Сказ Ания
Бирюза кикиморы

Часть первая. Без попа, да без каравая

Быль, рассказанная Выльским бобылём Озимычем, случившаяся во времена его

красной юности.

— Ты только погляди, Архипушка, это ведь всё земля наша. — Тонкая девичья рука обвела простор полей, в вечерней тьме не отличимый от моря.

Нежные пальцы приласкали громадный лунный диск, желтевший на горизонте. — И чего здесь только нет! И грибы, и ягоды, и травы, цветы всякие.

Бабка Улита из них такие отвары стряпает — от любой хвори помогают. Ой, а деревенька-то наша, смотри, Архип, совсем игрушечная отсюда, в ладошке унести можно!

Девушка озорно прищурила один глаз, выставив вперёд ладони, сложенные ковшиком.

— Красоты сколько, огоньки в окошках словно бисер на платье. — Мечтательно пробормотала она.

— Ещё боле самоцветов в глазах моей горлицы. — Парень, сидящий у костра на пригорке рядом с юной прелестницей, коснулся рукой миловидного девичьего лица.

— Все звёздочки в них отражаются. — Пылко прошептал он почти в самые губы девушки.

Молодка смутилась, опустила голову, не позволяя бойкому юноше завершить ласку поцелуем.

— Я за тобой, Акулина, и в реку, и в поле. Огня в ночи у леса развести не побоялся. А надо будет — луну с солнцем местами переставлю. А ты вона как. Не люб я, значит, тебе. — Красивое скуластое лицо Архипа помрачнело.

— Я — сирота, ты — первый парень в селе, отец твой — староста, человек уважаемый. Ну какое у нас будущее? — поспешила оправдаться Акулина, нервно теребя подол сарафана.

Архип вновь осторожно поднял её лицо, прижался губами к пылающей щеке, нежно коснулся уголка губ. — Самое лучшее. Только не гони, душа моя.

От его хриплого шёпота руки Акулины покрылись гусиной кожей.

— Эге! Без попа да без каравая. Вы, я погляжу, так торопитесь, будто завтра уж Юрьев день.

Красная как рак девица, хрупкостью своей похожая на трепетную пташку, отскочила от парня и смущённо принялась теребить косы.

Архип провёл рукой по каштановым кудрям и пригляделся к ночному гостю, чьи черты в темноте искажал огонь. — Дед Озим? Ты что ли?

— Да вот припозднился из города, дай, думаю, на огонёк загляну: кости погрею, ноги отдохнут.

— Озимыч! Ты ж православный! Отдыхай на здоровье да не гневи Бога. Дай и молодым погулять. — Парень тряхнул густой каштановой чёлкой, доверительно глядя на старика. — Сам чтоль таким не был?

Озим задумчиво крякнул и полез в тряпичную котомку за табакеркой. — Помнится свою супружницу покойную я только на третью седмицу облобызать решился. А на девятую в спаленку повёл. — Старик заправил в нос приличную щепоть табаку и звонко чихнул.

— И что толку? Всё одно бобылём остался. — Отмахнулся Архип, краем глаза наблюдая, как девушка пятится к тени ближайших деревьев, надеясь незаметно покинуть мужчин.

— Так что грейся и ступай старик своей дорогой.

Неприкрытое раздражение молодого человека ещё не оставившего попытки спасти испорченное свидание нисколько не смущало Озима. Во всяком случае торопиться он не собирался.

Отложил сучковатую палку, служившую ему вместо трости и для удобства обмотанную толстым слоем рогожи, нюхнул ещё табаку и закряхтел:

— А вот коли слушать охота, рассказал бы я тебе, вертун, что с теми бывает, кто торопится шибко.

Но стариковская мудрость уже не достигла ушей парня: широкие плечи Архипа, обтянутые вышитой рубахой, скрылись за еловыми ветвями вслед за девушкой.

Парень настиг расстроенную Акулину возле первых овражков, поросших густым зелёным папоротником. В темноте папоротник казался взъерошенными птицами, хищно расставившими крылья.

— Ты чего забоялась? Даже если Озимыч всему селу расскажет — я не отступлюсь!

