# Ярость. Зима 1237–38-го

Николай Александрович Баранов

Под страшным ударом монголов рухнуло Рязанское княжество. Превращена в обгорелые руины его столица – Рязань. Монгольское войско устремилось в глубь русских земель. На очереди Великое Владимирское княжество. Но в тылу у завоевателей набольший воевода рязанский Коловрат, бывший во время гибели родной земли в Чернигове, собрал малое войско и идет по пятам монголов, одержимый яростью и жаждой мести. Он наносит чувствительные удары, и степнякам приходится отправлять на борьбу с мстителями значительные силы. Те терпят поражение и в ужасе бегут, считая, что восстали из могил убитые ими рязанцы. А в это время Юрий Владимирский посылает навстречу завоевателям своего сына Всеволода с войском. Владимирцы и монголы сходятся в двухдневной битве под городом Коломной. Русские терпят поражение, и вот уже завоеватели берут в плотную осаду Москву. Коловрат решает помочь осаждённому городу и вступает в свой последний бой.

Иллюстрация на обложке Бориса Аджиева


Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону


© Николай Баранов, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## Глава 1

Конь, подчиняясь узде, взвился на дыбы и, развернувшись на задних ногах, встал на все четыре копыта. Встал тяжело – теряет силы коняшка. Олег тоже удержался в седле с трудом – и у него сил немного осталось. Надо спешить, или падёт скакун, не донеся хозяина до врага. Вот они – враги, совсем близко. Хорошо видно в свете полной луны, как подгоняют скалящих зубы лошадей, тянут луки… И слабость от потери крови, одолевающая Олега, куда-то отступила. Им овладела жажда боя. Желание продать свою жизнь подороже. Князь перекинул здоровой левой рукой щит из-за спины на грудь, потянул правой рукой меч из ножен. Движение отозвалось болью в правом плече, в котором застрял наконечник татарской стрелы. Махнул вправо-влево клинком. Ништо, терпеть можно! Оглянулся. Позади, в ночной тьме, рассеиваемой бледным лунным светом, вздымая клубы снежной пыли, исчезали всадники – уходящие от погони соратники. Последний из них, обернувшись в седле, неотрывно смотрит на него. Ратьша… Прощай, брат! Нелегко терять тебе второго уже побратима. Олег сморгнул внезапно застлавшие глаза слёзы и дал шпоры коню. Тот начал разбег. Тяжело идёт. Но ничего – до татар, несущихся навстречу, рукой подать. Скакун набрал скорость. Алое княжеское корзно расправилось за плечами, захлопало на ветру. Вот они, первые враги – впереди в десяти саженях. Почему-то не стреляют в него. Стрел жалеют? Олег Красный, скрипнув зубами от боли в правом плече, вскинул меч в готовности рубить супостатов, но те раздались, объезжая сторонами русского князя. В следующий миг тот почувствовал, как на плечи ему упал аркан, соскользнул на шею, затянулся, не давая дышать. Олег напрягся, дёрнул повод, пытаясь развернуть коня, махнул мечом, целя по верёвке. Не дотянулся, вылетел из седла, грянулся спиной и головой о мёрзлую землю. В глазах вспыхнуло, а потом всё поглотила тьма.


Сознание возвращалось с трудом. Когда Олег осознал, что жив и дышит, он услышал голоса. Два голоса. Разговор шёл негромко, по-половецки. Сам Олег говорил на языке степняков плохо, но почти всё понимал. Похоже, говорили о нём. Мол, без сознания уже шестой день. Выживет ли? Спрашивал первый голос, принадлежащий, судя по всему, человеку в возрасте. Второй, молодой, звонкий, вроде как женский, отвечал, что должен. Мол, глаза чувствуют свет, дыхание спокойно, биение сердца ровное, ещё что-то. Второй голос говорил по-половецки не совсем правильно (это Олег понял даже с его знанием языка), с каким-то странным подсюсюкиванием.

Не спеша открывать глаза, Олег принюхался. Пахло дымом, овчинными шкурами, кислым кобыльим молоком и ещё чем-то неуловимым. Запах юрты – жилья степняков. Его ни с чем не спутаешь, если ощущал хоть раз. А Олег в половецких юртах бывал. Хоть и не часто. И только тут вспомнил, что случилось перед тем, как он лишился сознания: самоубийственная скачка навстречу преследующим татарам, волосяной аркан на шее, удар о землю… Так его не убили? Взяли в полон? Олег испытал одновременно радость и огорчение. Огорчение оттого, что не получилось красиво погибнуть, врубясь в гущу врагов, как подобает витязю. Но радости, если по чести, было больше: жив! А раз жив, возможно, родичам удастся выкупить его из полона, как всегда водилось в войнах с половцами и в своих усобицах.

Голоса тем временем стихли. Олег услышал шуршание одежды, чужое дыхание на своём лице. Дыхание лёгкое, свежее. Прохладная рука легла на лоб, скользнула на шею, потом на грудь. Голую грудь. Похоже, он без одежды.

– Очнулся, – сказал молодой голос. – Просто не открывает глаз. Боится, наверное.

Боится? Он?! Олег открыл глаза, опёрся руками о ложе, собираясь вскочить и доказать, что некого тут бояться русскому витязю. Но плечо при движении пронзила боль, голова неудержимо закружилась, а к горлу подступила тошнота. Он упал обратно на ложе, чувствуя, как выступает пот на лбу и лице.

– Ну-ну, бахадур, не так быстро, – это всё тот же молодой голос. – Пришёл в себя – хорошо. А до поправки тебе ещё далеко. Полежи.

Над ним склонилось лицо. Странное лицо. В неровном свете, мерцающем в юрте, его можно было неплохо рассмотреть. Матовая, чуть желтоватая кожа, высокий, гладкий лоб, довольно широкие, но не портящие лица скулы, поднятые к глазам. Глаза… Необычные глаза. Странный разрез. Не узковатые, как у некоторых половцев, вполне себе широкие, но какие-то круглые, с высоко поднятым крутой дугой верхним веком. Тёмно-карие. Гладкие, длинные, с прямым пробором волосы цвета воронова крыла. И впрямь – женщина. Молодая. Но таких Олег никогда не видел. Монголка? Но у тех монголов, с которыми он имел дело, глаза узкие, скулы широченные, лица плоские. Нет, не похожа. Красива? Пожалуй. Но красотой непривычной. Кто она? Лекарка? В войске? Одна среди множества мужчин? Или, может, шаманка, как та старуха, что прибыла тогда в Рязань с посольством. Всё может быть…

Лицо лекарки или шаманки исчезло, и на его месте появилось лицо мужчины. И впрямь – не молод. В окладистой бороде изрядно седины. Голова обрита по половецкому обычаю. Но точно не половец. Те хоть и изрядно перемешались за две сотни лет с окрестными народами, но лица их сохранили черты, не позволяющие их с кем-то спутать. Этот на вид больше всего походил на русского. И даже бритый череп тому не мешал.

– Ну, здравствуй, племяш, – сказал бородатый по-русски.

– Не припоминаю таких дядьёв, – тяжело ворочая языком, отозвался Олег.

– Дядька не родной. Должно, троюродный, если я правильно счёл, – ухмыльнулся странный половчанин. – Глебом меня в своё время кликали. Глебом Владимировичем, князем Пронским. Слыхал?

Глеб? Глеб Пронский? Братоубийца! У Олега аж дыхание спёрло, потому ответил не сразу.

– Слышно было, что сгинул ты в степи, – справившись с волнением, наконец выдавил он.

Глеб Владимирович усмехнулся.

– Сам я те слухи и распустил. Дабы мстителей со следа сбить. Сам же на восход ушёл в глубь степей половецких. Там на восходе ведь тоже половцы живут. Верней, жили. Монголы их оттуда изрядно потеснили. Многих побили, а тех, что им покорились, с насиженных мест погнали кого куда. Перемешали племена промеж собой, чтобы родственные курени друг от друга подальше были, не сговорились против монголов. Как там жил и что делал, расскажу тебе попозжее – время у нас будет. А теперь поправляйся, сил набирайся. Богдийская ведунья, – он кивнул на девушку, – говорит: голову ты себе при падении здорово встряхнул. Хорошо, что жив остался. Ну и я помог: вначале-то, вишь, они сами хотели тебя живым взять – узнали по корзну, что княжеского рода пленник, а когда на следующий день ты в себя не пришёл, хотели добить. Но со слов пленных узнал я, кто ты есть, и отговорил монголов добивать тебя беспамятного. Так что должник ты мой теперь. – Глеб хохотнул. – Ну, отдыхай, племяш, отдыхай.

На месте нежданно обретённого дяди вновь показалась изящная головка лекарки, вернее, ведуньи, как сказал Глеб Владимирович.

– Выпей это, – сказала она по-половецки и протянула Олегу глиняную плошку, дымящуюся ароматным парком.

Он принял посудину здоровой, левой рукой. Девушка приподняла прохладной ладошкой его голову, чтобы удобнее было пить. Олег отхлебнул, поморщился – горько.

– Ничего, – улыбнулась та. – Терпи, полезно.

Олег допил травяной взвар, откинулся на ложе. По телу разливалось приятное тепло. Потянуло в сон.

– Спи, – погладила его по голове лёгкая рука. – Тебе нужно много спать.

И он заснул.


Сколько спал – бог весть. А проснулся от того, что ложе его качало и потряхивало. Открыл глаза, прислушался. Снаружи разносился стук копыт, скрип колёс, конское ржание и людской говор. Светильник зажжён не был, но через щель входного полога внутрь юрты проникал тусклый свет зимнего дня. Олег, стараясь не опираться на больную руку, сел на ложе. Ложе оказалось низким. Строго говоря, это и не ложе было, а что-то вроде перины, набитой не пухом, а чем-то более жёстким. Конским волосом? Вроде им половцы набивают свои лежаки. Ноги опустить оказалось некуда. Пришлось сесть, по-половецки, поджав ноги под себя. Голова всё ещё кружилась, но тошнить перестало. Плечо перевязано и почти не болит, если им не двигать. В общем, жить можно.

В юрте кроме него никого не было. Очаг даже не дымился. От входа тянуло морозным воздухом. Покрывало соскользнуло с плеч, когда Олег поднялся. Оказалось, что он голый. Совсем. Если подумать, то понятно – шесть дней (или уже больше?) без сознания, ходил под себя. Кто-то при этом убирал за ним, обмывал. Кто? Неужели та странная желтокожая девушка-знахарка? При мысли об этом Олег покраснел от стыда, зажмурился. Потом ему стало холодно, и он натянул на плечи покрывало.

