии обратно. Витрина секс-шопа теперь горела — розовый неон отражался в лужах. Я прошла мимо, не замедляя шаг. На углу, у аптеки с зелёным крестом, я остановилась.

В аптеке пахло спиртом и травами. За прилавком — женщина в белом халате, с усталым лицом и крашеными рыжими волосами. Она посмотрела на меня — и что-то в её взгляде изменилось. Не презрение. Не жалость. Оценка. Как будто она сканировала меня и видела больше, чем я хотела показать.

— Что нужно? — спросила она.

— Аспирин.

— Голова болит?

— Да.

Она повернулась к полке, достала упаковку — дешёвый, отечественный, в бумажной облатке. Положила на прилавок. Назвала цену. Я достала кошелёк, вынула купюру. Женщина смотрела на мои руки. На заусенец. На короткие ногти. Наверное, она видела много таких рук.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

Она не улыбнулась. Я вышла.

Дома я включила чайник. Он зашумел. Я сняла пальто. Повесила на крючок. Рюкзак поставила на стул. Села на кровать.

Конверт лежал в боковом кармане. Я достала его. Открыла. Пересчитала — раз, два, три. Десять купюр по тридцать долларов. Триста. Ровно. Я сложила их обратно.

Потом встала. Подошла к книжной полке — старой, деревянной, с отходящим шпоном. На полке стояли книги: учебник по философии, Кант в мягкой обложке, пара брошюр. Я взяла Канта. «Критика чистого разума». Тяжёлая, в твёрдом переплёте. Открыла на середине — там, где страницы были самые плотные, — и вложила конверт между ними. Закрыла книгу. Поставила на место.

Это был ритуал. Деньги не должны лежать просто так — в кошельке, в конверте, в рюкзаке. Деньги должны быть спрятаны в книге, которую никто не откроет. Никто не читает Канта. Это надёжно.

Чайник закипел и отключился. Я не стала наливать чай.

Села на стул. Смотрела в стену. На трещину от розетки к потолку. Она не изменилась. Всё та же — извилистая, как русло реки. Я знала её наизусть.

В голове всё ещё стучало. Я достала аспирин, выдавила таблетку из облатки, запила водой из-под крана. Вода была ледяная. Зубы заломило. Я не поморщилась.

Потом легла в кровать. Одеяло было холодное. Я смотрела в потолок. Там тоже была трещина — тоньше, короче, но тоже извилистая. Я считала. Раз. Два. Три.

Завтра — воскресенье. У меня нет пар. Нет встреч. Целый день, когда не нужно быть никем. Ни студенткой. Ни escort.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стоял тот мужчина — не лицо, я не запоминала лиц, а руки, сцепленные в замок, и красная капля на скатерти, и его голос: «Ты тёплая». И запах одеколона, который всё ещё сидел под воротником, хотя я знала, что он давно выветрился.

Я не знала, что буду делать завтра. Может быть, просто спать. Может быть, считать трещины.

Я уснула.

## Глава 4. Взгляд, который длился

> Он вошёл.

> Без шапки.

> Как будто ему не

> холодно.

> Скользнул по рядам

> —первый, второй, третий.

> Дошёл до

> меня.

> Замер.

> Сентябрь 1999 года

В понедельник я пришла на лекцию раньше обычного.

Воскресенье прошло никак. Я проспала до полудня, чего не позволяла себе никогда. Вечером легла снова. Уснула без снов.

Утром в понедельник всё вернулось на круги. Мост, вода, два пакета, шов цел. Я шла и думала: «Ничего не изменилось». Это успокаивало.

Лекция была общеуниверситетская — «Введение в философию», — которую читали для нескольких факультетов в большой поточной аудитории. Я села на крайний ряд, у окна. Моё место. Достала конспект. Ручку. Проверила, не загибаются ли уголки страниц. Всё было ровно.

За окном шёл дождь — мелкий, сентябрьский, почти тёплый. Деревья стояли голые, мокрые. Люди шли, подняв воротники. Октябрь ещё не начался, но уже чувствовался — в сырости, в ранних сумерках, в том, как свет фонарей отражался в лужах.

