# Но ты

Дарья Дорошенко

Говорят, противоположности притягиваются. Но что делать, если это притяжение больше похоже на автокатастрофу на полной скорости?

У Амалии Беркут не осталось ничего, кроме гордости и хрупкой мечты выбиться из нищеты в элитном университете Брайт-Мур. Она привыкла быть невидимкой, но один дождливый вечер меняет всё. Сбивший её на парковке «Ламборгини» принадлежит Кайдену Грэму — золотому мальчику, капитану хоккейной сборной и человеку, который привык, что любая проблема в этой жизни решается чеком. Амалия вынуждена принять его условия. Теперь её домом на ближайшие два месяца станет его особняк. Она для него — досадный инцидент, который нужно замять. Он для неё — заносчивый ублюдок, разрушивший её привычный мир.Сможет ли Амалия сохранить свою гордость под крышей человека, чей парфюм пахнет горьким шоколадом и пугающей властью? И что произойдет, когда парень из золотого кокона впервые поймет: Амалия — единственная вещь в его идеальном мире, у которой нет цены..

## Глава 1

> «Люди похожи на планеты, — Мы вращаемся на своих орбитах, иногда проходим совсем близко, но никогда не сталкиваемся по-настоящему. Мы боимся гравитации, потому что она может нас разрушить».

> Дарья Д.


Бостон в октябре — это город сотен спешащих людей и тысяч нерассказанных историй. Я сидела за узким барным столом в «Starbucks» на углу Комм-авеню, до боли сжимая ладонями бумажный стаканчик. Самый дешевый черный кофе. Горький, почти остывший, он был моим единственным «входным билетом», позволяющим легально занимать это место еще хотя бы полчаса и не возвращаться под дождь.

За окном моросило — серая, бесконечная взвесь, которая пропитывала город насквозь. Я смотрела на улицу сквозь капли, стекающие по стеклу, и придумывала жизни людям, которых никогда не узнаю.

Вот пара под огромным зонтом. Он что-то шепчет ей на ухо, она смеется. Наверное, они выбирают мебель в свою первую квартиру. Или спорят, какое вино купить к ужину. У них есть «ужин». У них есть кто-то, кто ждет конца дня, чтобы просто коснуться плеча. У меня же — только ноющая боль в ногах после смены и вечный расчет в уме, сколько центов осталось до стипендии.

А вот пожилой мужчина в строгом пальто. Он одинок так же, как и я, но его одиночество пахнет благородной старостью. Мое же — страхом, и что завтра будет хуже.

Я достала из рюкзака потрепанный блокнот. Пальцы слегка дрожали.На последней странице у меня был расписан каждый цент до конца месяца — буквально выживание на минималках. И там зияла дыра. Мать снова залезла в мою заначку и выгребла всё дочиста.

В этот раз ей понадобилось новое платье. Очередная шелковая тряпка, чтобы впечатлить очередного подонка. Когда я попыталась возмутиться, она лишь отмахнулась своим коронным: «Амалия, ну ты же сама хочешь нам лучшей жизни? Встречают по одежке!».

Лучшей жизни? Да я просто хотела, чтобы от меня отстали. Чтобы дома была мать, а не вечно ищущая приключений баба. Хотела, чтобы она хоть раз приготовила ужин и спросила, как у меня дела в универе, вместо того чтобы клянчить деньги. Я бы даже не удивилась, если бы спросила её про свой день рождения, а она бы просто зависла, потому что не помнит дату.

Я приехала в Штаты из России, когда мне было семь. Мать тогда несла чушь про «новый старт» и «страну возможностей», но реальность оказалась проще: мы просто сменили одну обшарпанную квартиру на другую, только теперь за нее нужно было платить в долларах. Своего отца я не знала. В моем свидетельстве о рождении в этой графе стоял прочерк — серое пятно, такое же пустое, как и рассказы матери о «великой любви». Я быстро поняла: ей плевать. Она живет сегодняшним днем, а точнее — сегодняшним мужчиной.

Мать не работает уже лет пять. Она всё «ищет себя», а по факту — ищет того, кто оплатит счета за свет и её новую помаду, помимо тех денег, что вытягивает из меня. Все финансовые дыры закрываю я. Моя неделя — это грёбаный марафон на выживание. По понедельникам и вторникам я сортирую книги в университетской библиотеке. По средам и пятницам — подрабатываю в актовом зале университета: таскаю реквизит, слежу за чистотой сцены и делаю всю черную работу для театрального кружка. А в субботу и воскресенье, когда нормальные люди отсыпаются, я зарываюсь в переводы юридических текстов онлайн.

Для матери я — удобный предмет интерьера. Она знает, что я есть, что я принесу еду и не создам проблем. На этом её интерес заканчивается. Она понятия не имеет, на каком я курсе и почему у меня вечные синяки под глазами от недосыпа.

В элитный «Брайт-Мур» я попала чудом — выгрызла полную стипендию. Для местных мажоров я была призраком. Девочка-невидимка из угла, которая никогда не ходит на вечеринки. У меня просто нет лишних десяти долларов на пиво, а смотреть, как они сорят деньгами родителей, выше моих сил.

Телефон на столе коротко завибрировал. Сообщение от матери.

Мама: «Ами, погуляй еще пару часов. Ко мне зашел Марк, не хочу, чтобы ты его смущала своим присутствием. Купи себе пончик, я оставила пять долларов на тумбочке в коридоре. Чмок!»