Ещё раз прислушался. Да – юрта ехала. Интересно. У половцев таких юрт не водилось. Монгольская придумка? Наверное. Какая же должна везти её повозка? Олег прикинул: в поперечнике это передвигающееся жильё сажени две или две с половиной. Широкая повозка. Такая не везде пройдёт. Для степи с её просторами оно, конечно, ничего, а вот для лесов и бездорожья Руси такая штука должна быть не слишком удобна. Далеко не уедет. Но едет же! Вот только где едет? Сколько он был без сознания? Вроде его троюродный дядька говорил о шести днях. Да потом он ещё сколько-то спал… Пробились татары через засечную черту, или там ещё идут бои? А если пробились, стоит ли ещё стольный град, или?.. От мысли о страшном, которое могло случиться, сжалось сердце. Ну нет, утешил он себя – Рязань – мощная крепость, она может держаться в осаде месяц и больше. А за это время должен подойти Юрий Владимирский. Надо быстрее приходить в себя и бежать из плена, помогать родному городу.

Тем временем шум снаружи усилился, словно они въехали в большое селение или воинский лагерь. Гул голосов, рёв, мычание, ржание, скрип, стук. Проехав ещё немного, передвижная кибитка встала. По ходу движения возникла суета: голоса, воловий рёв. Юрта пару раз дёрнулась. Понятно – распрягают упряжку. Надо бы выглянуть, осмотреться. Вот только выскакивать босиком на снег не сильно хочется, да ещё красоваться перед врагами голому, прикрытому только покрывалом, ему, русскому князю не достойно. Надо подождать – кто-то в скором времени его да навестит. Вот тогда он и потребует свою одежду.

Ждать пришлось недолго. В кибитку забралась богдийская ведунья. В собольем полушубке, собольей же шапке с острым кожаным верхом и в меховых штанах. На ногах тёплые по виду сапожки непривычной формы. Щёки девушки раскраснелись. Порозовел и маленький носик. Она принесла в юрту запах мороза и дыма. Дым от костров в становище? Наверное.

– Уже поднялся? – спросила ведунья. – Хорошо. Голова кружится? Тошнит?

Олег покачал головой – почему-то не хотелось казаться перед ней слабым.

– Неправда, – улыбнулась ведунья. – Голова кружиться должна. Ты же, кроме того, что встряхнул её, ещё и не ел дней восемь. Ничего, кроме мясного взвара. Слабость чувствуешь? Попробуй встать. Помочь?

Олег мотнул головой и попытался подняться на ноги, прикрывая чресла покрывалом. Его мотнуло в сторону. Девушка подставила плечо. Олег приобнял знахарку и удержался на дрожащих ногах. Правда выпустил при этом покрывало, которое соскользнуло на пол кибитки. Он попытался прикрыть срам ладонью. Чёртова ведунья хихикнула, как девчонка. Потом посерьёзнела, сказала:

– Ты зря стесняешься. Всё, что ты пытаешься спрятать, я уже видела, когда ухаживала за тобой беспамятным. Давай осторожно присядем.

Она усадила Олега на ложе, сама присела рядом на корточки. Потрогала его лоб, заглянула в глаза, осмотрела повязку на плече. Кажется, осталась довольна. Олег натянул на себя покрывало, спросил, стараясь не сильно коверкать половецкие слова и ставить их в должном порядке:

– Где моя одежда? Верни её. Негоже русскому князю нагишом, как младню несмышлёному срамом светить.

Несколько слов он произнёс по-русски, но ведунья поняла. Молча поднялась на ноги, в три шага пересекла юрту, покопалась в куче рухляди, извлекла кожаный мешок, распустила на нём тесёмки и вытряхнула к его ногам кучу одежды, в которой Олег узнал свои вещи. Он дотянулся до тряпок, разобрал. Вся одёжа в наличии, вплоть до исподнего. Почищена, отстирана от крови, заштопана. Не видно было только княжеского корзна. Ну да бог с ним. Не вставая на ноги, он отвернулся от ведуньи, трясущимися руками натянул исподние порты, рубаху, верхние штаны. Облегчённо вздохнул, вытер пот, выступивший на лбу от такого малого усилия. Уже не спеша, намотал выстиранные тёплые портянки, натянул сапоги. Вот теперь другое дело. Повернулся к девушке. Та улыбалась. Хорошо. По-доброму. Спросила:

– Есть хочешь?

Олег прислушался к себе. Есть не хотелось. Совсем. При мысли о еде даже подташнивало. Он отрицательно мотнул головой. Лицо богдийки стало озабоченным.

– Плохо, – сказала она. – Не совсем ещё поправился. Да и не ел долго – отвык. А поесть надо. Пусть через силу. Хоть немного.

– Ну, раз надо… – с неохотой протянул Олег.

Ведунья подошла к выходу из юрты, откинула полог, крикнула что-то на незнакомом языке. Вернулась обратно, присела рядом с Олегом. Совсем скоро в юрту вошла женщина средних лет. Похоже, половчанка. В руках она несла глиняную миску, парящую чем-то вкусно пахнущим, ложку и большой ломоть пшеничной лепёшки. Протянула еду Олегу. Он принял миску, заглянул, понюхал. Юшка. Из курицы, судя по запаху. Золотисто-жёлтого цвета с блёстками жира поверху. В животе забурлило. Попробуем, раз так. Поставил миску на кошму рядом с лежаком, черпнул ложкой, хлебнул. Прислушался к себе. Ничего вроде. Откусил от ломтя, хлебнул ещё. Не заметил, как выхлебал всё. Доел и лепёшку. Мало, оказывается. Ещё бы! Озвучил пожелание своей лекарше.

– Нельзя много, – покачала та головой. – Живот заболит. Немного погодя дам ещё.

Ну, нельзя, так нельзя.

– А выйти погулять можно? – задал Олег следующий вопрос.

– Лучше ещё немного поспать.

Показалось, или и впрямь девушка слегка нахмурилась, прежде чем ответить ему. Спать не хотелось, но лучше слушаться – чем быстрее он поправится, тем быстрее можно попытаться сбежать. Он прилёг на лежак, сунул тюфяк под голову.

– Можешь посидеть со мной, рассказать, что случилось, пока я был без памяти? – эту фразу на половецком получилось произнести быстрее и увереннее, чем первую.

Богдийка покачала головой.

– Пусть о происшедшем тебе расскажет твой дядя.

– Ну тогда просто посиди, – чувствуя себя капризным дитятей, попросил Олег.

Девушка вздохнула, пожала плечами – мол, ну что тут поделаешь, и присела у ложа, скрестив ноги по-половецки.

– Как тебя зовут? – помолчав немного, спросил Олег.

– Джи, – ответила она.

– Что означает твоё имя?

– Чистая, – улыбнулась она, показав жемчужные зубы.

– А меня зовут Олег, – прижал переяславский князь руку к груди. – Имя это пришло к нам с севера и значит – священный. – Он с трудом вспомнил соответствующее половецкое слово. – Я удельный князь одной из земель Рязанского княжества.

Последние слова Олег произнёс с понятной гордостью. И вновь показалось, что на лицо лекарки набежало тёмное облачко, но он не придал этому особого значения. На него вдруг как-то быстро навалилась сонливость. Олег ещё пытался что-то рассказать Джи о себе. Та слушала и улыбалась. Язык заплетался. Половецкие слова подбирались с трудом, и Олег не заметил, как перешёл на русский. А богдийка продолжала слушать и улыбаться… Веки сомкнулись, и переяславский князь уснул.


В следующее своё пробуждение Олег почувствовал, что сил у него заметно прибавилось. Голова не кружилось, не тошнило, хотелось есть. Тьму в юрте рассеивал слабый светоч, стоящий в голове лежака, на котором спал Олег. На улице ночь? Он приподнялся на локте, огляделся. Посредине юрты тлел редкими угольями очаг. От него вверх, к чернеющему в крыше юрты дымовому отверстию, поднималась тонкая струйка дыма. У дальней стенки сидела давешняя половчанка, та, что приносила в прошлое пробуждение еду. Сидела, клевала носом. Но стоило Олегу шевельнуться, как она тут же встрепенулась, легко поднялась на ноги, приблизилась к ложу, спросила, поклонившись:

– Что желает господин?

Что желает? Основным было желание сходить по-маленькому. Об этом он и сказал.

– Покажешь, где тут у вас отхожее место? – добавил в конце.

– Я дам горшок и выйду, чтобы не смущать, – ответила служанка. – До отхожего места далеко, а госпожа Джи предупредила, что выходить на улицу вам пока рано.

С этими словами она вытащила откуда-то глиняный горшок и быстро выскользнула из кибитки. По завершении князем нужных дел половчанка принесла еду. На этот раз в миске с юшкой плавал небольшой кусочек куриной грудки. Опять еды показалось мало, но просить добавки Олег не стал – понимал, что дают так мало по распоряжению богдийской знахарки.

– А где твоя госпожа? – спросил он, дохлебав из миски и собрав последние крошки хлеба.

– Спит в соседней кибитке, – ответила половчанка. – На улице раннее утро. Даже не светает.

Служанка ещё не закончила говорить, а входной полог распахнулся, и в юрту вошла Джи. Свежая, не заспанная. Она быстро осмотрела Олега и, судя по выражению лица, осталась весьма довольна.

– Если хочешь ещё поесть, я распоряжусь – можно, – сказала Джи.

– Не откажусь, – проглотил слюну Олег.

Богдийка что-то сказала служанке. Та вышла из юрты и скоро вернулась с круглым медным подносом, на котором стояло две миски, тарелка с нарезанными ломтями чёрного хлеба и кувшин. По виду серебряный. Одна миска оказалась с каким-то варевом, а вторая с ломтями варёного мяса. Серебряный кувшин с крышкой был наполнен красным вином. Где-то наполовину. Понятно – ему пока больше нельзя. Олег съел всё. Наполнил поданную служанкой чашу вином.

– Красное вино восстановит потерянную тобой кровь, – сказала Джи, когда он плеснул рубиновой струёй в фарфоровую пиалу.

– Может быть, присоединишься? – кивнул Олег на кувшин.

– Нет, – качнула головой богдийка. – Я не пью вина.

– Ты магометанка?

– Нет, – улыбнулась девушка.

Хмель ударил в голову быстро, хотя выпил Олег совсем немного. Захотелось расспросить прекрасную лекарку о ней самой. Поначалу та отвечала на расспросы русского князя не слишком охотно. Но потом понемногу разговорилась. Оказалось, что семья её родом из северной богдийской империи Цинь. Причём происходит из коренного её населения – киданей. Отец – знаменитый лекарь, во время войны Цинь с монголами попал в плен, но, благодаря своему таланту, возвысился и стал придворным врачом царевича Бату. Когда тот отправился к своему старшему брату Орду в отцовский улус в коренное стойбище, расположенное на дальнем западе в устье реки Итиль, отец со всей семьёй последовал за ним. Поскольку детей мужского пола лекарь не имел, он вынужден был передавать свои знания двум дочерям-погодкам. Обе оказались талантливы во врачебном деле и не посрамили знаменитого родителя, достигнув в искусстве врачевания больших высот, присовокупив к нему толику колдовства, передававшегося в их роду уже по женской линии.