Аудитория наполнялась. Заходили студенты — те же, что всегда. Девушка с красным шарфом, которую я видела каждый понедельник, но имени не знала. Парень в очках, который всегда садился в первый ряд и записывал каждое слово преподавателя. Ещё несколько человек, чьи лица я узнавала, но не помнила, откуда. Они рассаживались, переговаривались, доставали телефоны — Siemens, Nokia, Motorola. У одного в руках был пейджер, он нажал кнопку, прочитал сообщение, убрал. Я сидела на своём месте. До лекции оставалось три минуты.

И тут он вошёл.

Я заметила его не сразу — сначала услышала шаги. Тяжёлые, но не грубые. Он задержался в дверях, оглядел аудиторию. Высокий, широкие плечи, тёмные волосы зачёсаны назад. Одет не как все — серый свитер, дорогой, плотной вязки. Без шарфа. Без шапки. Как будто ему не холодно.

Он не искал место. Он смотрел на людей. Медленно, спокойно, как будто кого-то ждал. Я видела, как его взгляд скользил по рядам — первый, второй, третий. Потом он дошёл до меня.

И замер.

На секунду. На одну долгую секунду.

Я не отвела глаза. Я никогда не отводила глаза первой. Он отвёл взгляд.

Прошёл и сел через ряд от меня, ближе к двери.

Я смотрела в конспект. Буквы стояли ровно. Я перечитала верхнюю строчку. Ничего не изменилось.

Но что-то изменилось.

Лектор вошёл минута в минуту. Тот же серый костюм, то же пятно на лацкане — кажется, от ручки. Я заметила это ещё в прошлом году. Пятно не менялось. Он начал лекцию — что-то про Канта, про категорический императив. Я записывала. Ручка двигалась ровно. Строчки ложились одна под другой.

Через пятнадцать минут лектор задал вопрос. Никто не поднял руку. Тогда я подняла. Он кивнул. Я ответила — коротко, по существу. Он поправил меня в одном месте, я записала поправку. Он спросил, согласна ли я. Я сказала: «Да». Он кивнул. Всё.

И тут я почувствовала взгляд.

Тот парень. Он не смотрел на лектора. Он смотрел на меня.

Я дописала предложение. Перечитала. Буквы были ровные. Но я не могла вспомнить, о чём оно. Пришлось перечитать ещё раз.

Он отвёл взгляд только когда лектор снова заговорил.

После лекции я собирала вещи медленнее обычного. Конспект в пакет. Ручку в пенал. Пенал в рюкзак. Я не смотрела в его сторону. Я слышала, как он встал, как шаги прошли к двери и стихли в коридоре.

Я вышла из аудитории. В коридоре было пусто. Лампы гудели. Из приёмника на вахте тихо играла песня — «Ясный мой свет», женский голос, высокий, чуть дрожащий. Про осень, про дождь, про то, что всё проходит. Я пошла к лестнице и думала о том, что у меня зачёт в среду и надо дочитать параграф.

Но когда я вышла на улицу, холод ударил в лицо. Я поправила шарф. Перешла дорогу. Дошла до моста.

На мосту ветер был сильнее. Вода внизу — чёрная, тяжёлая. Я остановилась на середине, положила руки на перила. Чугун был ледяной. Я стояла минуту. Потом убрала руки и пошла дальше.

Вечером у меня не было встречи. Я вернулась домой, включила чайник. Села на стул. Достала конспект. Перечитала написанное. Буквы стояли ровно. Я закрыла конспект.

Чайник закипел. Я не встала.

Через два дня я снова его увидела.

Я шла по коридору после семинара. Он стоял у окна с двумя другими студентами. Один что-то рассказывал, размахивал руками — кажется, про футбольный матч. Второй смеялся. Он слушал, кивал, но сам не смеялся. Когда я проходила мимо, он поднял глаза. Я не замедлила шаг. Он тоже. Просто посмотрел. Я прошла дальше.

В столовой пахло щами и подгорелым маслом. Я сидела одна, за дальним столиком, пила чай — жидкий, сладкий, почти без заварки. Он вошёл, взял поднос, встал в очередь. Я заметила его руки — крупные, с длинными пальцами. Он держал поднос так, будто тот ничего не весил. Потом сел через два стола от меня. Я смотрела в свою чашку. Чай остыл. Я не пила.