Пять долларов. Цена моего отсутствия в единственном месте, которое я привыкла считать домом. «Чмок».

Я встала, натянула капюшон и вышла на улицу. Октябрь в Бостоне — это холодная морось, которая пробирает до костей. Я шла по тротуару, тупо глядя под ноги, и думала о том, что завтра в университете всё начнется заново: издевательства над моим статусом, косые взгляды и всё то дерьмо, которое можно вывалить на человека из малообеспеченной семьи.

За весь первый курс я подружилась лишь с двумя людьми. Кимберли Уотсон и Хантер Коллинз. Мы с одного курса и держимся вместе просто потому, что мы все — бюджетники в этом элитном раю. Наша местная «королева» Слоун выбрала своей мишенью именно меня, но я всегда давала отпор. Да, я занимаюсь самобичеванием, но никто не посмеет оскорблять меня, кроме меня самой.

Из-за постоянных подработок я просто не успеваю уделять время себе. Я — староста, организатор, уборщица и переводчик в одном лице. Я привыкла пахать, но иногда эта усталость накатывает так, что хочется просто перестать дышать.

Я шла, стараясь держаться под козырьками зданий. Дождь не прекращался, и город постепенно превращался в сплошное серое пятно. В голове, как назло, прокручивались разные сценарии: а что, если бы я не переехала? Что, если бы я выбрала другой колледж? Что, если бы мать хоть раз спросила, как прошел мой день, вместо того чтобы выставлять меня за дверь?

В какой-то момент стало совсем тошно от собственного одиночества.

Я достала телефон и набрала подругу . Из трубки сразу ударил такой грохот, что я поморщилась.

— Ами? Ты где?! — заорала Ким, пытаясь перекричать басы. — Мы на тусе у футболистов! Тут весь «Брайт-Мур» на ушах. Видела сейчас Грэма и его свиту — Джастина, Джека, Нейта... Выглядят так, будто сошли с обложки. Давай к нам, Хантер уже заждался.

— Я занята, Ким, — коротко ответила я, сворачивая во двор. Слушать восторженный писк подруги про парней, которые для нас — персонажи из другой галактики, не хотелось. — Дела по учебе.

— В субботу вечером? Ты маньячка. Хантер говорит, что если ты не приедешь, он сам тебя найдет. Тут реально весело, Ами!

— Передай ему, чтобы не тратил бензин. Я уже почти дома. Веселитесь.

— Опять ты за своё... — голос Ким утонул в очередном взрыве музыки.

Я сбросила вызов. Иногда мне казалось, что мы с Ким говорим на разных языках: она живет надеждой на то, что начнет встречаться с богатым мальчиком, а точнее, с кем-то из элиты, а я просто хочу, чтобы меня не трогали.

Домой я доползла к десяти вечера. Дождь снаружи окончательно сменился ледяным ветром, от которого челюсть сводило судорогой. Пальцы настолько замерзли, что я едва смогла провернуть ключ в замочной скважине. Я мечтала только об одном — залезть под обжигающие струи душа и смыть с себя этот день, но, едва переступив порог, поняла: тишины не будет. В квартире было непривычно шумно. Из колонок в гостиной доносился глухой, вибрирующий бас, от которого закладывало уши.

Я прошла на кухню, оставляя на старом линолеуме цепочку мокрых следов. За столом, развалившись на моем любимом стуле — единственном, у которого не шатались ножки — сидел мужик. На вид ему было глубоко за тридцать. Лицо одутловатое, с тяжелым взглядом человека, который привык брать то, что плохо лежит. На нем не было ничего, кроме застиранных боксеров, которые противно врезались в его рыхлое тело.

Когда я зашла, он даже не вздрогнул. Наоборот, он медленно, с какой-то издевательской неторопливостью отложил телефон, откинулся на спинку стула и уставился на меня. В его глазах сначала мелькнуло тупое недоумение — видимо, он не ожидал увидеть здесь кого-то, кроме моей матери, — но через секунду оно сменилось масляным блеском. Его взгляд, липкий и беспардонный, прошелся по моей насквозь промокшей футболке. Она прилипла к телу как вторая кожа, обрисовывая всё то, что я предпочла бы скрыть.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё просто заледенело от омерзения.

— Ого, — выдал он, криво ухмыляясь и даже не думая прикрыться. — Мать не говорила, что у неё такая дочурка. Отличные формы, малая.

Я стояла неподвижно, пока ледяная вода с волос стекала за шиворот, но по сравнению с его взглядом этот холод казался почти приятным. Мужик продолжал скалиться, и в этом жесте было столько животной сальности, что меня едва не вывернуло.

— Чего молчишь, малая? Язык проглотила? — он прищурился, медленно облизнув губы, и его взгляд снова прожег мою насквозь промокшую футболку. — Твоей матери нравится, как я им работаю... Могу и тебе показать, если будешь паинькой.

Я почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Гниль. В этом доме всё было пропитано гнилью.

В этот момент дверь ванной распахнулась, и оттуда в облаке пара выпорхнула мать. Она была абсолютно голой, даже не потрудилась накинуть полотенце. Влажные волосы липли к плечам, а на лице блуждала та самая блаженно-тупая улыбка, которая появлялась у неё каждый раз, когда кто-то новый оплачивал ей выпивку.