– Так ты ещё и колдунья? – не удержался от вопроса Олег.

– Совсем немного, – скромно потупилась Джи.

– А где же твоя сестра?

– Она осталась в главной ставке хана Бату в низовьях Итиля. Там живут семьи джихангира и его братьев. Их тоже кто-то должен лечить.

– Ты сказала, что у Бату есть старший брат, – задал следующий, заинтересовавший его вопрос Олег. – А почему главным стал не он?

– Бату – джихангир Западного похода, назначенный самим каганом, – пояснила Джи. – В этом походе ему подчиняются, кроме его родных братьев, ещё восемь царевичей Чингизидов. Один из них даже является старшим сыном и наследником нынешнего великого кагана Угедея. Имя его – Гуюк. Такой чести Бату удостоен за его военный талант, который он показал в войнах, в которых участвовал. Хотя советником и ближним помощником к нему приставлен лучший монгольский полководец Субэдэй-багатур. Что касается старшинства в улусе Джучи – родовом владении Джучидов, то старший брат Бату добровольно передал ему бразды правления улусом. Орду никогда не был властолюбивым. Да и большим умом он не блещет.

Последние слова Джи произнесла заговорщическим шёпотом, с лукавой улыбкой. Олег улыбнулся в ответ, мотая на ус сведения, излагаемые богдийкой: кто знает – может, и пригодится это в будущем. Война с монголами, судя по всему, будет долгой. Не на год пришли сюда враги – на годы, если не на десятилетия, как когда-то половцы.

В юрте было тепло, и Джи во время рассказа сбросила с себя полушубок и меховые штаны, оставшись в длиннополом запашном одеянии из золотистого шёлка, стянутом широким, шитым чем-то вроде бисера, поясом. Под полами одеяния были видны штаны голубой тоже шёлковой ткани свободного кроя. Стройная точёная шея, едва прикрытая невысоким воротом, нежное лицо с персиковым румянцем невольно приковывали взгляд. Олег отводил глаза, запрещая себе слишком уж откровенно пялиться на богдийку. Но постоянно ловил себя на том, что снова пялится. Ко всему от девушки исходил приятный запах. Травяной, горьковатый и ещё какой-то незнакомый, заставляющий раздуваться ноздри.

Видно, и впрямь выздоровел, внутренне усмехнулся Олег, раз на эту странную непривычного вида девицу кобелиную стойку делаю. Или всему виной то, что нет у него уж год постоянной женщины. Молодая жена Олега, с которой они прожили два года, умерла родами год с лишком назад. Не выжило и дитя. Год он честно держал траур. В последнее же время тискал теремных девок – молодая плоть требовала своего. Но девки – это девки. Безотказные, ждущие подачек за то, что угодили господину. Родичи уже начинали пару раз разговор о новой женитьбе. Сам Олег был, в общем, не против повторного брака, но найти хорошую невесту дело не простое и не быстрое. Так до самой войны с татарами её и не подобрали. А тут, вишь, вон какая птица! Красива непривычной красотой, держит себя, куда там княжнам, которых Олег видывал немало.

Переяславский князь в очередной раз отвёл глаза от ямки между ключицами богдийки, поймав слегка насмешливый взгляд своей собеседницы. Та примолкла, прекратив рассказ. Возникло неловкое молчание. Олег кашлянул, злясь на себя. Потом потребовал, уже раздражаясь на свою целительницу:

– Хочу свежим воздухом подышать. От него, чаю, и на поправку быстрее пойду. Позволишь?

На лицо Джи опять набежала тень.

– Не надо бы тебе сейчас выходить, – сказала она, помолчав. – Хуже может стать.

– Хуже мне будет в этой духоте и вони, – грубовато получилось, но злость на себя и окружающих рвалась наружу. Особым терпением и сдержанностью Олег никогда похвастаться не мог.

– Ну что ж, – вздохнула Джи. – Но пообещай держать себя в руках и не делать глупостей после того, что увидишь. Помни: вокруг кибитки воины, приставленные охранять тебя.

– Это я понимаю, – кивнул Олег, немного успокаиваясь. – А, что такого я там на улице увижу, от чего могу наделать глупостей?

Последняя фраза получилась путаной, и он не был уверен, что богдийка поняла его половецкий. Но она видно поняла. Пожала плечами.

– Сходи и посмотри, ты же этого хочешь, – от голоса её повеяло холодом, от которого Олегу захотелось поёжиться. Но, если уж там снаружи его ждёт что-то нехорошее, страшное, так уж лучше увидеть это поскорее – он всегда старался идти навстречу возможной опасности без раздумий и промедления.

– Тогда – пошёл, – встал он со своего ложа.

– Оденься, – голос Джи немного потеплел. В нём даже прозвучала забота. – На улице морозно.

Морозом воина не испугать. Но к чему добавлять к нынешним болячкам ещё и простуду? Олег облачился в свою тёплую одежду, так и лежащую рядом неряшливой кучей, двинулся к выходу из юрты. Встал перед ним, собираясь с духом. Потом решительно распахнул полог.

На улице уже рассвело, но солнце из-за макушек ближнего леса ещё не поднялось, только окрасило эти макушки розовым. Между юртой, из которой вышел Олег, и опушкой леса, из-за которого поднималось солнце, раскинулся громадный стан, каких он никогда не видывал. Юрты, шатры, палатки самого разного вида и цвета, уходящие уменьшающимися холмиками к лесу, дымы костров, поднимающиеся в небо. Люди. Кто-то из них занимался растопкой костров, кто-то подтаскивал дрова, другие набивали котлы чистым снегом и вешали их над огнём, в разных направлениях гарцевали конные. Над всем этим стоял гул от человеческих голосов, ржания коней, рёва быков.

Татарский стан. Понятно. Огромный. Это он должен был поразить и расстроить Олега? Плохо же думает о нём богдийка. Таким русского витязя не удивить и не напугать. Юрта, как уже было сказано, стояла на широкой повозке. Ко входу кто-то из обслуги прислонил коротенькую дощатую лесенку, по которой Олег спустился на истоптанный снег. Морозец жал, но после духоты юрты воздух показался вкусным и ядрёным, хоть и сдобренный дымом костров. Правда, голова после пары вздохов заметно закружилась. Но не сильно, терпимо. Позади послышался скрип ступенек. Переяславский князь оглянулся. По лесенке спускалась Джи. На плечи её был накинут соболий полушубок.

– Из-за этого, ты думала, я расстроюсь? – обвёл рукой Олег, раскинувшийся перед ними неохватный взглядом стан.

Джи покачала головой. Сказала негромко:

– Оглянись.

– Уже оглянулся, – усмехнулся Олег. – На тебя.

– Обойди юрту и взгляни на закат, – голос богдийки прозвучал совсем глухо.

– Что ж, – продолжая улыбаться, он повернул направо и сделал несколько шагов, обходя юрту кругом.

Перед ним открылась закатная сторона, скрытая до сих пор высоко стоящей на повозке, кибиткой. И у Олега захолонуло сердце. Перед ним раскинулся до боли знакомый город. Стольный город Рязанского княжества, знакомый с детства. В напольной стене города, казавшейся всегда такой неприступной, зияли проломы, воротные башни порушены и дымятся, а над самим городом поднимались под розовеющие облака клубы дыма от многочисленных пожаров.

В выломанных Ряжских воротах города мелкими мурашами сновали люди. Татары и русские вперемешку. Русские, ставшие теперь пленниками, под присмотром завоевателей тащили на себе мешки и узлы с добычей. Тащили добычу и татары. Конные и пешие. Из ворот тянулись тяжело гружённые повозки.

– Зерно, – голос над левым ухом заставил вздрогнуть. Олег повернул голову. Рядом с ним стоял Глеб Владимирович. – В повозках зерно, – пояснил тот. – Это добро татары вывозят в первую очередь. Хоть из городов, хоть из сёл или весей. Войску и коням кормиться надо. В обозе прокорм на такую ораву не увезёшь. После зерна тащат всякий овощ. Сами они репу-капусту-свёклу не больно-то едят. Больше для тех же лошадей. Сено то ж волокут. Скотину на мясо то ж в стан гонят.

Голос троюродного дяди заставил отступить оцепенение, охватившее Олега при виде страшной картины гибели родного города. Он потёр лицо ладонями, спросил глухим голосом:

– Когда пал город?

– Столичный город позавчера, средний вчера днём. А Кром сдали к вчерашнему вечеру. Вот с тех пор татарва и веселится.

– Смотрю, не больно ты радуешься победе своих новых друзей, дядюшка? – заметил Олег.

– Так свои всё же, племянничек, – погладил бороду бывший пронский князь. – Болит за них сердце-то.

– Я уж думал, забыл ты, кто свой, кто чужой за столько-то лет. Да и предавать смерти лютой своих тебе не привыкать. Не просто своих – родичей кровных.

Глеб Владимирович нахмурил кустистые брови, засопел гневно. Сказал:

– Дела то прошлые, племяш. Не стоит их поминать. Коль и был я в чём виноват, господь меня за то наказал – живу уж третий десяток лет безродный, надеясь на милость поганых.

– А чего же ты к врагам нашим теперь прислонился?

– Не знаешь ты, Олег, что это такое – тоска по земле родной. Чтобы вернуться сюда, я бы и дьяволу душу продал. Да и не слишком большую цену запросили с меня за то монголы – дороги им показываю, слабые места городов, советы даю, коль спрашивают.

– И чего же взамен они тебе посулили?

– А ни много ни мало, княжество Пронское. Буду там сам себе князем. Ну, монголам лёгкую дань давать – десятину. А за это они военной силой мне помогут, коль обиды от врагов терпеть буду.

От продолжения разговора их отвлекли крики, раздавшиеся справа из неглубокой лощины, не занятой шатрами и палатками, находящейся в паре сотен саженей. Оба обернулись в ту сторону. Там по дну лощины металась небольшая толпа русских пленников, одетых в рванину, с лицами чёрными от холода и голода. Выбраться наверх им не давали татары, вставшие по краям, колющие копьями тех, кто пытался карабкаться по склонам. А посреди толпы гарцевало полтора десятка всадников, рубивших пленников саблями направо и налево.

– Что?! Что они творят?! – воскликнул Олег, сжав кулаки.

– Это? – отозвался Глеб Владимирович. – Это они рубят тех, кто уже не может работать. Обессилевших. Гнать их к следующему городу без толку – всё равно перемрут. Вот и рубят.

– А просто отпустить? – Олег смотрел, не отрывая глаз, как гибнут его соплеменники.