Акулина зябко поёжилась, обнимая себя за плечи. Она была почти на две головы ниже статного молодца. — А ведь он прав, Архипушка. Чего это мы без благословения милуемся? Грех к не сватанной девице с поцелуями лезть.

Юноша скрипнул зубами, не желая мириться со словами девушки. Это было явно не тем, на что он рассчитывал.

— Да и у отца Фаисия на службе ты давно не был. Что люди скажут? — Меж тем продолжала вещать Акулина, неторопливо обходя белеющий берёзовый ствол.

— Твоя бабка тоже там не показывается — и что? Пока ещё камнями не закидали. — Ловко перевёл стрелки Архип.

— То правда. Улита говорит: в проповедях отца Фаисия разума мало, а человеколюбия и того меньше. А ещё говорит, что мне совсем другой молодец небом сужден!

— Это какой же? Рыжий что ли, который из соседней деревни повадился? Так я враз отучу! — Грозно пообещал Архип, до хруста сжав крепкие кулаки.

При упоминании знакомого парня девушка вновь смутилась:

— Мы всего-то несколько раз в горелки играли! А все уж его моим почётником окрестили. Но не о нём бабка Улита толкует! Брюнета мне прочит! А с тобой вообще общаться не велит!

Шутливо ткнув Архипа кулачком в грудь, девушка вдруг развернулась и со смехом побежала обратно к пригорку, ласкаемому алыми пульсирующими всполохами.

Сбитый с толку юноша припустил следом:

— Акулина! Ты куда?

— К деду Озиму! Уж больно любопытно послушать историю, что он тебе обещал. Сам знаешь: рассказчик он хоть куда — недаром к нему за баснями все выльцы ходят! — Девушка кивнула в сторону сгорбленной фигуры, по-прежнему сидящей в одиночестве у костра.

Вопреки ожиданиям Архипа старик никуда не ушёл. Наоборот: вдобавок к табаку в его руках появилась мятая фляга, на дне которой что-то загадочно булькало.

Парочка пристроилась напротив. Архип подбросил в костёр пару толстых ивовых веток.

— Озимыч! А расскажи-ка то самое, что ты мне тут давеча толковал. Добродушно попросил Архип. — Акулине шибко послушать хочется!

Девушка утвердительно закивала, подобрав под себя ноги.

— Эге. Ну коль шибко хочется — чего же не обсказать? — хмыкнул старик.

Озим поёрзал на месте устраиваясь поудобнее и задумчиво почесал лысеющий затылок.

Ветви в костре трещали, запуская в ночное небо снопы багряных тревожных искр.

— Знаете ли вы младость, отчего у нас на речке каждую купалу голубые цветы расцветают с красной крапинкой на листках?

— Ой! А я их видела! Бирюзовенькие такие, крошечные! — обрадовалась Акулина.

— То-то и оно. Расцветут, стало быть, и дорожкой в самую чащу уходят. А как стемнеет лучатся мертвенным светом и капельки алые на голубых ланитах переливаются. Люд говорит: то кровь на них невинная. — Старческий голос стал тише.

Звонкий треск горящего дерева заставил молодых людей вздрогнуть.

— Будет тебе Озимыч жути нагонять! — Архип пошурудил палкой в костре.

Озим молча глядел на него сквозь огонь. Морщинистые глаза горели не хуже углей. Наконец сухие губы зашевелились со свистом выпуская воздух:

— Верьте аль не верьте, а значить каким летом уж не упомнить, только годков мне было осьмнадцать примерно, как вам вот сейчас, случилась у нас в селе история тёмная да смутная. Для всех молодых дев назидательная, а для парней поучительная.

Он погрозил кривым пальцем сначала Архипу, а затем и в сторону Акулины.

— Так о чём бишь я?

— История в твоей юности страшная случилась. — Напомнил Архип.

— Про цветочки! — поддакнула Акулина.

— Кхм... Ну так вот же! Не сбивайте меня! Жил в нашем селе простой мужик. За порядочность свою и находчивость выбранный выльским старостой. И была у него дочка Марьюшка такая что ни словом сказать ни пером описать: коса смоляна до колена фигура как лоза, на щеках заря притаилась на губах малина распустилась. А глаза сплошная бирюза. Ни один парень в них утонул с головою. Одним словом — первая девка на селе!

