Виктор Стеклов
Взрослый билет

Взрослый билет

Утро на Альфе Центавра начиналось дважды. Сперва из-за горизонта тяжело, словно нехотя, вставало большое белое солнце, а следом за ним выкатывалось второе, поменьше, рыжее и суетливое. Тени во дворах на минуту двоились, ломались, и всякий, кто шёл в этот час по улице, вёл за собой сразу два силуэта, не всегда между собой согласных. Местные к этому давно притерпелись и теней не считали, как на Земле не считают облаков.

Посёлок под куполом просыпался с привычным гулом, и пахло на улице тёплой пылью да пригоревшим сахаром, потому что у кого-то с утра барахлил кухонный автомат. У соседей напротив пожилой колонист обходил свои грядки и вполголоса бранил умную рассаду за то, что та лениво тянулась к свету и поворачивалась за ним, точно прикормленная. За забором справа круглое, как подушка, существо нянчило троих чужих малышей, ловко перехватывало их мягкими руками, а четвёртой отбивало старый выцветший мяч, чтоб не укатился.

Лиза сидела на пороге, жмурилась от двойного света и водила пальцем по нагретому пластику крыльца. Она прожила тут всю жизнь, а наглядеться так и не успела, потому что каждое утро было щедрым на какую-нибудь чепуху, и Лиза собирала эти прелести, как другие дети собирают камешки, и от полного кармана делалось хорошо.

А Костя на всё это и смотреть не хотел.

Он торчал у перил, наглухо застегнув казённую дорожную куртку. Стояла она колом и жала в плечах, но расстегнуть ворот значило сдаться, снова сделаться домашним мальчиком, и Костя терпел. Руки он держал за спиной и старательно сводил брови, а с самого подъёма говорил на полтона ниже собственного голоса. От этого чужого баса ему было неловко до судорог в скулах, но отступить он уже не мог. Свои четырнадцать он нёс в это утро осторожно и важно, как несут полную до краёв чашку, боясь расплескать.

Высоко над куполом медленно и беззвучно пролетело что-то огромное и тёмное, на миг заслонившее собою оба солнца разом. По двору, по грядкам, по запрокинутым лицам скользнула короткая прохладная тень, словно кто-то наверху прикрыл свет ладонью. То ли небесный кит, каких гоняют с грузом меж колониями, то ли сбитая в плотную тучу стая, не разобрать. Нянька о четырёх руках повела за ней всеми глазами разом, колонист задрал голову, и даже умная рассада потянулась вслед уходящему. А Костя и тут не дрогнул, не поднял лица, потому что капитан на всякую невидаль над головой шею не выворачивает, как бы она у него ни чесалась.

По улице, тяжело переваливаясь с боку на бок, катилась тётушка Маума, соседка необъятная и добродушная, что с самого отлёта родителей взяла обычай заглядывать к детям по утрам, живы ли, не спалили ли чего. Она грузно осела у крыльца и протянула что-то тёплое, круглое, завёрнутое в настоящее, с Земли привезённое вафельное полотенце.

— Возьмите в дорожку, — нараспев вывел переводчик, смешно спотыкаясь на гласных. — Маленькие летите, без больших. Душа не на месте.

— Мы не маленькие, — Костя ответил твёрдо, пряча руки глубже и стараясь не выдать горящих ушей. — Мне четырнадцать. Я за старшего. И документы у меня.

Соседка только вздохнула всем своим огромным телом. И видно было, что от неё не укрылись ни эта жёсткая тесная куртка, ни напускной бас, ни сам Костя под ними, — жалко ей было мальчика. Сказать ничего не сказала, качнулась на прощание, развернулась и покатилась дальше, поднимая тёплую дорожную пыль.

Родители улетели буднично, по работе, на другой край галактики, будто в соседний корпус отошли. Мама перед дорогой собрала детей в охапку, коротко бросила Косте «ты теперь за старшего» и этим, сама того не заметив, испортила ему всё. «За старшего» означало не ту свободу, что он распланировал себе на каникулы до последнего дня, а младшую сестру на руках, чужую дорогу с пересадками и бабушкин виноградник вместо того, что задумал он сам.

— Тебя посадили и отправили, — раздался с перил голос Гоши. Попугай сидел там важный, зелёно-красно-синий, и поглядывал на двор то одним золотистым глазом, то другим. — Меня тоже. Как груз.

— А тебя никто не спрашивает, — Костя дёрнул плечом, задетый тем, как точно птица угодила в его собственную обиду.

Лиза потянула брата за рукав и показала вверх. Над куполом, разворачиваясь по двум солнцам, уплывал далёкий пассажирский борт, и она долго провожала его глазами, потому что скоро такой же должен был повезти их к Земле.

В доме сам собою развернулся к завтраку стол, да только до него никому не было дела, потому что над скатертью дрогнул воздух и поднялась голограмма бабушки. Валентина Игнатьевна стояла посреди своего виноградника в синей косынке, ряды лозы уходили в залитый земным светом кадр, картинка чуть рябила, а сквозь все парсеки пустоты в комнату отчётливо пробивался мелкий звон колокольчика. Это паслась Зорька.

— Ну что, родные, собрались? — Валя вглядывалась в лица внуков, и голос её из-за задержки связи звучал глуховато. — Скоро вылет?

— Собрались, ба. Выходим, — Костя постарался вернуть себе тон человека, у которого всё под рукой. — Борт уже у причала.

— Маришка вам дорогу проложила, — Валя чуть подвинулась, и рядом возникло лицо Маришки с браслетом диспетчера на запястье.