– Отпустить? – удивился бывший пронский князь. – Не таковы татары. Рабов они не отпускают.

Не в силах сдержаться, Олег сделал несколько шагов в сторону гибнувших рязанцев. На плечо ему легла тяжёлая рука дяди.

– Не надо этого делать, племяш. Думаешь, я с лёгким сердцем на всё это смотрю? Нет. И мне родичей жалко. Вот только против силы не попрёшь. Быстро сам с перерезанным горлом окажешься. Так что укрепи сердце и терпи.

– Терпеть?! – Олег рванулся, пытаясь освободиться от руки Глеба Владимировича. Но хватка дядюшки оказалась поистине железной.

– Не глупи, племяш. Ничем ты им не поможешь, – голос его посуровел.

Олег ещё раз дёрнулся, но почувствовал – бесполезно. Он настолько ослаб, что в силе сейчас ему с Глебом Владимировичем не тягаться. Тем временем в лощине что-то пошло не так. Части пленников удалось прорваться сквозь татар, огораживающих избиваемую толпу. Человек двадцать, видимо ещё сохранивших кое-какие силы, умноженные страхом смерти, бросились бежать как раз в сторону Олега и его дяди. За ними с весёлым гиканьем поскакало пяток всадников. Настигли бегущих они быстро. Сверкание сабель и невольники начали падать один за другим. Но для пяти преследующих татар их оказалось всё же многовато. Те просто не успевали достаточно быстро рубить бегущих.

И получилось так, что пятеро обречённых рязанцев почти добрались до дяди и племянника, наблюдающих за всем этим. Четверо мужчин и женщина. Женщине помогал бежать один из мужиков. До беглецов оставалась пара десятков саженей, когда их настигли преследователи. Трое мужиков сразу упали с разрубленными головами, орошая снег красным. Четвёртый, помогавший бежать женщине, толкнул её вперед, сам развернулся к ближнему, скачущему к ним татарину, пригнулся, прыгнул, пытаясь добраться до того, стащить с седла, но всадник дёрнул узду, и нападавший был сбит грудью коня. Татарин согнулся в седле и полоснул лежащего клинком поперёк груди. Выпрямился, огляделся. Впереди бежала одна женщина. Четверо его соплеменников разворачивали коней, оставив последнюю жертву на него. Татарин оскалился и направил коня вслед за женщиной, которая и не бежала уже, а плелась, едва переставляя ноги, запалённо дыша открытым ртом.

Между ней и Олегом с Глебом Владимировичем оставалось едва десяток саженей. Олег снова рванулся – помочь, заслонить собой несчастную. И опять не смог вырвать плеча из стиснувших его до боли пальцев дяди. А татарин не спешил, подъехал к беглянке слева, примерился, взмахнул саблей и, ухнув по-молодецки, развалил от правого плеча почти до пояса. Крутнул саблей, стряхивая кровь, сунул её в ножны, начал разворачивать лошадь. Всё это произошло буквально в пяти саженях перед Олегом и держащим его Глебом Владимировичем. Олег при виде всего этого страшно вскрикнул, рванулся и вырвался-таки из рук дядюшки. На ватных ногах подбежал к татарину, вцепился ему в бедро, стараясь стащить с седла, чтобы потом добраться до горла пальцами, зубами. Всадник даже не стал вытаскивать саблю из ножен. Просто ударил его в грудь ногой в стремени. Олег упал. Попытался вскочить вновь, но на него уже навалился дядя, крича что-то наезжающему на них конём татарину и показывая тому блестящую начищенной медью пластинку. Татарин недовольно скривился, развернул лошадь и поскакал к своим. Олег какое-то время ещё пытался вырваться из медвежьих объятий Глеба Владимировича. Потом голова его закружилась, в глазах потемнело, и он лишился сознания.

## Глава 2

Тучи ворон то поднимались под белесо-серые жидкие облака, то опускались к земле и скрывались за почерневшими стенами Рязани. Их Ратьша со спутниками увидели издалека с одного из редких холмов Заочья. Кажется, именно тогда Ратислав впервые в жизни почувствовал своё сердце, ощутимо ёкнувшее в груди. До мёртвого города от холма они добирались ещё пару часов – наезженных дорог в этих местах никогда не было. Потом пересекли по льду Оку и въехали в Рязань через Южные ворота. Татары так и не сумели их разбить. Уже потом, когда грабили город, они изнутри распахнули створки, чтобы беспрепятственно выносить награбленное. Полусожжённый, покосившийся вражий таран, стоял сбоку от внешней воротной башни, видимо, сдвинутый степняками с дороги, чтобы не мешал.

Проехали внутреннюю воротную башню захаба, въехали в город. Здесь царила жуткая тишина, нарушаемая только вороньим граем. В ноздри ударил кисловатый запах пожарища, смешанный с запахом горелой плоти. Трупы стали попадаться ещё на въезде, полуголые или совсем голые, припорошенные снегом, изрядно сдобренным пеплом и сажей.

Въехав в город, свернули налево, оставляя справа громаду Успенского собора. Тот внешне почти не пострадал, только видно было: створки дверей главного входа сорваны и золочёная медь с них ободрана. Видно, подумали татарове, что настоящим золотом обиты двери.

Улица пошла на подъём. Бревенчатую вымостку пересекали снежные перемёты. Невысокие, не мешающие ходу коней. Проехали не застроенную часть города, пошли дворы. Вернее, их остатки. Видимо, вынеся из города всё ценное, татары подожгли то, что к тому времени ещё не сгорело. Но и в этом всё сжигающем пламени кое-что уцелело – некоторые дворы огонь каким-то чудом обошёл.

Здесь, в застроенной части, трупы стали попадаться ещё чаще. Обожравшиеся мертвечиной вороны при приближении всадников неохотно взлетали, тяжело взмахивая крыльями. Отбегали сытые, с отвисшими животами, собаки, виновато поджимая хвосты. Ратислав, чтобы не видеть всего этого, прикрыл глаза – умный Буян шёл сам, без понуканий. А Ратьша вспоминал события, прошедшие со времени их чудесного спасения из осаждённого города.

После смерти княжича Андрея он беспробудно пил. Пил, как никогда в своей жизни. Стоило ему чуть-чуть начать трезветь, как перед мысленным взором возникали лица Фёдора, Андрея, Великого князя и княгини, Могуты, других мёртвых ныне друзей и знакомцев. Но чаще всего виделось лицо Евпраксии, то весёлое, как в лучшие времена, то строгое, то в слезах… Нездешние глаза её смотрели в самую душу, губы шептали: почему, Ратьша, почему ты не спас меня, моё дитя, моего супруга, всех людей Рязани? И Ратьша опять пил. Пил, чтобы ушли эти лица. Ушли в Вечный Покой, который они заслужили своей страшной смертью. И чтобы дали покой ему – боярину Ратиславу, который делал всё, чтобы спасти их. Но не спас… Не смог… Не сумел…

Из запоя его вывела мамка. Мамка Меланья. Она появилась в стане беженцев в самом конце его недельной пьянки. Оказалось, что мамка вместе с жителями его усадьбы и сельца Крепи хоронилась неподалёку от Спаса Рязанского, так стали называть место, где укрылись рязанские беженцы. Откуда появилось такое название, бог весть. То ли потому что место это спасло столько народу, то ли по главной иконе Спасского собора, которую вынес один из слуг божьих, присоединившийся к ним в памятную ночь их прорыва из Рязани. Икона эта теперь стояла посереди стана, в наскоро срубленной часовенке.

Мамка появилась в землянке, в которой поселился Ратьша, ближе к полудню, как раз в то время, когда начинающий трезветь Ратислав собрался приложиться к корчаге с медовухой, добытой Первушей в расположенной неподалёку мерьской веси. Меланья решительно выхватила из трясущихся рук боярина тяжёлую корчагу, отдала её стоящему в углу землянки, растерянному от неожиданного вторжения Первуше, пристально глянула в мутные глаза Ратьши, спросила укоризненно:

– И не стыдно?

И Ратиславу, глядя в светлые глаза мамки, впрямь стало стыдно: чего это он раскис? Враг топчет родную землю, убивает, насилует, грабит ещё живых её обитателей, а он никак не может расстаться с мёртвыми.

– Заканчивай с этой отравой, – не попросила, приказала Меланья. – С сего дня пьёшь только воду, сбитень и взвары, которыми буду тебя отпаивать.

Мамка окинула его взглядом с ног до головы, процедила:

– А отощал-то… Не ел, поди, ничего целую седмицу. А ты куда смотрел? – это она уже грозно к Первуше.

Парень посмотрел на присмиревшего под взглядом мамки боярина, перевёл взгляд снова на Меланью, понял, кто теперь в доме хозяин, отозвался виновато:

– Так потчевал его всяким. Не ест. Закусит только чутка и опять пить. Пробовал уговаривать – без толку. Только тумаков заработал.

– Плохо потчевал, должно, – проворчала Меланья, уже не так грозно.

В двери землянки вошёл Годеня. Рука у него всё ещё висела на перевязи – не быстро заживала рана от татарской стрелы, полученная им при прорыве из города. Следом зашёл Воеслав. Его Ратьша, перед тем как удариться в пьянство, взял под свою руку меченошей. Оба они тоже заметно сробели при виде разбушевавшейся мамки боярина.

– А ну, тащите дрова, топите очаг! – начала распоряжаться Меланья. – У землянки вьючная лошадь. Снимайте вьюки, тащите сюда, воду кипятите.

Меченоши, не сказав ни слова против, метнулись исполнять распоряжения. Мамка же подсела на лежанку к Ратиславу, ощупала ему голову, безошибочно нашла чуткими пальцами место, куда ударило копыто коня, тогда, в свалке у рязанской стены. Оказывается, там всё ещё болело, если нажать. Руки Меланьи погладили больное место, и боль прошла, словно по волшебству. Ну, так – колдунья же… Потом руки скользнули на шею, грудь, нащупали оберег. Мамка одобрительно кивнула. Какое-то время посидели молча. Потом Меланья ещё раз окинула Ратьшу взглядом, вздохнув, сказала:

– Запустил ты себя, княжич. По ней печалуешься?

– По ком? – разлепив сухие губы, спросил Ратислав.

– Сам знаешь, – взгляд мамки стал жалостливым. – И я знаю. А иным того знать не надо. Живым, по крайности… А мёртвым пусть останутся навьи дела. Печалиться – печалься, никуда от этого не денешься, но убиваться и убивать себя вот этим, – она кивнула на корчагу с медовухой, оставленную Первушей на столе, – не дело. Кто землю родную боронить от ворога будет? Я, что ль, с бабами?

– Да понял я уже это, мамка, понял, – вяло махнул рукой Ратьша. – Делай свои отвары. Выхожусь с похмелья чуток, а уж там будем думать, что сделать можно. И, кстати, откуда ты здесь взялась-то?