— Милый, — пропела она, не замечая меня, — ну что, идем на второй заход? Или ты уже...

Она осеклась, заметив меня в дверях. Но вместо стыда в её глазах вспыхнуло чистое раздражение. Будто я была кучей мусора, которую забыли вынести, и теперь она портит вид.

— Амалия? — она недовольно выдохнула, даже не пытаясь прикрыться. — Я же просила тебя погулять. Марк не любит, когда нам мешают.

Я не стала ничего отвечать. Не было смысла. Я даже не взглянула в её сторону — просто развернулась и пошла к своей комнате, оставляя на полу грязные мокрые следы.

Я зашла внутрь и с такой силой рванула на себя дверь, что по всей квартире раздался оглушительный хлопок. Сразу же щелкнул замок. Я прислонилась спиной к обшарпанному дереву и закрыла глаза, пытаясь заглушить грохот собственного сердца. За стеной снова возобновились басы, перекрывая их приглушенный смех, но для меня в этот момент мир просто перестал существовать. Я обязательно должна отсюда свалить.

От автора:Уважаемые читатели! Это первая глава моей новой истории, и мне безумно важен ваш фидбэк на самом старте. Как вам завязка? Стоит ли продолжать писать эту книгу дальше? Буду очень рада, если вы поделитесь своими первыми впечатлениями в комментариях — для меня сейчас важен каждый ваш голос и каждый лайк! Спасибо, что читаете! ️

## Глава 2


> «Некоторые люди входят в нашу жизнь с мягким стуком в дверь. Другие — влетают в неё на бешеной скорости, сокрушая всё на своем пути».


Утро началось не с будильника. Оно началось с липкого, выворачивающего ощущения пустоты в желудке и свинцовой, давящей тяжести в веках. Едва я открыла глаза, как горло обожгло острой, царапающей болью — вчерашняя вынужденная прогулка под ледяным, пронизывающим дождем не прошла даром. Я попыталась сглотнуть, но внутри будто застряло крошево из битого стекла.

За стеной наконец-то заткнулись, но внезапно наступившая тишина в квартире давила на уши еще противнее вчерашнего грохочущего баса. Эта тишина имела свой стойкий, удушливый запах: она пахла перегаром, дешевыми сигаретами и тем самым приторным, химическим освежителем, которым мать безуспешно пыталась скрыть следы очередного ночного притона.

Превозмогая слабость, я заставила себя встать и поплелась в ванную. Глаза я держала опущенными, стараясь даже не смотреть в сторону материнской спальни, откуда доносился тяжелый, надрывный храп Марка. В душе я крутанула кран до упора, пока кожа не начала гореть и покрываться пятнами под почти кипящими струями. Я яростно терла плечи жесткой мочалкой до пугающей красноты — так сильно, словно физически пыталась содрать с себя вчерашний сальный, липкий взгляд этого мужика. Но горячая вода не помогала. Я всё равно чувствовала себя паршиво, будто вся эта грязь въелась глубоко под кожу, в саму кровь.

Вытерев запотевшее зеркало ладонью, я уставилась на свое отражение. На меня смотрела помятая, измученная девчонка с мертвенно-бледной кожей и такими глубокими, темными кругами под глазами, что казалось, будто меня кто-то жестоко избил. Мои зеленые глаза цвета густой, непроглядной лесной чащи сейчас лихорадочно блестели слишком ярко из-за подступающего жара. Чуть курносый нос наглухо заложило, дышать приходилось ртом, с трудом проталкивая воздух в легкие. Губы с четким, красивым изгибом казались ярче обычного — сухие, обветренные и искусанные мной до крови.

Я резко дернула заколку и распустила шоколадные волосы. Тяжелые и шелковистые, они мокрым, прохладным каскадом рассыпались до самой талии, отливая на свету глубоким теплым каштаном. Несмотря на болезнь и вечный, непрекращающийся голод, тело оставалось удивительно подтянутым и спортивным. В этом тусклом свете я выглядела как хрупкая, дорогая фарфоровая статуэтка. Ну, по крайней мере, мне отчаянно хотелось так казаться. Но объективно я понимала, что больше смахиваю на восставшее умертвие.

— Соберись, Беркут, — хрипло, едва слышно прошептала я своему отражению, с трудом узнавая собственный сиплый голос. — Еще один день в аду. Ничего нового.

Я вернулась в свою комнату и достала форму. В «Брайт-Мур» дресс-код был таким же пафосным и недосягаемым, как и счета за обучение. Темно-синий, идеально приталенный пиджак с тяжелой золотой эмблемой университета на груди, белоснежная рубашка с жестким, впивающимся в горло воротничком и юбка в клетку. На моих бедрах она сидела безупречно, выгодно подчеркивая стройные ноги, хотя из-за постоянного недоедания сейчас висела чуть свободнее, чем следовало. К этому комплекту прилагались плотные гольфы и тяжелые, начищенные лоферы.

В этой одежде я выглядела как кукла из элитного магазина, которую по чьей-то злой ошибке закинули в грязные городские трущобы. Форма должна была уравнивать нас всех, стирать социальные грани, но на деле она только сильнее подчеркивала пропасть. На элитных девчонках эти шмотки сидели как влитые, дополненные сумками от Prada и дорогими украшениями, а на мне они казались фальшивой маскировкой, за которой я пыталась спрятать свою кричащую нищету.