— Весь путь вам рассчитала, — Маришка говорила быстро, по-деловому. — Напрямую который год не пускают, санкции, пойдёте в обход, южной дугой. Магелланы, пересадка, Луна — и дома. Пересадки все учтены, держитесь маршрута и никуда не сворачивайте.

— Ну, с Богом, — Валя приподняла сухую, тёмную от загара руку, не то перекрестить, не то просто помахать. — Лизаньку береги. И Гошу слушай, он хоть и птица, а умнее тебя бывает.

— Ба! — обиженно буркнул Костя, но голограмма уже сворачивалась, унося с собой и виноградник, и косынку, и колокольчик, который пропал последним.

Провожать высыпала вся улица, потому что тут отъезд всегда считали событием. Прибежали соседские ребята, и один шестирукий малец всю дорогу до причала нёс сумку Лизы и не хотел отдавать у самого трапа. Тётушка Маума колыхнулась на прощание всем телом.

На причале пахло разогретым камнем и дальней дорогой, гудели чужие голоса на десяток ладов, кто-то встречал, кого-то теряли в толпе и окликали. Мимо детей, обдав их ветерком, прокатился сам собою чей-то багаж на одном большом колесе, торопясь и слегка вихляя. Корабль подошёл мягко, открыл проход и сканер оглядел их по очереди. Из нутра тянуло холодом и свежим воздухом. На Косте проверка моргнула зелёным, на Лизе моргнула, а на Гоше запнулась.

— По документам я техника, — спокойно подсказал попугай притихшей у входа машине. — Привыкай.

Та подумала и пустила.

Купол ушёл вниз, посёлок сжался в светящуюся горсть среди темноты, и два солнца ударили в иллюминатор так ярко, что Лиза засмеялась и зажмурилась. Костя на них не смотрел, он их видел тысячу раз. Когда колония осталась далеко позади, он наконец расстегнул жавший ворот, и вместе с тесной курткой сошло с него всё напускное, и снова это был обыкновенный мальчишка, которому до дому ещё лететь и лететь. Он проверил карман, где лежал бережно сложенный глянцевый фантик, сел напротив сестры, помялся и сказал тихо, заговорщически, глядя в пол.

— Я тут подумал. На Магелланах мы на наш борт не сядем, а свернём ненадолго в одно место, там рядом.

— Куда? — спросила Лиза просто.

Костя ответил, а зачем туда, не прибавил и поспешно отвернулся к иллюминатору, будто стряслось что-то неотложное. Лиза не переспросила. Она знала, кто его там ждёт, потому что брат однажды проговорился по глупости. Она, как все младшие сёстры на свете, умела молчать о том, что знала. Перекинула косичку за плечо и стала смотреть, как он сверлит взглядом стекло.

Гоша пробежал по проекции маршрута и сделал то, что умел лучше всего на свете. Посчитал.

— Это не тот коридор, — сообщил он буднично. — Маришка вела прямо. А тут крюк. В сторону и обратно. Длиннее выходит.

— На сколько длиннее? — заинтересовалась Лиза.

— На сколько капитану надо, — Гоша склонил голову набок, очень довольный собственной шуткой. — Капитан ведёт коротким путём по длинной стороне.

Костя дёрнулся было огрызнуться, но Лиза хихикнула, и он только махнул рукой, пряча покрасневшие уши.

Так они и условились втроём, и беды никто из них не разглядел. Был влюблённый мальчишка, который наконец-то решал сам. Была сестра, что поняла больше, чем ей сказали. И был попугай, который сосчитал отклонение и принял его за пустяк, потому что дорога для него измерялась переходами, а беда — нет.

В каюте было тепло, а корабль летел к Магелланам той самой южной дорогой, какой когда-то везли на свадьбу четырёх бабушек. Только теперь по ней домой возвращались двое детей и один маленький план, про который они пока не догадывались, что он совсем не маленький.

* * *

Магелланы встретили их светом и шумом. Космопорт висел между двумя облаками-туманностями длинным гребнем в огнях. Когда борт подошёл к причалу, Лиза прилипла к иллюминатору, потому что такого скопления всего сразу не видала за всю свою жизнь под спокойным двойным небом Альфы Центавра.

В зале под куполом сходились дороги со всех краёв галактики, и народу было не протолкнуться. Пахло разом сотней чужих кухонь, пряным, сладким и подгорелым, и стоял такой гомон, что закладывало уши. Одни ехали на колёсах, другие бесшумно плыли над полом, третьи шагали на своих, а кто и вовсе перемещался непонятно как, оставляя за собой тёплый след незнакомого запаха. У ларька торговали чем-то светящимся, и продавец отмерял этот товар ложкой прямо из луча. Длинное многорукое существо несло на всех руках по свёртку, а свободной придерживало на голове ещё один, и Лиза засмотрелась — рук четыре, а толку как от двух, уронит ведь до выхода. А один, ростом ей по колено, на трёх тонких ножках, остановился перед Гошей, задрал то ли лицо, то ли что у него там было, и долго смотрел снизу вверх, а Гоша глядел на него в ответ, так же важно и так же молча, пока трёхножку не позвали.

Вдруг толпа колыхнулась и раздалась, пропуская поперёк зала что-то огромное и медлительное, что двигалось по своим делам, не глядя под себя и ни перед кем не сворачивая. Лиза едва успела отдёрнуть ноги, а оно проплыло мимо и даже не заметило, что чуть её не задело.