– Хоронимся мы тут неподалёку, верстах в двадцати, уж четвёртую седмицу. Сделала, как ты и велел: когда ясно стало, что не удержали вы ворога на засеках, собрали мы всё, что могли, да и двинулись по льду Прони до Оки, а там в Заочье ушли в самую дебрь. Вырыли землянки, обустроились. А на днях узнали, что вы здесь хоронитесь. И про тебя узнали, что живой. Вот я и собралась в гости. А ты тут… – Взгляд Меланьи опять стал укоризненным.

– Ну, полно, – Ратислав потёр гудящую с похмелья голову. – Всё уже – закончил с этим.

Потом два дня мамка отпаивала боярина травяными отварами и откармливала привезённой с собой снедью. Уже в день приезда Меланьи, как только почувствовал себя получше, Ратьша позвал к себе Прозора, который, видя, что боярин выпал из мира, взял на себя начало над вырвавшимися из Рязани людьми. Старый воин, пригнувшись, вошёл в землянку и, кажется, занял собой добрую половину свободного пространства. Поклонился, встал, ожидая, что скажет Ратислав.

– Что татары? – спросил Ратьша. – Посылал лазутчиков, пока я тут… – Он досадливо поморщился. – Сколько воёв у нас? Как люд обустроился?

– Люди устроились, – начал отвечать Прозор на последний вопрос. – Землянок нарыли. Дров хватает. Еда пока есть. Поболе тысячи двухсот человек в Спасе Рязанском собралось. Кроме тех, что с Рязани вырвались, ещё несколько сот прибежало с сёл и весей разорённых. Но эти с запасами явились. Многие со скотиной даже, так что, ежели желаешь, можно молока парного раздобыть.

Ратислав мотнул головой – терпеть парного молока с детства не мог. Поморщился – побаливала всё ещё голова с похмелья, несмотря на выпитый мамкин травяной взвар. Спросил ещё:

– Сколько воев уцелело, напомни.

– Тех, что с Рязани вырвались, осталось две сотни и три с половиной десятка. За седмицу прибилось ещё четыре десятка – кто откуда. Ещё десятка три горожан да селян можно наконь посадить. Так что около трёх сотен конных наберётся. Оружия на них хватит. Ещё сотни три пешцов набрать можно, но этих вооружать уже нечем, разве только косами, вилами, дрекольем.

– Эти пусть здесь сидят – какая-никакая защита, – махнул рукой Ратислав. – Так что татары? – повторил он вопрос.

– Разошлись по всему княжеству, как саранча, – опустив глаза, ответил Прозор. – Жгут города, веси, убивают, насилуют, грабят. Слышно, Пронск, Ижеславец, Белгород, Переяславль, Ужеск, Ольгов, Борисов-Глебов взяты и сожжены. Народ, те, кто успел, в лесах хоронятся. Татары глубоко в дебрь забираться опасаются, так что там выжить можно, коль припасы с собой прихватить успели.

– Откуда про всё это прознал?

– Так, конные разъезды посылаю во все стороны. Они люд спасшийся расспрашивают. Что-то сами видят. Возвращаются, докладывают.

– Татары им в том не мешают?

– Стерегутся, – пожал плечами Прозор. – Идти стараются не на виду, лесами.

– Неуж так ни разу не переведались с ворогами?

– Было пару раз. Раз наши не удержались, вступились за жителей деревеньки, которую татарва зорила. Тех не больно много было, а наши ударили нежданно. Побили иродов. Своих, правда, тоже двоих убитыми потеряли и троих ранеными. Вдругорядь наши не убереглись – приметили их татары, но всё же наши сумели уйти в дебрь. Лучным боем всё обошлось, пока гнались за ними. Двоих воёв сумели-таки достать, но легко. Об одном десятке беспокоюсь – вечор ещё должны были вернуться и нет их до сих пор. Может, конечно, просто припоздали, дай бог. Но могли и нарваться на татар. Коли так, то сил наших меньше на десяток.

– Ладно, – помолчав, сказал Ратислав. – Завтра-послезавтра, как смогу на коня сесть, попробуем всеми силами выйти. Раз татары на отряды разбились, можно будет их частями бить.

Но назавтра выступить не получилось – Ратьшу не пустила мамка. Смешно? Наверное, но Меланья встала на пороге землянки и сказала, что выйдет на улицу боярин, только переступив через её труп. Ратислав и сам чувствовал, что ещё не готов долго держаться в седле, а тем паче, биться в полную силу, потому мамка осталась жива. А на следующее утро к нему ворвался взъерошенный Прозор и крикнул с порога:

– Боярин! Татарове из Рязани ушли! И из окрестностей её то ж! Впусте от татарвы вокруг!

– Ушли? Куда? – Ратьша вскочил с лежанки, сел на её краю.

– Вверх по Оке. К Коломне, должно. Я послал два десятка за ними. Будут гонцов слать, сказывать, куда идут. А доложили об уходе ворогов вои из того десятка, которого я давеча хватился. Проследили они за основным войском татарским, что под Рязанью стояло, потому и задержались. Сказали, в хвосте войска обоз идёт. Не быстро.

– Обоз под охраной? – вскинулся Ратислав.

– Охраняют, – кивнул Прозор. – Тысячи три, а то и все пять. Добрые вои. Все конные. С нашими силами не возьмём. Пощиплем если только.

Ратьша ненадолго задумался. Решил.

– Выступаем прямо сейчас. Едем в стольный град. Посмотрим, что там сталось. А уж потом подумаем, что дальше делать.


И вот Ратислав в Рязани. Стольном граде. Вернее, в руинах города, ставших кладбищем для его обитателей и жителей окрестных селений, искавших спасения за его стенами. Ратьша приоткрыл сомкнутые веки. Они продолжали подниматься по Борисо-Глебской улице и как раз поравнялись с собором, по имени которого улица была названа. Напротив собора, через небольшую площадь, когда-то стоял епископский двор. Теперь от него осталась только часть забора, за которым была видна груда обгорелых брёвен. Самого Евфросия убили вместе с жёнами вятьших людей Рязани тогда в Спасском соборе, где они молились во спасение стольного града.

А Борисо-Глебскому храму досталось. Видно, защитники города попытались закрепиться в нём и дать отпор прорвавшемуся за стены врагу. Перед главным входом густо, в несколько слоёв навалены ободранные догола тела. Вроде по большей части мужские. Собор выгорел изнутри. Плитка розового мрамора, облицовывавшая его стены, частью обвалилась от жара, раскалённых изнутри стен, частью закоптилась от пылавших со всех сторон пожаров. Золотые купола прогорели и провалились внутрь. Как смогли татары поджечь изнутри храм? Греческий огонь?

Ратислав направил коня к главному входу. Сорванные створки дверей, тоже освобождённые от золочёной медной обивки, валялись справа и слева. Огонь их не тронул. Боярин остановил Буяна перед валом тел, спрыгнул с седла, кинул поводья остановившемуся рядом Первуше, перекрестившись, ступил на обледеневшие тела, миновал их, вошёл под своды собора. В нос ударил запах гари. Нет. Татары не использовали здесь дорогую горючую смесь. Оттеснив защитников на хоры и полати, они навалили в притвор и середину храма брёвен и досок и подожгли, желая, видно, выкурить упрямых русских. Но от огня занялись деревянные части храма, огонь поднялся к куполам, испепеляя всё и вся…

Невидящими глазами Ратьша смотрел на закопчённые дочерна стены, на которых когда-то красовались радующие душу, золотисто-голубые фрески. Потом пошёл в середину главного зала, глянул вверх в круглый барабан, лишённый купола, на виднеющееся там серое зимнее небо. Под ногами хрустнуло. Глянул на пол. Не прогоревшие головни? Нет. Оказывается, не прогоревшие чёрные кости. Ратьша вздрогнул. Сделал шаг назад. Опять хруст. Опять кости. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, что чёрными костями, смешанными с головнями, усеян весь пол. Стараясь унять колотящееся где-то в горле сердце, Ратислав аккуратно, стараясь не наступать на останки, двинулся к выходу. Вот и дверь. Он вышел на улицу. Перебрался через вал голых тел. Встал рядом с раздувающим ноздри, дико косящимся на мертвецов Буяном. Насыщенный гарью и запахом мертвечины воздух, после страшного смрада внутри храма показался чистым, как в осеннем бору поздней осенью. Он вдохнул его полной грудью, обернулся, снял шлем с подшлемником, перекрестился на обезглавленный собор. Его люди спрыгнули с коней, обнажили головы, закрестились.

Ратьша забрался в седло и, продолжая держать шлем в левой руке, погнал Буяна дальше по Борисо-Глебской улице. Его догнал Прозор, тоже ехавший с обнажённой головой. Поравнялся. Ратислав глянул на воина-монаха, спросил, с трудом разжав стиснутые зубы:

– Своих татары, смотрю, убрали. Хоронили где?

– Лазутчики доносили: жгли они своих в поле противу Исадских ворот. Громадный костёр сложили. Слой поленьев – слой упокойников, слой поленьев – слой упокойников. И так с десяток слоёв. После по тому месту несколько раз конями проехали, чтобы, значит, пепел растащить по всему полю. Видно, боятся, что глумиться будем над могилами ихними. По себе судят, ироды…

Ратислав промолчал. Копыта Буяна стучали по уцелевшей вымостке улицы. С неба спускались лёгкие снежинки, садились на обнажённую голову, бороду, усы, таяли, превращаясь в маленькие прозрачные капельки. Добрались до торговой площади. Здесь тоже изрядно навалено трупов – видно схватка была жаркой. Оковская башня и ворота, обращённые на Окский откос, совсем целые. Татары даже створки не отпирали, не занадобились они им. Да и то – лестницы, ведущие от ворот вниз по откосу к берегу, обледенели от налитой ещё месяц назад защитниками воды. Проще было тащить добычу через другие ворота.

Спасский собор показался непривычно рано. Теперь его не загораживали крыши домов, сожранные пламенем. Золотые купола уцелели и тускло поблёскивали в пасмурном свете зимнего дня. Вот и Спасская площадь. Груды трупов, сваленные пообочь проезжей части, чтобы не мешали заниматься грабежом, дубеют на морозе в кровавой наледи. Белые когда-то стены собора изрядно закопчены, но внутри пожара, похоже, не было. Створки главного входа распахнуты настежь, обивка содрана.

Справа, через площадь, великокняжеский двор. Его остатки. Дубовый тын по большей части сгорел. Сгорела и воротная башня. От княжеских хором, так долго служивших Ратьше домом, осталась громадная груда обгоревших брёвен.