Застегивая пуговицы рубашки мелко дрожащими от холода пальцами, я окончательно поняла, что у меня нет времени на завтрак. Да и, если быть честной, никакого завтрака в этом пустом доме попросту не было.

Дорога до университета заняла почти час невыносимой тряски. Наконец «Брайт-Мур» медленно выплыл из утреннего тумана, угрожающе ощетинившись своими острыми готическими шпилями.

Внутри всё сжималось от предчувствия неизбежного столкновения с миром, к которому я не принадлежала. Величественные каменные стены, обвитые увядающим плющом, и массивные дубовые двери университета казались воротами в другую реальность. Реальность, где люди не знали, каково это — засыпать под крики за стеной и просыпаться от холода.

Я тяжело вздохнула, и этот вздох тут же отозвался новой вспышкой боли в воспалённом горле. Ноги в тяжелых лоферах казались налитыми свинцом, но я заставила себя сделать шаг вперёд, сливаясь с толпой студентов. Мимо меня проносились смех, обрывки фраз о прошедших выходных и ароматы дорогого парфюма, который напрочь перебивал запах дождя и сырости.

Девчонки из параллельных групп порхали по гранитной лестнице, придерживая полы точно таких же синих пиджаков, как у меня. Но на них форма смотрелась иначе — легко, небрежно, как и положено одежде, купленной без ущерба для семейного бюджета. Они поправляли безупречные укладки, звенели золотыми браслетами и увлеченно обсуждали предстоящую вечеринку на чьей-то вилле. Я опустила голову, позволяя тяжелым шоколадным прядям упасть на лицо, чтобы спрятать лихорадочно блестящие глаза и мертвенную бледность.

В холле университета было шумно и тепло. От этого тепла меня мгновенно бросило в дрожь — жар внутри разгорался с новой силой. Голова закружилась, и мне пришлось на секунду опереться о холодную мраморную колонну, чтобы не потерять равновесие. Мимо прошел староста курса, едва удостоив меня высокомерным взглядом. Для них всех я была невидимкой, странной нелюдимой девчонкой, которая никогда не ходила в кафе после пар и исчезала сразу после финального звонка. И это было мне на руку. Меньше вопросов — меньше шансов, что кто-то узнает, из какого болота я выползаю каждое утро.

Я направилась к расписанию, чувствуя, как ткань рубашки неприятно липнет к спине из-за подступающего пота. В горле пересохло так, словно я наглоталась песка. В кармане пиджака не было ни копейки даже на бутылку самой дешёвой воды в автомате, не говоря уже о полноценном обеде. Придётся терпеть до вечера. Или до тех пор, пока организм просто не отключится.

— Эй,! Поберегись! — раздался сзади надменный мужской голос.

Я едва успела отступить в сторону, как мимо, едва не задев меня плечом, прошла компания парней из местной хоккейной сборной во главе с их неформальным лидером Кайденом Гремом. От них пахло дорогой кожей, чистотой и непомерным эгоцентризмом. Один из них мазнул по мне оценивающим взглядом, задерживаясь на изгибе бедер, обтянутых клетчатой юбкой, и ухмыльнулся. Внутри всё перевернулось от отвращения. Эта ухмылка слишком сильно напомнила мне сальный взгляд Марка, от которого я так отчаянно пыталась отмыться в утреннем душе.

Сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони, я глубоко вдохнула через заложенный нос. Сдаваться сейчас, на самом пороге, было нельзя. Я слишком дорого платила за каждый день пребывания здесь — платила гордостью, нервами и остатками здоровья.

Звонок на первую лекцию оглушительно зазвенел под высокими сводами потолка. Поток студентов хлынул по аудиториям, увлекая меня за собой

. Я поправила воротничок рубашки, расправила плечи и зашагала вверх по лестнице, готовая сыграть свою роль идеальной куклы из «Брайт-Мур» еще один бесконечный день. Огромная аудитория «Брайт-Мур» была залита слишком ярким, режущим светом, который безжалостно бил по воспалёнными глазам. Голова раскалывалась, в висках стучало так интенсивно, будто там без остановки забивали тяжёлые сваи. Но хуже всего был голод — желудок мучительно сводило от звенящей пустоты, и в этот момент я готова была отдать всё золото мира за один-единственный, самый несчастный сэндвич.

Вдруг рядом на скамью приземлились Кимберли Уотсон и Хантер Коллинз. От Ким за версту несло дешёвой мятной жвачкой, которой она агрессивно, но безуспешно пыталась замаскировать запах вчерашней выпивки. Так как после звонка профессор все еще не появился. то студенты все дружно разговаривали

— Ами, ты просто обязана была это видеть! — возбуждённо зашептала она мне на ухо, едва профессор отвернулся к доске. — На тусовке творился просто ад. Грэм весь вечер пытался отлепить от себя бывшую. Она то и дело лезла к нему на колени и буквально отгоняла любую девчонку, которая приближалась к нему ближе чем на метр.

— Ким, ради бога, потише, — глухо прохрипела я, даже не поднимая головы от тетради, чтобы не выдать своего состояния. — У меня череп сейчас треснет от твоего голоса.

— Ты просто злюка, потому что сама не пошла, — бесцеремонно влез Хантер, наклоняясь ко мне почти вплотную. — Кайден сидел в углу с таким видом, будто планировал как минимум массовое убийство. Всё пространство вокруг него буквально искрило от напряжения.