И почётник ей под стать сыскался: могуч как богатырь красив как день июльский. Была у него одна беда — жил он скромно ни роду ни племени своего не знал, у кузнеца в подмастерьях с малолетства ходил. Знамо дело — не годным женихом он Марьюшкину отцу показался. И вздумал тогда мужик дурное...

Часть вторая. Заветный туесок

— Марьюшка, дочка, где ты ходишь? Гости давно уж в избе дожидаются. — Недовольный голос отца обратился к девушке, легко переступившей порог избы. Под мышкой у красавицы притаилась целая корзина чистого влажного белья.

Кукольное личико озарилось приветливой улыбкой. — Дядя Степан, давнехонько не видались! Где на этот раз пропадали?

Уже не молодой мужчина с шапкой седеющих волос поднялся с лавки навстречу.

— Такое уж наше дело, купеческое. Дома некогда сидеть. В этот раз в Стамбуле торговали, смотри, что тебе выменял.

Изрытое глубокими складками лицо исказилось от напряжения: гость силился достать из узкого кармана шкатулку.

Высвободив наконец деревянный квадратик, мужчина протянул его Марье. Та откинула крышку и охнула от восхищения. Внутри, на бархатной подушке, покоились искусные бусы из нежнейшей бирюзы.

Девушка недоверчиво посмотрела на отца, тот лишь благосклонно кивнул.

Марье ещё никто не дарил таких дорогих подарков, к тому же просто так, без особого повода. Лучший друг отца знал девочку с пелёнок и, выбившись в люди, частенько баловал малышку сладостями и заморскими безделушками.

В порыве чувств Марья кинулась мужчине на шею. Подобное проявление благодарности работало безотказно и в шесть лет, и в десять, и даже в восемнадцать. Неизменно вызывая приступ веселья у дарителя.

Вот и сейчас тот счастливо рассмеялся, подтверждая девичьи мысли.

— Ну вы тут пока поговорите, а я скоро. — С этими словами отец Марьи поднялся и вышел из избы.

Ни разу на её памяти батюшка не оставлял дочку одну в мужской компании, пусть даже и хорошо знакомых людей. Но дядя Степан был для Марьи не просто свой человек, а почти родня, подвоха от которой точно ждать не следует.

— Примерь обнову. — Степан выудил бусы из шкатулки и споро застегнул тонкий замочек на шее девушки. Диковинный камень приятно холодил кожу. Марья довольно зажмурилась, поглаживая гладкие бока бусин.

Размышляя о том, как вечером будет хвастаться подарком среди товарок, она принялась развешивать над печью влажное бельё.

Каково же было её изумление, когда на тонкой талии сомкнулись две тяжёлые мужские руки. Марья на миг замерла, пытаясь осознать происходящее, а затем громко рассмеялась, решив перевести абсурд в шутку:

— Дядя Степан, вы мне в следующий раз расшитый пояс привезите, широкий, с такими же каменьями, как у вас на пальцах горят.

— Привезу, душа моя. И пояс, и платок расписной, и наряды заморские, живыми самоцветами украшенные, ты таких и не видывала. Только поди за меня замуж.

От последних слов Марья вздрогнула. Наволочка выпала из рук, ставших вдруг очень неловкими.

— Да что вы, дядя Степан? Вы же мне почитай, как отец родной! Не могу я, а что люди скажут? А батюшка?

— Пусть судачат. Ты давно уж мне люба, я всё думал, не знал, как подступиться. — Ладони с талии переместились выше, оглаживая и сминая льняную ткань платья. — Выходи, Марьюшка, озолочу тебя, страны дальние покажу.

Задрожав, Марья вырвалась, отгородившись завесой сохнущих простыней.

— А с батюшкой как объяснитесь? Он же другом вас величает! Грех это!

— Грех такой красе в этом болоте гибнуть. — Проворные мужские руки сорвали верёвку. Простыни белой птичьей стаей порхнули на пол. Степан вновь схватил Марью за плечи, прижал к себе.