В Спасский собор он заходить не стал – ему хватило Борисо-Глебского. На пожарище княжеского терема тоже не пошёл. Двинулся к воротам Среднего города. Стена его оказалась проломлена в нескольких местах. Ворота не ломаные – створки распахнуты настежь. Видимо татары вошли в город через проломы в стенах, а потом уже открыли ворота изнутри.

Проехали проём. Вот и Средний город. Дворы тут стояли плотно, потому возникший пожар спалил внутренность города напрочь. Кругом чёрные головни с остовами очагов. И трупы, трупы… Близ стены голые мужские – защитников. Дальше обугленные. Чьи – не понять.

– Распорядись поискать тело Великого князя, – приказал Ратислав Прозору. – Других вятших людей то ж. Кого найдут, пусть к стене положат и от ворон прикроют. Их хоронить будем вперворядь.

Инок кивнул, развернул коня. А Ратьша поехал по Богородицкой улице в центр Среднего города, туда, где стояла когда-то Богородицкая церковь. Где он оставил самую дорогую для него покойницу. Выехал на небольшую центральную площадь. Вот она – церковь. То, что от неё осталось. А осталось мало, как и от всех строений Среднего города – пепел, смешанный со снегом, с редкими, чернеющими в нём, головнями. Ратислав остановил Буяна рядом с пепелищем, спешился, встал на колени, опустил голову.

Успели ли схоронить тела дочерей и жён вятших людей рязанских до взятия Среднего града? Вроде бы должны – целая ночь и почти полный день для того у защитников имелись. Если успели, то в одной могиле. Где же могила? Коль и был крест, так сгорел. Не найти могилы. А может, и не до того было. Тогда лежат сгоревшие, превратившиеся в светлый пепел, косточки Евпраксии вот здесь прямо перед ним. Ратьша сморгнул набежавшие на глаза слёзы. Две прозрачные капли упали с ресниц. Он разгрёб снег, добравшись до серого пепла, набрал в горсть, приложил к щеке, замер.

Позади послышался скрип снега под чьими-то сапогами. Ратьша крепко зажмурился, выдавливая остатки слёз. Поднялся на ноги, обернулся. Прозор. Смотрит сочувствующе. Подошёл, встал рядом, молча перекрестился. Постояли, помолчали ещё немного. Сзади в затылок Ратиславу ткнулся мордой Буян, фыркнул негромко. Чует, что плохо хозяину. Ратьша обернулся, прижался лицом к шее коня, потом одним прыжком взлетел в седло.

– Едем в Кром, – хриплым от слёз голосом, сказал иноку.

Не оглядываясь, поехал к дальнему концу Среднего города. Пепел, трупы, головни, трупы, трупы, трупы!!! Вот проездная башня, ведущая из Среднего града в Межградие, за которым высится Кром. Башня почти цела, только шатровая кровля второго яруса сгорела. Ворота открыты.

Перед воротным ходом высокий снежный перемёт, доходящий Буяну почти до груди. Жеребец разметал его, словно не заметив. Ратьша проехал башню, выехал на Межградие, откуда тогда ночью он со своими воинами и горожанами вырвался из гибнущей Рязани. Выехал и остановил Буяна, дёрнув повод так, что жеребец протестующе заржал.

Он остановил жеребца, ещё не поняв, что увидел. В Межградье намело снега. Не сильно много, может, по колено. Этот снег частью прикрыл обнажённые замёрзшие тела, выстлавшие всё пространство сплошь. Местами даже в два и три слоя.

Ратислав спешился и пошёл под уклон лощины, осторожно ступая, ведя Буяна в поводу.

Судя по всему, татары устроили здесь развлечение со сдавшимися в Кроме последними обитателями Рязани.

Он остановился от того, что повод в руке натянулся. Буян не желал ступать на мёртвые тела, а чистого места, куда можно поставить копыто, уже не находил. Ратислав бросил повод и, полуприкрыв глаза, сжав зубы пошёл дальше, оскальзываясь на замороженных трупах и кровавой наледи, скрытой под снегом.

Так он добрался до воротной башни Крома. Совершенно целой. Створки ворот башни распахнуты. Он вошёл внутрь, прошёл башенный ход и оказался внутри Крома. Небольшое свободное пространство здесь оказалось совершенно пустым. Ни одного мертвеца. Видимо, татары велели выйти спасавшимся здесь людям наружу в Межградие.

Он прошёл по хранилищам и амбарам, занимавшим основную часть Крома. Татары вынесли отсюда всё до зёрнышка. Сорванные с петель двери валялись у тёмных проёмов входов.

Почему-то пожара враги не устроили. Да почти ничего и не порушили. Закрывай ворота и садись в осаду. Только припасами запасись. У пронского князя они были, но тот сдал укрепление. Хотя, судя по всему, оборонять его оказалось уже просто некому – мужчины, способные держать оружие, полегли в Столичном и Среднем городе.

Ратьша вышел из ворот Крома. Остановился на краю страшной лощины Межградия. На противоположной её стороне толпилось человек тридцать его сопровождающих.

Никто кроме него не решился пройти по мёртвым телам. Ему же нужно было проделать обратный путь. Он собрался с духом и двинулся к своим людям, стараясь не смотреть под ноги. Дважды споткнулся, чуть не упал, но пересёк лощину. Остановился возле Прозора, оперся рукой о его плечо, переводя дух. Тот сочувствующе похлопал Ратьшу по спине, произнёс что-то ободряющее. А Ратиславу внезапно стало холодно до озноба. Он нахлобучил на голову подшлемник. Шлем отдал Первуше.

– Обогреться тебе надо, боярин, – сказал Прозор. – Слабоват ты ещё после многодневных возлияний. Поедем, поищем жильё поцелее. Там согреешься.

Уцелевший двор с подворьем нашли невдалеке от Исадских ворот. Трупов хозяев ни в жилье, ни на дворе не было. Или ушли они из города ещё до осады, или выбежали на улицу, когда татары прорвались за стены, ища спасения в бегстве. Так или иначе, мертвецов не нашли к немалому облегчению Ратислава. Жильё оказалось основательным, с клетями и подклетью, просторной горницей. Первуша растопил очаг. Ратьша присел напротив на корточки, протянул к огню руки. Живительное тепло начало разливаться по телу. Меченоша подал согретого в горшке, найденном в кухонном закуте, сбитня, взятого с собой – ничего съестного ни в доме, ни в клетях, ни на дворных постройках не нашли – хорошо всё почистили татары.

От горячего сбитня стало совсем тепло. Ушли стоящие перед глазами, замороженные мертвецы. Но грудь продолжало давить. Давить не выплеснувшейся яростью. Ратьша сделал несколько глубоких вдохов. Стало чуть легче.

– Поешь, господине? – спросил Первуша. – Я могу согреть по-быстрому. С утра ведь не евши.

– Согрей на всех наших, – подумав, ответил Ратислав. Есть не хотелось, но, чтобы быстрее восстановить силы, надо было поесть – полдень уже миновал.

Первуша, с Годеней и Воеславом, позванными им с улицы, захлопотали у очага, а Ратьша присел в горнице на лавке возле стола. Немного погодя к нему присоединился Гунчак. Хан был неприятно оживлён – потирал замёрзшие руки и щёки, заглянул в кухонный закут – поинтересоваться, что готовят на обед меченоши, посетовал Ратиславу на изрядный мороз. Тот не ответил. Откинулся спиной на брёвна стены, прикрыл глаза. Кажется, Гунчак понял настроение боярина и примолк. Ратьша испытал к нему за это даже что-то вроде благодарности. Но обеда они не дождались. В горницу, грохоча сапогами, влетел Прозор, крикнул:

– Всадники едут по Исадской дороге! Много!

– Чьи? – уже на ходу, застёгивая подбородочный ремень шлема, спросил Ратислав.

– Не татары точно, – отозвался Прозор. – Дозорные сказали, стяг вроде черниговский. Может, Коловрат с помощью пришёл.

– Может, – согласился Ратьша. – Вот только опоздал воевода.

– Что – да, то – да… – согласился инок.

Прыгнули в сёдла. Двинулись крупной рысью к Исадским воротам. Опять сгоревшие дома, неубранные тела. Ратислав мотнул головой и стал смотреть вперёд на приближающуюся воротную башню, полуразрушенную и обгоревшую, но всё равно хорошо видимую из-за отсутствия выгоревших городских построек.

Башенный ход с подступами к нему оказались расчищены от брёвен и крупного мусора, как внутри городских стен, так и снаружи. Понятно: чтобы ничего не мешало выносить из города награбленное. Не уменьшая хода скакунов, проскочили ворота, вынеслись на Исадскую дорогу, не чищенную, с острыми гребнями снежных перемётов. Только следы лошадей дозора, обнаружившего неизвестных всадников, пятнали белую с полосами сажи поверхность. Левее были видны остатки татарского стана – тёмные пятна от костров, мусор, что-то ещё, не различимое на расстоянии.

С дальнего конца дороги, уходящей в лес, мчался один из дозорных. Ратислав приказал остановиться – ни к чему переть на рожон, кто знает, друзья или враги приближаются к городу? Ждать пришлось недолго – дозорный гнал коня во весь опор. Он резко осадил скакуна перед самой мордой Буяна, так, что он присел на задние ноги, крикнул:

– Воевода Коловрат идёт с черниговцами!

Раз так, можно ехать навстречу. Хоть и не обрадуется Евпатий такой встрече, а особо вестям, которые Ратислав ему сообщит. О многом, конечно, уже и так знает от встреченных на пути уцелевших беженцев. А вот о гибели жены и дочерей вряд ли. Двинулись к лесной опушке, но конный отряд показался раньше, чем они добрались до неё. Впереди ехал Коловрат в сопровождении троих Ратьшиных дозорных. Воевода был мрачен. Похоже, парни уже кое-что ему порассказали. Ну да тем легче Ратиславу – тяжко самому сообщать побратиму о страшном. Съехались стремя в стремя, коротко обнялись.

– Покажешь место, где мои… – голос Евпатия пресёкся.

Ратислав молча кивнул, развернул коня, возглавляя отряд, вытягивающийся длинной змеёй из леса. Доехали до Исадских ворот. Здесь Коловрат, пришпорив коня, поравнялся с Ратьшей, спросил:

– Моим людям въезжать, или пусть разобьют стан за стенами?

– Пусть заедут, посмотрят, – подумав, ответил тот. – Злее будут. А шатры ставить здесь, снаружи. В городе невместно – кладбище. Да и страшно там.

Коловрат сдвинул брови, отвернулся. Въехали в город. Отряд втянулся следом. Говор воинов, до того раздававшийся позади, сразу стих. Опять тишина, нарушаемая только вороньим карканьем и испуганным ржанием лошадей. Въехали в Средний город. К этому времени с Коловратом и Ратиславом осталось только с полсотни воинов. Все они были рязанцами, сопровождавшими набольшего воеводу в его поездке в Чернигов и имевшими родичей в погибшем городе. Остальные разошлись по Столичному городу, в немом ужасе глядя на то, что сотворили татары со столицей Рязанского княжества.