— Очень интересно, — я резко повернула к нему голову, и мои изумрудные глаза опасно, лихорадочно блеснули из-под упавшей на лицо тяжелой шоколадной пряди. — У Кайдена Грэма плохое настроение? Какая мировая трагедия. А я почти не спала всю ночь и ничего не ела с позавчерашнего обеда. Так что будьте добры, избавьте меня от грязных подробностей жизни этих зажравшихся уродов. Мне на них глубоко плевать.

Хантер тут же посерьезнел. Его веселый тон мгновенно испарился, стоило ему заметить, как сильно дрожат мои пальцы, судорожно сжимающие ручку. На его лице отразилось искреннее сочувствие — то самое чувство, которое я ненавидела больше всего на свете, потому что оно жгло мою гордость сильнее любого оскорбления.

— Ами, ты совсем бледная, — тихо произнес он, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Может, всё-таки пойдем в столовую? Я куплю тебе что-нибудь...

— Не надо, — отрезала я, с силой утыкаясь в конспект. — Давайте просто досидим эту пару.

Я замерла, уставившись в одну точку на исцарапанной парте. Тошнота подступала к самому горлу, а перед глазами плыли липкие серые пятна. До звонка оставалась минута, аудитория гудела, но нашего старого профессора по микроэкономике нигде не было видно. Внезапно сверху, с верхних рядов амфитеатра, раздался брезгливый, нарочито шумный вдох.

— Фу, блин! Вы чувствуете? — голос Ханны Коул прозвучал на всю притихшую аудиторию. Я даже спиной ощутила, как судорожно она кривится. — Какой ужасный запах... Это же от нашей Беркут несет. Амалия, у вас на помойке воду за неуплату отключили?

Стефани, её верная, безмозглая тень, тут же противно заржала на весь класс:

— Да мамочка её, походу, была слишком занята очередными мужиками, чтобы следить за дочерью. Хотя я вообще не удивлюсь, если она уже сама вовсю подрабатывает на коленях у профессоров за зачеты. Яблоко от яблони, как говорится.

В этот момент Джастин, лениво развалившийся на стуле где-то посередине аудитории, подал голос. Он даже не соизволил повернуться в их сторону, просто бросил через плечо с полным равнодушием:

— Коул, завали. Ты так отчаянно пытаешься найти хоть какой-то повод её задеть, что это выглядит откровенно жалко. Реально надоела уже своим ультразвуковым визгом.

Ханна захлебнулась собственным смешком, багровея от злости, но ответить Джастину не успела. Звонок оглушительно зазвенел, и в ту же секунду тяжелая дубовая дверь аудитории резко распахнулась.

Вместо привычного пожилого преподавателя на пороге появился незнакомый мужчина.

Он выглядел слишком молодо для профессора «Брайт-Мура» — на вид ему было около тридцати пяти. Высокий, подтянутый, в идеально скроенном темно-сером костюме-тройке, который сидел на нем как влитой. Из-под рукавов пиджака виднелись белоснежные манжеты рубашки, застегнутые на дорогие запонки, а на запястье тускло блеснули массивные часы. В его движениях сквозила уверенная, почти хищная грация. Лицо незнакомца казалось безупречным, с резкими, аристократичными чертами, но его взгляд — холодный, сканирующий и проницательный — заставил студентов мгновенно оцепенеть. Он не просто смотрел на класс, он препарировал каждого в этой комнате.

Мужчина прошел к кафедре, бросил на стол кожаную папку и облокотился на деревянную панель.

— Прекрасная дискуссия для храма науки, — его голос оказался глубоким, бархатным баритоном, от которого у меня по спине, несмотря на лихорадочный жар, пробежали ледяные мурашки. Оказывается, он слышал всё, что здесь происходило. — Профессор Уайт больше не работает в этом университете. Меня зовут мистер Вэнс. И с сегодняшней секунды правила игры на этой кафедре меняются.

Он медленно обвел взглядом затихший амфитеатр. Его глаза поднимались по рядам все выше и выше, мимо растерянной Ханны, мимо равнодушного Джастина, пока не остановились точно на мне.

Я сжала пальцами край парты, пытаясь удержать ускользающую реальность. Мне показалось, что этот человек видит меня насквозь: мою бледность, искусанные губы и то, как тяжело я дышу. В его глазах на мгновение мелькнул странный, жадный интерес. Так охотник смотрит на раненую птицу, которая сама забрела в его силки.

— Для начала мне понадобятся ведомости, — тихо, но отчетливо произнес мистер Вэнс, не отрывая от меня тяжелого взгляда. — Кто здесь староста потока?

Я замерла. Голоса в аудитории окончательно стихли, и теперь эта гробовая тишина буквально давила на барабанные перепонки. Мистер Вэнс продолжал смотреть прямо на меня, и под его тяжелым, изучающим взглядом мне стало еще холоднее, хотя лоб уже горел от подступающей лихорадки.

— Ами, вставай, он на тебя смотрит, — испуганно зашептала Ким, ощутимо пихнув меня локтем в бок.

Каждое движение давалось с трудом. Сжав пальцами край парты, я заставила себя подняться со скамьи. Ноги на секунду показались ватными, но я выпрямила спину, упрямо вскинув подбородок.

