Улисс μ. Мор-Фосцай
Письмо.

Отец мой,

Если сие письмо достигнет вас, — а я не смею более утверждать, что мир ещё подчиняется столь простым законам, как движение почтового экипажа или воля адресата, — примите его не как весть, но лишь как тень вести; не как слово, но лишь как его эхо, сорвавшееся с моих уст прежде, чем оно успело обрести смысл.

Я пишу вам из дома, который по праву всё ещё носит имя ваше, но более не хранит вашего присутствия. Всё в нём замерло в жутком и торжественном порядке, какой бывает лишь в храмах перед великим жертвоприношением. Кресло у камина чуть развёрнуто, точно сохранив изгиб вашего тела; книги на столе раскрыты, и будто слова на их страницах продолжают звучать, не нуждаясь в глазах читающего. Часы на стене тикают с той невыносимой уверенностью, с какой вещает пророк о грядущем суде — им ведомо нечто, чего не ведаю я. Я несколько раз подходила к ним, чтобы убедиться, что они не остановились — всё ещё их стрелки продолжают свой путь, но не издавая ни звука, будто время в этом доме стыдится самого себя. И всё же — нет вас.

Вы знаете, отец, ложится пыль на мебель не в признак запустения, но как священный пепел. Хожу я по комнатам, и шаги мои не находят опоры. Листья за окном падают так медленно, будто время истончилось и более не способно увлекать за собой материю. Вчера мне показалось, что я видела ваше отражение в зеркале залы, но, обернувшись, я встретила лишь собственное лицо — бледное и чужое. Сад за окном увядает. Я велела не трогать розы, хотя садовник настаивал, что их ещё можно спасти. Мне показалось, что это было бы насилием — продлевать их существование, когда они уже решили склониться к земле. И поныне ветер проходит сквозь них, и они не шевелятся.

Я пишу это, чувствуя, как чернила впитываются в бумагу, подобно крови в сухую землю. Если мир есть лишь Божья мысль, то я боюсь, что Творец наш уснул или отвёл взгляд. Ибо как иначе объяснить это странное оцепенение, этот холод, что исходит не от осени? Я жду вашего ответа. Я сижу у камина, огонь ласкает мои кисти, и всё же во мне остаётся место, куда путь ему закрыт. Я ищу себя в попытках молиться, но слова, что приносили прежде тепло, теперь лишь горечью ложатся на язык.

Вы давно не отвечаете, и я не знаю, получили ли вы хоть одно из моих писем. Быть может, я пишу слишком часто, и уже мои слова потеряли вес. Но если я перестану писать, любимый отец, то мне придётся признать, что между нами больше нет дорог, и тогда всё, что было сказано когда-либо, окажется неважным.

Молю же вас, подайте знак. Ибо молчание ваше становится слишком похожим на вечность. Каждое утро я просыпаюсь с тем же убеждением: придёт сегодня ваш ответ. Я спускаюсь вниз, прохожу через длинный коридор, где портреты предков смотрят на меня так, будто им ведомо нечто, что не ведомо мне, и останавливаюсь у двери, где обычно оставляют почту. И каждый раз там ничего нет.

Отец, я покинула пределы дома. Ожидание сделалось невыносимым; оно обратилось в тяжесть, неумолимо тянущую меня ко дну, и я переступила порог, ведомая отчаянной надеждой отыскать если не вас, то хотя бы оставленный вами след.

Сад принял меня в своё безмолвие. Воздух здесь стоял плотный и неподвижный. Я шла по гравиевым аллеям, но камни не хрустели под моими ногами, словно сама земля отказывалась подтверждать моё присутствие, лишая меня веса и плоти. Тропы, некогда так знакомые, теперь казались вытянутыми в дурную бесконечность, искажёнными чьей-то жестокой волей.