Михаил Будалов
Эсперанса

I. Трещина

Радио хрипело. Помехи битым стеклом резали эфир. Потом голос диктора — ровный, сухой:

— Серия толчков по всему побережью. Карретера, дороги перекрыты. Держитесь.

Лус стояла у окна. За стеклом — серый город, застывший в ожидании. Она положила в рюкзак флягу для воды, сухой хлеб, компас. Телефон на столе вибрировал. Медельин. Матео.

Она подняла трубку.

— Я слушаю.

— Эсперанса собирает вещи, — голос бывшего мужа был глухим, далёким. — Школы закрыты. Эвакуации нет.

— Дай её, — сказала Лус. — Пожалуйста.

Лус почувствовала, как свело живот — тот же старый спазм, что и при их последних скандалах, а потом и просто — разговорах.

Шорох. Тихие шаги. Потом — голос девочки. Холодный. Отстранённый.

— Я здесь.

— Esperi… Если всё станет совсем плохо, запомни координаты. Они передают по радио. Старый рефухио — горное убежище в Андах. Рядом с Сан-Карлос-де-Барилоче. Я буду там.

Пауза. Девочка не ответила. Только дыхание — короткое, неровное. Потом щелчок. Связь оборвалась.

В трубке — тишина. Не та, что бывает в пустой комнате. Та, что остаётся после разлома. Она давила на барабанные перепонки, и Лус почувствовала, как в ушах начинает звенеть. Трещина прошла не только в земной коре. Она прошла между ними. Глубокая. Сухая. Как пересохшее русло арройо.

II. Дорога

Путь Лус

Выезд из Буэнос-Айреса напоминал хаотичное отступление. Машины стояли бампер к бамперу. Люди кричали, бросали чемоданы, тащили детей по обочине. Лус вклинилась в поток, ехала медленно, глядя в зеркало заднего вида. В стекле отразилось её лицо — искажённое, бледное.

Затор сжался. Кто-то ударил в её багажник. Лус на взводе, инстинктивно ударила ладонью по зеркалу. Оно пошло паутиной. Лус даже не почувствовала боль. По пальцам поползла тёплая струйка. Она рассеянно посмотрела на кровь и стёрла её о джинсы.

Ей вспомнился один вечер. Часы Матео. Тяжёлый ремешок, потускневший циферблат. Она думала — подарок той женщины. Ревность, липкая и горячая, заполнила кухню. Привычный ком в животе и в горле. Она швырнула часы на пол. Стекло треснуло. Стрелки замерли на половине четвёртого. В ушах стучало. Именно тогда время их брака остановилось.

Она замерла. В осколках множилось её лицо. Та самая женщина. Та же боль. Та же рука, готовая крушить. Она узнала её. И впервые, возможно, сожалела не о том, что сделала, а о том, что позволила гневу управлять собой.

Ночевала в часовне у шоссе. Фрески с ангелами потрескались, пахло ладаном и пылью. Запасы воды давно подошли к концу. И пополнить было негде. Она сидела на деревянной скамье, и холод проникал сквозь одежду, поднимался по позвоночнику. Сжимала флягу и плакала. Не от страха. От памяти. Море. Матео, смеющийся у воды. Маленькая Эсперанса, бегущая по волнам. Горячие слёзы падали на ледяные руки, и от этого контраста, плакать становилось ещё горше.