— Я староста, сэр, — мой голос прозвучал на удивление твердо, хоть горло и обожгло очередной вспышкой царапающей боли. — Амалия Беркут.

Мистер Вэнс слегка наклонил голову набок. На его безупречном лице не отразилось ни единой эмоции, но в глубине темных глаз промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он медленно скользнул взглядом по моим растрепанным шоколадным волосам, бледным щекам и остановился на искусанных губах. Это не был сальный взгляд Марка, нет. Это был холодный, расчетливый интерес хищника, который оценивает силу своей добычи.

— Мисс Беркут, — повторил он, и мое имя в его исполнении прозвучало как-то по-особенному весомо, почти интимно. — Рад знакомству. После пары жду вас у себя в кабинете с журналами посещаемости и ведомостями за прошлый месяц. Нам нужно обсудить новый план работы.

Сзади снова послышался едва слышный, завистливый выдох Ханны Коул, но мистер Вэнс даже не повернулся. Он раскрыл свою кожаную папку и взял в руки маркер.

— А теперь запишите тему лекции, — сухо скомандовал он, повернувшись к доске.

Я со стуком опустилась обратно на скамью. Сердце бешено колотилось в груди. Мысль о том, что после пары мне придется идти к этому пугающему человеку в кабинет один на один, заставила внутренности сжаться от нехорошего предчувствия.

Всю оставшуюся пару я провела как в тумане. Микроэкономика, которую мистер Вэнс читал своим глубоким, ровным голосом, пролетала мимо сознания. Едва прозвенел звонок, аудитория взорвалась шумом собирающихся студентов. Хантер и Ким пошли к выходу, пообещав подождать меня в коридоре, а я медленно складывала тетради в рюкзак, собирая силы для похода к новому преподавателю.

У самой лестницы я столкнулась нос к носу с Ханной. Она стояла в окружении своих подружек и, заметив меня, картинно надула губы, собираясь выдать очередную гадость.

Но терпение у меня закончилось еще дома.

Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и мертвой хваткой вцепилась пальцами в её запястье. Ханна дернулась, но я сжала сильнее.

— Послушай меня очень внимательно, Ханна, — мой голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине отчетливо звенел тяжелый металл. — Если ты наивно думаешь, что раз я обычно молчу, то я всё проглочу — ты крупно ошибаешься. В один прекрасный момент я просто вырву твои ебаные нарощенные патлы вместе с корнями. Ты меня поняла?

Ханна медленно выпрямилась, побелевшими пальцами вцепившись в край ближайшего стола. Её идеальный загар мгновенно поблек.

— Да что ты говоришь? — выдавила она, пытаясь вернуть лицу высокомерное выражение. — Серьезно думаешь, что ты мне что-то сделаешь? У тебя смелости не хватит, нищенка.

— Всему свое время, — я не ответила взаимностью на её попытку вырваться и не отвела взгляд ни на секунду, буквально выжигая остатки её уверенности. — А рот свой поганый открывай, только когда сосешь. Потому что ничего лучше твой рот делать всё равно не может.

Я резко оттолкнула её руку. Ханна осталась стоять, тяжело дыша и растерянно хлопая наращенными ресницами, а я, не оборачиваясь, направилась к выходу и пошла по длинному коридору к кафедре.

Кабинет мистера Вэнса встретил меня идеальным порядком и тонким ароматом дорогого кофе. Сам он сидел за массивным дубовым столом, просматривая бумаги. Стоило мне постучать и войти, как он поднял голову и мягко улыбнулся. Эта улыбка располагала к себе, полностью стирая то хищное, давящее впечатление, которое он произвел на паре.

— А, мисс Беркут, проходите, — вежливо произнес он, указывая на кожаное кресло напротив. — Присаживайтесь. Не нужно стоять, у нас много работы.

Я на неслушающихся ногах подошла к столу и положила перед ним тяжелые папки с отчетами. Голова кружилась, но я изо всех сил держала спину ровно.

— Здесь ведомости за прошлый месяц, сэр, и списки посещаемости, — мой голос все еще сипел, но я старалась говорить четко. — Также здесь планы по внеучебной деятельности потока.

Мистер Вэнс раскрыл первую папку, его длинные ухоженные пальцы быстро перелистали страницы. Он читал невероятно внимательно, подмечая каждую деталь.

— Хорошо, Амалия, — произнес он, не поднимая глаз от бумаг. — Я вижу, что посещаемость на лекциях профессора Уайта стремительно падала к концу семестра. Но меня больше интересует другое. Скоро намечается благотворительный осенний вечер университета и театральная постановка. В документах указано, что организация черной работы и подготовка сцены лежат на вас. Кто еще из вашей группы задействован в организации мероприятий?

— Официально — никто, сэр, — я тихо сглотнула, чувствуя, как песок в горле мешает говорить. — Наш поток неохотно вызывается на волонтерские работы. Большинство студентов предпочитают просто сдавать взносы. Бюджетники помогают с бумагами, но всю физическую подготовку в актовом зале, реквизит и координацию со старшекурсниками веду я сама.

Мистер Вэнс на секунду замер. Он медленно закрыл папку, откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня.

— Вы ведете всё это в одиночку? — тихо спросил он, и в его бархатном баритоне послышалось искреннее удивление. — Староста, координатор, да еще и работа с театральным кружком? Это колоссальная нагрузка для одной девчонки.