Один раз он поднял голову. Я отвела взгляд — на секунду позже, чем нужно. Когда я снова посмотрела в его сторону, он уже встал и уходил. На столе осталась пустая чашка. Рядом — смятая салфетка. Я заметила, что он не убрал за собой поднос. Не потому, что неаккуратный. Просто забыл.

В пятницу, через неделю после той лекции, он ждал меня у выхода из аудитории.

Я выходила последней — задержалась, переписывала выводы. Он стоял у лестницы, прислонившись спиной к перилам. Когда я появилась, он выпрямился. Без шапки, как всегда. Серый свитер был тот же, что на лекции.

— Таня, — сказал он.

Не спросил. Сказал. Значит, узнал моё имя.

— Да, — сказала я.

— Меня Димой зовут. Я с философского, третий курс.

Я кивнула.

— Я тебя видел на лекции, — сказал он. — Ты отвечала про Канта. Ты всегда так отвечаешь? Коротко, по существу?

— Да.

Он чуть улыбнулся. Улыбка была неровная — левый уголок рта поднялся выше правого.

— Я тоже так хочу. Но у меня не получается. Я начинаю, а потом ухожу в сторону. Преподаватель говорит: «Ближе к делу». А я не могу ближе. У меня всегда есть ещё одна мысль.

Я молчала. Он посмотрел на меня — не в глаза, а чуть выше, на лоб, на волосы. Как будто разглядывал. Я заметила, что у него тонкая складка между бровей — не от хмурости, а от привычки прищуриваться, когда слушаешь. Он не щурился сейчас, но складка осталась.

— У тебя конспект всегда такой ровный? — спросил он вдруг.

— Что?

— Я видел твой конспект. На лекции. Ты пишешь, как по линейке. Ни одной помарки.

Я не знала, что ответить. Никто не замечал моего конспекта. Никто не смотрел на мои строчки, кроме меня.

— Я не люблю помарки, — сказала я.

— Это потому что ошибаться нельзя?

Я открыла рот. Закрыла. Сжала челюсть. Отпустила.

— Я ошибаюсь, — сказала я. — Но переписываю.

Он кивнул. Ничего не сказал. Потом:

— Можно я тебя угощу кофе? Тут в переходе есть место. Недорого.

— Хорошо, — сказала я.

Мы вышли из корпуса. На улице моросил дождь — мелкий, почти невесомый. Дима поднял капюшон — простой, чёрный, без меха. Я раскрыла зонт. Он шагнул ближе, под край зонта, и стало тесно. Я почувствовала запах — не одеколон, не гель для душа. Просто запах человека. Сухой, чуть горьковатый. Никакого одеколона.

Кафетерий был в подвальном этаже, без окон. Пахло растворимым кофе и старым маслом. На стене висел календарь за 1998 год, открытый на октябре, с видами Крыма. Никто не перевернул. Мы сели за угловой столик. Дима взял два кофе — чёрный, в гранёных чашках. Единственное, что здесь было.

Когда он ставил чашки, я заметила его руки. Костяшки чуть красноватые, будто он долго держал их на холоде. Он обхватил чашку обеими ладонями и не пил — грел. Большие пальцы лежали на ободке, и я видела, как чуть заметно дрожит левый. Не от холода. Просто такая привычка.

— У тебя холодные руки, — сказала я.

— Всегда холодные. — Он пожал плечами. — Не знаю почему. Даже летом.

Я кивнула. Отпила кофе. Он был слабый, горький, но горячий. Тепло прошло внутрь, и я вдруг заметила, что у меня замёрзли ноги. Я не чувствовала этого весь день, а сейчас, в тепле подвала, ступни заныли. Я не пошевелилась.

Дима молчал. Не задавал вопросов. Не пытался заполнить паузу. Он смотрел в свою чашку, потом на стол, потом на календарь с Крымом, но не изучал его — просто давал глазам покоиться. Я заметила, что он не барабанит пальцами, не качает ногой. Он умел сидеть в тишине. Это было редкое умение.