Ратислав и Евпатий подъехали к месту, где стояла Богородицкая церковь. Пока ехали, Ратьша рассказал, как погибли жёны и дочери вятьших людей Рязани. Коловрат слушал молча, только желваки играли на скулах. Спешились. Ратьша близко к пожарищу подходить не стал, взял под уздцы коней, своего и Евпатия, чтобы дать проститься побратиму с прахом дорогих ему женщин. Тот, как и Ратислав недавно, опустился на колени, склонил голову. Губы его шевелились в молитве. Кому? Христу? Перуну? Яриле? Какая разница… Молился Коловрат долго. Потом встал с колен, повернулся к Ратьше. Тот поразился: лицо Евпатия почернело, черты его обострились, глаза горели жутковатым огнём, а волосы на голове побелели. Воевода поседел в одночасье. Ратьше стало жутко. Он отвёл глаза. Коловрат подошёл, забрал из рук побратима узду своего коня, сказал, как каркнул:

– Едем.

Набольший воевода гнал коня вскачь, видимо для того, чтобы быстрее вырваться из страшного города, ставшего кладбищем. Ратислав скакал следом. Они вылетели из Исадских ворот и направили коней к шатрам, которые уже начали устанавливать черниговцы. Те из них, кто раньше других выбрался из Рязани. Шатёр Коловрата, знакомый Ратьше – тёмно-синего цвета с изображением львов по нижнему краю, уже поставили, но зайти под его сень и отдохнуть обоим воеводам пока было не суждено. Не испили они ещё до конца горькую чашу сегодняшнего дня. От брошенного татарского стана примчались трое всадников.

– Воевода! – крикнул один из них, обращаясь к Евпатию. – Едем с нами! Ты должен это видеть!

Поехали. Въехали на место бывшего татарского стана. Полузасыпанные снегом кострища, брошенные жерди от шатров, обрывки одежды, кости, объедки. И снова трупы. Не так много, как в городе, но и не мало.

– Дальше, дальше, – махал куда-то вперёд рукой один из сопровождающих воинов.

Проехали стан, подъехали к самой опушке. Здесь местность понижалась, образуя не глубокую, но широкую лощину. По взлетевшей из неё в небо стае ворон Ратислав уже догадался, что они увидят. Так и вышло. Оставшийся хашар татары не повели с собой. Зачем? У других русских городов можно набрать новых пленников, свежих, не ставших наполовину мертвецами, вряд ли способными работать. Просто отпустить? У татар такое, как сказал Гунчак, было не в обычае.

Трупы в лощине лежали большими кучами. Волосы на головах смёрзлись красными ледяными сосульками. Похоже, никто не сопротивлялся и не пытался бежать – настолько пленники обессилели от голода и холода.

Ратьша, прислушался к себе. Ни жалости, ни ужаса, ни слёз… В душе осталась только ярость. Холодная, не проходящая, замораживающая все остальные чувства.

Повернули коней к стану черниговцев. Там уже стояло несколько десятков шатров. Поднимались дымы костров. Подъехали к шатру Коловрата, спешились, вошли внутрь.

Внутри шатра была постелена зимняя войлочная подстилка, на неё брошены сёдла, покрытые потниками. Сели на сёдла возле коврика в центре шатра, который служил столом.

Евпатиев меченоша занёс два парящих кубка. Ратислав понюхал – сбитень. Быстро подсуетились побратимовы слуги. Коловрат тоже нюхнул кубок. Щека его дёрнулась. Он с видимым трудом разлепил губы, проронил хрипло:

– Может, чего покрепче? Ты как, Ратьша?

– Не поможет, – покачал головой Ратислав. – Я пробовал. – Горько усмехнулся. – До сих пор толком не очухался.

Евпатий пристально посмотрел на него. Глубоко со всхлипом вздохнул, зажмурился. Из уголков его глаз выступили две слезинки.

– И то… Головы нам теперь надо иметь ясные. А раз так, будем пить сбитень, – и он отхлебнул из кубка.

Выпили горячее питье. Ледяной комок, застывший в груди Ратьши, вроде немного подтаял. Во всяком случае, больше не мешал дышать. Прокашлявшись, он спросил:

– Что делать будем, брат?

– Бить их. Бить смертным боем! – глаза Коловрата сверкнули яростным безумием.

– Бить это понятно, – кивнул Ратислав. – Как бить?

Безумие в глазах наибольшего воеводы угасло. Взгляд стал осмысленным.

– Поперву отправить разведку вслед татарам, – помолчав, начал он. – Чаю, идут они не слишком быстро. Куда они двинулись, знаешь?

– Вверх по Оке. Должно, к Коломне. Разведка из моих людей уже идёт по их следу.

– Это хорошо, – покивал Евпатий. – По льду, стало быть, идут.

– По льду и руслу. Обоз по льду. Охрана и позади, и по бокам, если местность дозволяет. И спереди, наверное. Разведка до головы обоза не доходила.

– Как далеко они сейчас?

– Хвост обоза верстах в двадцати-тридцати, должно.

– За день нагоним, ежели выступить прямо сейчас и налегке, – сжав бороду в кулак, прикинул Коловрат. – Но прямо сейчас нельзя – лошади устали, да и людям моим отдых нужен.

– Мои тоже за сегодня больше десяти вёрст отмахали. По бездорожью.

Евпатий встал, откинул полог, выглянул на улицу.

– Смеркается, – сказал он, возвращаясь и садясь на место. – Решим так: ночь отдыхаем, а завтра со светом двигаемся вдогон татарам. Ты под мою руку идти согласен?

– Согласен, брат, – кивнул Ратислав.

Потом он вышел из шатра, чтобы проследить, как обустраиваются его люди. Прозор сделал всё, как надо – шатры уже разбили, на кострах готовили ужин. Во все стороны были разосланы дозоры. Успокоившись, Ратьша вернулся в шатёр Коловрата. Туда меченоши уже принесли еду. Есть после всего увиденного совсем не хотелось, но Ратислав знал – надо. Черпнул ложкой кашу с мелкими волокнами тушёного мяса, сунул в рот, проглотил. Евпатий не взял даже ложку.

– Ешь, – сказал ему Ратьша. – Ешь через не могу, нам нужны силы.

– Не могу, – Коловрат сжал ладонями виски. – Даже смотреть на еду тошно. Девочки мои перед глазами стоят.

– Знаю. Сам через то прошёл. Думай про татар. Про то, что мстить им не сможешь, коль сил лишишься.

– Прав ты, брат, – помолчав, вздохнул Евпатий.

Он взял ложку, черпнул каши, вяло прожевал, черпнул ещё. После третьей ложки попросил:

– Расскажи, как тут всё было.

Рассказ Ратьши занял не меньше часа. За это время они одолели по миске каши. Меченоша Коловрата налил горячего сбитня. Прихлёбывая горячий напиток, Ратислав завершил рассказ и спросил уже у побратима:

– А как ты съездил в Чернигов? И где Ингварь Ингваревич? Почему не с тобой?

Евпатий, поев, вроде бы, немного ожил. Услышав вопрос, невесело усмехнулся, ответил:

– Ингварь? Ингварь остался в Чернигове, упрашивает князя Михаила дать ещё подмоги. Вот только вряд ли чего выпросит.

– Что так? Почему Михаил такую малую помощь дал? Сколько, кстати, у тебя под рукой?

– Полсотни своих рязанцев, с которыми в Чернигов поехали. Их всех с собой обратно забрал. С Ингварем только его ближники остались. Почти пять сотен рязанцев к нам прибилось, пока шли сюда землями нашего княжества. Говорят, спаслись из битвы, что Юрий Ингоревич татарам в степи дал, про которую ты мне только что рассказывал. И ещё семьсот черниговцев со мной. Но то всё охотники. Михаил из дружины никого не дал.

– Аль сестра не дорога ему стала? Единственная ведь сестра была у него – Анна Всеволодовна, тётка твоя.

– Сказал, татары на южной границе княжества колобродят. – Коловрат потёр основанием ладони лоб. – Мол, ждёт он оттуда удара. А на Рязань, мол, может, и совсем малое войско татарское идёт, отвлекает просто. Говорил я с воеводой черниговской стражи пограничной. И впрямь пробуют силу черниговцев татары на засечных чертах. Можно понять князя Михаила.

Евпатий сделал знак меченоше, прислуживающему воеводам, чтобы подлил сбитня. Отхлебнул, продолжил.

– Но набрать воинов из охотников позволил. Даже глашатаев по городам разослал. Собралось народу не так и мало – больше трёх тысяч. Но все в основном на худых конях, с плохим оружием, с доспехом совсем жалким. Семь сотен только и смог отобрать. Но эти – орлы. И оружны неплохо. Тут, правда, Михаил Всеволодович помог – из своих запасов кое-что выдал.

– А Ингварь Ингваревич, значит, не потерял надежду помощь получить?

Коловрат опять усмехнулся, сказал:

– Сам знаешь: не слишком любит Ингварь ратные утехи. Всё больше с монахами книжную мудрость постигает…

– Да тут же в родном городе родичи его! – возвысил голос Ратьша. И закончил уже тихо. – Были…

– Бог ему судья, – помолчав, отозвался Коловрат. – Ладно. Давай спать, брат.

Ратислав кивнул, пожелал побратиму доброй ночи и вышел из шатра.

Встали ещё до света. Позавтракали, свернули шатры. Потом Коловрат выстроил своё воинство, выехал перед строем, помолчал, ожидая, когда смолкнет говорок в рядах. Потом окинул всех взглядом, сказал не слишком громко, но так, что все его услышали…

– Вы всё видели, братья. Видели, что сделали поганые с Рязанью, городами и сёлами княжества, с людьми… Думаю, рязанцев излишне спрашивать, готовы ли они мстить ворогам за смерть близких. Так ведь?

Рязанцы согласно зашумели.

– Сейчас я обращаюсь к черниговцам. Согласны ли вы сражаться и умереть рядом с нами? Вы же понимаете, что если не остановить врага сейчас, то рано или поздно он доберётся и до вашей земли, сожжёт города, подвергнет поруганию ваших жён и детей, погубит вас и ваших близких. Так согласны?

Черниговцы согласно взревели.

– Тогда, бог нам в помощь, – кивнул Евпатий.

Двинулись по льду Оки, выслав далеко вперёд дозоры. Поверхность льда реки выше по течению от Рязани оказалась разбитой копытами коней и колёсами татарских телег, жёлтой от растащенного, растоптанного навоза. Истоптан был и низкий левый берег Оки – татары шли и там по чистым от леса и зарослей кустарника местам.