— Погодите! — пискнула девица, пойманная в капкан. — Без отцовского благословения любезничать не стану!

— Выкаешь мне, будто чужие. Отец твой сам мне дочку в жёны отдаёт.

— Врёте! От услышанного юное сердце ухнуло вниз, больно ударившись о живот. В голове зашумел шквальный ветер. — Это вы всё врёте!

Затрепыхавшись как рыба в садке, Марья оттолкнула мужчину, в один миг предавшего их многолетнюю почти родственную дружбу, и выбежала на улицу в поисках отца.

Тот нашёлся в конюшне. Гнедая кобыла по имени Бунтарка стояла запряжённой в телегу. Пудовые копыта беспокойно рыли землю, ожидая команды трогать.

Отец Марьи, одетый в свой лучший пиджак и картуз, уже сидел на козлах, внимательно пересчитывая стопку мятых ассигнаций, скрученных трубочкой в берестяном туеске.

— Парчи локтей пять надобно, бархату тоже пять, а то и десять. Кружево ещё, ленты. — Он послюнявил пальцы, берясь за новую стопку.

Василий Федотович, человек ума неглупого, имел на селе славу личности строгой и практичной. Именно умение всегда вычленить пользу даже из самых непроходимых ситуаций послужило зароком того, что выльцы единогласно выбрали его старостой. И ни разу не пожалели о своём решении.

Выбить у волостного старшины бумагу на ремонт дороги, отсрочить сбор ежегодных повинностей — это всегда пожалуйста. А за выполнение пустячных личных просьб односельчан Василий Федотович неизменно получал весомую благодарность, которую раз за разом складывал в свой берёзовый туесок.

Жили они с дочкой вдвоём, мать девушки умерла родами. Не очень богато, но клад, спрятанный в туеске, всегда оставался неприкосновенным.

— Это тебе, Марьюшка, приданое выйдет, — пояснял дочке Василий Федотович. И сейчас, увидев тот самый заветный запас в руках отца, Марья с горечью поняла: дядя Степан не лукавил и ничего доброго её от разговора с родителем не ждёт.

— Что ты, Марьюшка, запыхалась так? Али гонится зверь за тобой? — староста усмехнулся в густую бороду.

— Да тут родня почище зверья будет. — Прошептала Марья, не сводя глаз с купюр в отцовских руках. — Бросаешь ты меня, батюшка.

Василий Федотович оторвался от своего занятия:

— Полно тебе чепуху молоть! Я всего-то в Веждин съезжу, обновок тебе привезу.

— Вот я и говорю, бросаешь. Единственную дочь за немилого замуж отдаёшь.

Мужчина, отсчитывавший ассигнации сбился. Выругался. Сердито глянул на Марью.

— Ну где же за немилого-то? Вы со Степаном всегда ладили. Не мешай! Иди вон делом займись. — Одной рукой он нетерпеливо указал на мешки с сеном, которые следовало высыпать в ясли для коз.

Марья не сдвинулась с места, разъедая отца тяжёлым взглядом, затуманенным от слёз.

— Дядя Степан мне всегда вроде отца был. Конфеты и кукол покупал. А ты хочешь, чтоб я с ним в одну кровать?!

— Ну кто?! Кто ещё-то?! Этот твой Макарка — щегол необстрелянный?! — Не выдержал Василий Федотович. — Что он дать-то может кроме цветочков да игрищ?! Который год уж в подмастерьях ходит, а мнит о себе! Расхаживает по селу словно барин!

— Любовь может дать. — Тихо сказала Марья, качая головой.

— Любовь! — передразнил дочку староста. — Много ли сытости от той любви? Степан человек надёжный, обеспеченный. Будешь с ним жить при полном столе, горя не знать!

— Чем хочешь казни меня, батюшка! Не могу я так! — Марья рухнула на истоптанное сено. Ноги отказывались держать.

— Слушать не желаю! Я слово дал нерушимое. Так что кончай дурить и садись подушки вышивать!

Грязные колёса проскрежетали перед лицом поникшей девушки.