Он замолчал, продолжая всматриваться в мое лицо, и нахмурился. Видимо, только сейчас, вблизи, он окончательно разглядел мою мертвенную бледность и лихорадочный блеск глаз. Из моего горла, как назло, вырвался тихий, надрывный кашель.

— Вы больны, Амалия, — его голос стал еще мягче, в нем появилось неподдельное участие. — Почему вы не в медпункте?

— Всё в порядке, мистер Вэнс... Я просто немного простудилась под дождем, — прохрипела я, пытаясь спрятать дрожащие руки под стол.

— Это не «просто простудилась», у вас сильный жар, — он решительно покачал головой, поднялся со своего места, подошел к шкафчику и достал оттуда бутылку чистой воды и маленький блистер. — Вот, выпейте. Это сильное швейцарское жаропонижающее, оно быстро ставит на ноги. Мне самому часто приходится переносить простуду на работе.

Он протянул мне белую капсулу и открыл воду. Горло горело так невыносимо, что я без лишних мыслей взяла таблетку. Прохладная влага на секунду притушила пожар в гортани, а в груди разлилось странное тепло от того, что кто-то в этом элитном аду впервые проявил ко мне элементарную человеческую заботу.

— Спасибо, мистер Вэнс, — искренне выдохнула я, возвращая ему бутылку.

— Не за за что. Нам нужен дееспособный староста, так что берегите себя, — он тепло улыбнулся и пододвинул папки обратно ко мне. — С мероприятиями мы разберемся позже, я сам поговорю с деканатом, чтобы вам выделили помощников из числа тех, кто любит прогуливать. А сейчас идите на остальные пары. Но если станет хуже — сразу домой. Договорились?

Я кивнула, забирая документы. Выходя из кабинета, я чувствовала странное облегчение. Новый профессор казался понимающим, добрым и благородным человеком. Настоящим спасением.

Следующие пары прошли для меня как в густом, вязком тумане. Ханна больше не подавала голоса, словно подавилась собственным ядом, но я буквально кожей чувствовала её тяжелый, мстительный взгляд. Когда наконец прозвенел долгожданный финальный звонок, я начала стремительно собирать вещи.

— Лия, ты точно в норме? — Ким вовремя преградила мне путь между партами, обеспокоенно заглядывая в лицо.

— Всё хорошо, ребят. Просто дико устала, — я выдавила подобие блеклой, фальшивой улыбки. — Мне пора, сегодня подработка, смена в другом корпусе. Не ждите меня.

Актовый зал «Брайт-Мура» встретил меня привычным, удушливым хаосом. В воздухе стояла плотная, тяжелая смесь из запахов залежалой многолетней пыли, едкого лака для волос и чужого пота. На сцене уже выставили громоздкие декорации, и группа парней в черных футболках возилась с огромным, неуклюжим фанерным макетом дерева, тщетно пытаясь сдвинуть его с места. Я старалась держаться как можно ближе к стене, почти сливаясь с ней, и лихорадочно выискивала глазами координатора волонтеров. Мне нужно было всего лишь поставить дурацкую подпись и узнать свой график работы, но в этом орущем, суетливом муравейнике на меня никто не обращал ни малейшего внимания.

— Эй, ты! Да, ты! — резкий, пронзительный голос заставил меня болезненно вздрогнуть.

Ко мне со всех ног подлетел парень с всклокоченными волосами и зажатым в руке планшетом. Вид у него был такой, будто он не спал как минимум неделю.

— Помоги им с этим дубом, — он нетерпеливо махнул рукой в сторону застрявших рабочих. — Один из парней подвернул ногу, а нам нужно перетащить это на сцену прямо сейчас. Живее, время поджимает!

Я застыла. В воспаленном горле мгновенно пересохло, а в раскалывающейся голове панически пронеслось: «Сказать "нет" или просто развернуться и уйти?». Но здравый смысл быстро отрезвил: если я уйду, координатор из принципа может не засчитать мне драгоценные часы. А они были жизненно необходимы для сохранения стипендии. Я коротко, едва заметно кивнула и через силу поплелась к сцене.

В зале стоял такой истошный, оглушительный ор, что его отчетливо было слышно еще в дальнем конце коридора. Постановщик театра — мужчина средних лет с вечно дергающимся от нервного тика правым глазом и буйной копной седых волос — безумно метался между зрительскими рядами, яростно размахивая скомканным сценарием.

— Это не любовь! Это несварение желудка! — вопил он на очередную бледную претендентку. — Вы не поете, вы стонете, будто у вас нещадно болят зубы! Мне нужна глубина, драма, а не это дешевое нытье! Уйдите со сцены, не тратьте мое время!

Изо всех сил стараясь не привлекать к себе внимания, я согнулась в три погибели, помогая парню-технику тащить тяжеленный, впивающийся в ладони фанерный задник — то самое злосчастное дерево, которое должно было стоять в углу декораций. Тело ломило от жара, мышцы сводило, и я невольно поморщилась, когда со сцены очередная девица попыталась взять высокую ноту, но предсказуемо сорвалась на плоский, режущий слух писк. Фальшь ударила по воспаленным ушам так больно, что голова закружилась, и я едва не выпустила острый край фанеры из ослабевших рук.