Ратьша с Евпатием ехали в голове отряда. Когда русло реки повернуло влево и стольный град должен был скрыться за высоким правым берегом, Коловрат остановился, развернул коня, снял шлем и перекрестился на поблёскивающие в тусклом свете пасмурного зимнего утра уцелевшие купола Спасского собора. Ратислав удивился – никогда побратим не был слишком набожным, да и христовой вере не сильно привержен, но тоже последовал его примеру. Евпатий повернул коня и погнал его прочь от города. Ратьша дал шпоры Буяну, догнал его, поехал стремя в стремя.

– Умирать едем, брат, – словно оправдываясь, сказал Коловрат. – Вряд ли увидим ещё родной город. Да и обещают попы, что чистые души попадают в Царствие Небесное. Уж мои-то всяко должны были туда попасть. А нам полуязычникам дотуда добраться можно только, коль в битве с иноверцами падём. Тогда, глядишь, и встретимся там, – он показал на небо, – с близкими своими.

## Глава 3

Целую седмицу провалялся Олег в жёстокой лихорадке. От всего пережитого ещё и рана в плече открылась. Когда лихорадка отступила и князь Переяславский пришёл в себя, он оказался слаб, как ребёнок и не мог даже подняться с ложа. Только через пять дней начал присаживаться и смог самостоятельно подносить ложку ко рту. Всё это время от него не отходила половчанка. Абика – так её звали. Часто появлялась Джи. Осматривала раненого, меняла повязки, иногда сама кормила с ложечки. Её карие глаза непривычного разреза смотрели на Олега с теплотой и лёгкой печалью. Переяславскому князю казалось, что уже только от появления богдийской ведуньи ему становилось легче. Часто появлялся и дядюшка. Глеб Владимирович, похоже, искренне беспокоился о троюродном племяннике. Да и когда на них наезжал татарский всадник, он, помнится, буквально прикрыл его собой. С чего бы такая забота?

В утро, когда Джи разрешила ему вставать с ложа и делать несколько шагов внутри юрты, в татарском стане возникло оживление. Олег собирался вопреки запрету выбраться на улицу, пока Абика вышла по каким-то делам. С некоторым трудом надев верхнюю одежду, на дрожащих от слабости ногах, он направился к выходу и здесь столкнулся нос к носу с богдийкой. Та как раз поднималась по лесенке в юрту.

– Далеко ли собрался? – строго спросила она. Но в глазах Джи Олег прочёл нескрываемую радость от того, что он идёт на поправку.

– Воздуху глотнуть, – виновато улыбнулся ей Олег.

– Только недолго, – смилостивилась девушка. – Монголы снимают лагерь. Хотят двигаться дальше. Обопрись на меня, помогу.

Олег попытался спуститься по лесенке сам, без помощи, но где-то на середине спуска правая нога начала подгибаться, и он был вынужден ухватиться за плечо Джи. Плечо оказалось неожиданно крепким. Уф! Спуск на землю закончился благополучно. Теперь можно и осмотреться. Денёк выдался солнечным, безветренным и морозным. Дымы костров поднимались прямо в небо и только там, в вышине, подхваченные верховым ветром, растаскивались им в бледную прозрачную кисею.

А татарский стан и впрямь снимался с места. Сворачивали юрты и шатры, вьючили и седлали лошадейи. Люди с поклажей сновали между станом и обозом, поставившим свои телеги огромным тройным кругом неподалёку. Олег обернулся и посмотрел на Рязань. Над погибшим городом кружили траурным облаком стаи ворон. Ещё одна стая поменьше каркала у опушки леса над широкой лощиной, там, где монголы рубили тогда полон. От увиденного опять закружилась голова, потемнело в глазах. Олег покачнулся.

– Плохо? – встревоженно спросила Джи и подхватила его под локоть.

Олег прикрыл глаза, сглотнул ставшую вдруг тягучей слюну, мотнул головой. Прихлынувшая боль в затылке, как ни странно, принесла облегчение – головокружение отступило, в глазах прояснилось.

– Ничего, всё хорошо, – погладил он девушку по руке и стал смотреть на сборы в татарском стане, вдыхая всей грудью морозный воздух, сдобренный горьковатым запахом дыма костров.

Богдийка уже потянула его обратно в кибитку, говоря, что для первого раза он погулял достаточно, когда сзади справа послышался топот копыт нескольких коней. Олег повернулся в ту сторону и увидел приближающихся к ним всадников. Примерно с десяток. Впереди ехал воин на вороном коне хороших кровей. Сам он был одет в масть коню – во всё чёрное: соболья шапка, закрывающая затылок и уши, на воронёный пластинчатый доспех надета тёплая накидка, тоже подбитая соболем, распахнутая на груди, чёрной ткани штаны свободного кроя, полусапожки с широким голенищем, шитые затейливым серебряным узором. Когда всадники подъехали ближе, Олег рассмотрел лицо. Монгол! Кажется, он уже научился их отличать от других степняков. Широкие тяжёлые скулы, узкий разрез глаз, бороды и усов нет. То ли сбриты, то ли не растут. У степняков такое бывает. Не простой человек. Даже если бы его не сопровождала свита, это можно было понять – от всадника веяло силой и властью. Олег оглянулся на Джи – спросить, кто это такой к ним едет? И поразился, как вдруг изменилось лицо богдийки. Оно стало каким-то чужим, строгим и почтительным одновременно.

– Перед тобой джихангир Великого Западного похода Бату-хан, – произнесла она громко, так, чтобы всадники, к ним приближающиеся, услышали её слова.

Передний всадник осадил коня в паре саженей от Олега и Джи. Девушка, сложив руки на груди, склонилась в поясном поклоне. Бату бросил ей пару слов на незнакомом Олегу языке. Джи выпрямилась, глянула на русского князя, шепнула:

– Поклонись.

Олег поднял голову и встретился взглядом с чёрным всадником. Взгляд монгола вынести оказалось тяжело, он ощутимо давил и пригибал. Сильный человек! Джи дёрнула Олега за рукав.

– Поклонись! – сказала она уже громко.

И Олег поклонился. Не низко, как богдийка. Скорее даже не поклонился, а кивнул. Но хватило и этого. Взгляд Бату смягчился, губы раздвинулись в лёгкой улыбке. Он сказал ещё что-то Джи. Вроде спросил о чём-то. Та ответила. Монгол кивнул, добавил ещё несколько слов, легонько ударил плетью коня и лёгкой рысью поехал дальше. Свита последовала за ним. Джи вздохнула с видимым облегчением. Сказала Олегу:

– Слава богам, джихангир выразил своё благоволение. Поинтересовался твоим здоровьем и приказал мне позаботиться о тебе.

Олег хмыкнул, не зная, что сказать на это.

– А теперь в кибитку, – приказала богдийка. – Хватит свежего воздуха на первый раз.

Уходить с улицы не хотелось, но Олег рассудил, что лекарке виднее, и подчинился. Они уже подошли к лесенке, ведущей в кибитку, когда подскакал Глеб Владимирович. Дядюшка спрыгнул с седла, почти подбежал к остановившимся Олегу и Джи, спросил, переводя дыхание:

– Бату-хан, вижу, подъезжал. Что сказал?

– Всё хорошо, – ответила Джи. – Даже очень. Бату благоволит твоему племяннику.

– Уф! Слава богу, – Глеб Владимирович снял шапку и перекрестился.

Олег усмехнулся – не забыл, оказывается, дядюшка, как свершается крестное знамение в своих скитаниях среди язычников. И не спешил подъехать, пока шёл разговор с монгольским ханом, чтобы в случае чего вступиться за племянника. Видимо стоял где-то в стороне в отдалении, выжидал, чем кончится разговор. Осторожный. С другой стороны, не побоялся прикрыть его собой, когда на Олега пёр тот монгол, который расправлялся с пленными. Заботится о нём, опять же. Кибитку свою, вон, отдал. А иметь такую передвижную кибитку могут далеко не все начальные люди в монгольском войске, как сказала ему недавно Джи. Дядя выслужил такое право и отдал юрту раненому племяннику. Сам, как сказала всё та же богдийка, ночует в шатре. И как к нему теперь относиться? Этого Олег пока не решил.

– Ещё джихангир сказал, что с завтрашнего дня он выделит десяток нукеров для охраны русского князя, – продолжила тем временем Джи.

– Вон оно как, – нахмурился Глеб Владимирович. Но потом лоб его разгладился. – Да и пускай, – махнул он рукой. – Получается, уважение тебе оказал. Да и дурные мысли о побеге тебя посещать, глядишь, не будут с такой-то охраной. А? Как племянничек? Небось, уже намылился к своим податься, как только совсем полегчает. Ан, нет – Бату о сём позаботился.

Глеб Владимирович довольно хохотнул. А Олег закусил губу. Прав дядя – тяжело будет сбежать с такой охраной. Потом утешил себя: надо поправиться вначале, а там видно будет. Глядишь, с божьей помощью и удастся сбежать из вражьего плена. Ничего не ответив, он сам, хоть и с трудом, поднялся по ступенькам в кибитку и прилёг на ложе, усталый, но довольный тем, что здоровье начинает к нему возвращаться.

Заснул быстро, словно в яму провалился. Когда проснулся, кибитка уже двигалась. Так же, как и раньше – не быстро, но и не слишком медленно. И её почти не трясло. По гладкой дороге едет. По льду? Ну, а по чему ещё! По Оке едет. Вот только куда? Цель татар – Владимир. К нему от Рязани можно добраться по Москве-реке через Коломну и Москву, а там сухим путём до Клязьмы и уже по ней до стольного Владимира. Можно, конечно, пойти вниз по Оке, добраться до устья рек Пра или Гусь. По ним тоже можно, поднявшись по течению, добраться почти до цели. Но реки эти не широкие, большое войско растянется на несколько дней пути. И места там безлюдные, селений и мелких-то почти нет, не говоря уж о городах. Грабить некого, значит, воины и лошади обречены на голод. Если пройти ещё ниже по течению, можно, миновав Муром, дойти до устья Клязьмы, и пройти к Владимиру оттуда. Но тут путь получится длиннее, чем через Москву и Коломну. И места там, опять-таки, малонаселённые. А ещё нужно будет брать Муром – город не слишком большой, но хорошо укреплённый. Провозиться с ним татары могут не меньше, чем с Рязанью, а еды и фуража возьмут совсем чуть. И опять – голод неизбежен. Всё это они прекрасно знают. От того же Глеба Владимировича, к примеру. Да и купчишки, которых татары наверняка взяли с собой проводниками, об этом им расскажут. Так что двинулись враги точно вверх по Оке – к Коломне, а потом к Москве. В тех местах много селений и городов по берегам рек. А от Москвы к Владимиру, кроме того, что можно пройти руслом Клязьмы, ведут ещё два широких зимника. Найдётся, где двигаться войску.