Выльский староста уехал.

— Сгубил ты батюшка дочь свою. Ну погоди же. Будет тебе свадьба весёлая... — Тихо молвила Марья, глотая жгучие слёзы.

Часть третья. Цыганский клад

Перековывая коня для местного мельника, Макар размышлял о будущем.

Вот бы разбогатеть и сбежать из этого Медвежьего угла. Мир-то он ведь такой большой и разнобокий, не то, что их село. Заделаться бы хоть к барину каким мастером, аль к купцу. Уж Макар бы своего не упустил.

Он мечтал побывать в Петербурге и в Крыму. Увидеть настоящее море и попробовать воздушные пирожные — те самые, что так соблазнительно подмигивали с витрин веждинской кондитерской. Пища небожителей, не иначе.

Только вот деньжатами он пока не разжился. И ничего, кроме смазливого лица и мускулов, не нажил. Да и то, девки тайком смеялись над его закопчёнными в кузнице ушами.

Правда, опрошлым летом ехала на ярмарку, мимо их деревни цыганка. Лошадь её захромала в поле, и пришлось Макару раскрючковать, да перековать животину.

Денег у старухи не было, но оценив мастерскую работу, цыганка рассказала ему секрет, который в их роду много веков из уст в уста передаётся. О кладе богатом, что предок её в сём лесу укрыл.

Самой ей уже не долго небо коптить, а детишек не нажила. Вот доброму кузнецу всё и достанется, коли сдюжит.

— Не хитра наука, яхонт мой, надобно только искать умеючи, да знать где совета спросить. — Смуглые губы затянулись трубкой. Черные глаза с хитрым прищуром оценивали юношу.

— Найти его повезёт только в купаловскую ночь, да и то не всем, а только храбрым и смекалистым молодцам. Ты ведь таков, я вижу.

Не страдая ложной скромностью, Макар тут же согласился с данным утверждением и навострил уши.

Увидев, как алчно блеснули золотом очи молодца, цыганка довольно покивала косматой головой, убранной в блестящий платок, и подробно обсказала кузнечному подмастерью, куда идти и что делать.

Но в ту ночь юноша крепко загулял и до обозначенного места уже не добрался. В этот же раз он твёрдо решил, что обязательно испытает судьбу.

— Макарушка, беда, сокол! — бледная Марья влетела в кузницу, распугивая бесцельно бродивших вокруг кур.

Воротившись от своих тяжких дум по поводу личного благосостояния, Макар участливо обратился к гостье:

— Что стряслось, душенька? Ты чего это с лица спала? Стоишь ни жива ни мертва?

— Замуж меня выдают! Опоздали мы.

— За кого? — тяжелый молот промахнулся мимо цели, скомкано лязгнув.

— За дядьку Степана, друга отцовского.

Макар брезгливо поморщился.

— И что же, пойдёшь? Он ведь тебе в батьки годится.

— Нет конечно! Я к тебе другое просить пришла, идём к церкви, упадём в ноги священнику, пусть он нас сей же час обвенчает! Иначе не быть нам вместе.

Ледяные нервные пальцы сомкнулись на руке кузнеца, давя не хуже тисков, прерывая работу.

— Отец Епифан на это никогда не пойдёт. Уж больно строгий. Давай лучше в ночь убежим! Меня искать некому, а Василию Федотовичу весточку с Агафьей передадим — она ж подруга твоя, должна понять.

Макар отложил молот, осторожно высвободил ладонь, приобнял Марью за плечи и ободряюще погладил по спине.

Девушка немного присмирела, расслабилась. — Да куда же мы пойдём? На что жить станем?

— Об этом не беспокойся! Отправимся в город, а оттуда на перекладных в столицу. А там жизнь сама путь подскажет. Умелые руки всегда работу найдут, да и денег я достану.

Макар доверительно посмотрел Марье в глаза. — Коли веришь в любовь нашу, приходи как стемнеет к опушке, прямо к прогалине, буреломом помятой. Вещей не бери, на месте новыми разживёмся. Отцу скажи, что с девчатами купалу праздновать идёшь, чтобы не беспокоился.