Мы только-только вывалились на самую середину подмостков, тяжело пыхтя от непосильной нагрузки, как режиссер внезапно замер, оборвав крик на полуслове. Его безумный, цепкий взгляд намертво впился в меня.

Блэквуд всегда был ко мне добр — по-своему, конечно. Он напоминал вечно ворчащего многодетного отца, который раздает подзатыльники направо и налево, но втайне глубоко переживает за каждого. Вот и сейчас он замер, тяжело потирая указательными пальцами виски. Его взгляд, полный отчаянной надежды и глухого раздражения одновременно, заставил меня внутренне напрячься.

— Слушай, Амалия, — вдруг выдал он, и его голос разнесся под высокими сводами. — Ты ведь поешь, я точно знаю. Вставай на маркер, раз уж оказалась здесь. Время нещадно поджимает, а эти куклы только воздух зря переводят и последние нервы мне тратят.

По залу мгновенно пронесся ядовитый, шуршащий шепот. Девушки, пришедшие на пробы — все как на подбор в идеальных дизайнерских платьях и с безупречными салонными укладками — уставились на меня с нескрываемым пренебрежением. Они оглядывали мой застиранный, висящий из-за недоедания пиджак и растрепанные, влажные шоколадные волосы с таким видом, будто я была грязной половой тряпкой, которую по ошибке забыли прямо посреди подмостков. Кто-то из них прыснул в кулак, кто-то демонстративно закатил глаза, безмолвно транслируя: «Эту-то нищенку куда несет?».

Я застыла, все еще судорожно вцепившись пальцами в шершавый, царапающий край фанеры.

— Чего? — я растерянно моргнула, глядя на него сверху вниз. — Я вообще-то декорации таскаю, мистер Блэквуд. И я серьезно заболела, у меня горло дерет так, что говорить больно. Меня просто попросили подсобить техникам.

Блэквуд медленно, с тяжелым вздохом опустил очки на переносицу, глядя на меня поверх линз своим фирменным, пронизывающим взором.

— Послушай меня, Беркут, — он веско выделил каждое слово, — мне абсолютно плевать на твое горло. Я не заставляю тебя орать на весь зал и брать верхнее «до». Просто спой вполсилы, дай мне услышать твою глубину. Если пойму, что голоса нет — вернешься к своему дереву, и я больше тебя пальцем не трону.

Его жесткий тон не предполагал даже попытки возражения. Внутри всё сжалось. Я отчетливо поняла: либо я сейчас пою, либо он в ярости вышвырнет меня из зала и аннулирует гребаные часы волонтерства. А глупо лишиться стипендии и вылететь из университета только из-за упрямства я не могла себе позволить.

Коротко вытерев вспотевшие от лихорадки ладони о клетчатую юбку, я сделала неуверенный шаг к стойке микрофона под перекрёстным огнём ядовитых взглядов претенденток. Пианист за роялем замер, вопросительно и напряженно глядя на режиссера.

— Лана Дель Рей. «Young and Beautiful». На полтора тона ниже оригинала, — хрипло бросила я в сторону музыканта, стараясь вообще не смотреть в притихший зал.

Пространство замерло, затаив дыхание. Пианист взял первые аккорды — густые, низкие, минорные, мгновенно заполнившие мрачную пустоту помещения. Я медленно закрыла глаза. Горло действительно нещадно болело, изнутри его словно резало ножами, но именно эта вынужденная, надрывная хрипотца неожиданно придала голосу ту самую нужную, бархатную текстуру. Я расслабилась и позволила ему течь — низкому, глубокому, тягучему, с той естественной, болезненной драмой, которую другие девчонки безуспешно пытались вымучить годами. Каждое слово отдавалось во мне физической болью, но я продолжала петь, вкладывая в чужие стихи всю свою ярость, голод и усталость от этого бесконечного ада.

Когда я допела последний, затихающий куплет, под сводами повисла такая гробовая, звенящая тишина, что было отчетливо слышно, как мерно гудит старая вентиляция под потолком. Высокомерные девицы в первом ряду больше не хихикали — они сидели с открытыми ртами, бледные, глядя на меня так, будто я только что на их глазах совершила смертельно опасный фокус. Блэквуд замер в кресле, не сводя с меня ошарашенного взгляда, и я с удивлением увидела, как его вечно дергающееся от нервного тика веко наконец-то полностью успокоилось.

— Твою мать, Беркут, — выдохнул он, быстро направляясь к подмосткам. — Знал же, на что ты способна. Помню ведь, как слышал тебя когда-то И почему я, старый дурак, до сих пор позволял тебе гробить такой талант на этом чертовом волонтерстве?Он подошел вплотную и, вопреки своей обычной резкости, почти по-отечески приобнял меня за плечи. Я почувствовала запах его крепкого табака и старой бумаги. Заметив, как я вздрогнула от озноба, режиссер нахмурился, быстро снял свой тяжелый шерстяной шарф и в несколько оборотов обмотал им мое воспаленное горло.

— Ну вот, — сухо произнес Блэквуд, поправляя узлы на моей шее. — Оказывается, в «Брайт-Муре» еще остались те, кто умеет петь, а не просто визжать. Где ты пряталась, Беркут?

— В библиотеке, — криво улыбнулась я, поглядывая на часы, висящие на стене.

Отстраняясь от него, я спрыгнула в зал, чувствуя, как адреналин мелко бьет по нервам. Горло под колючей шерстью начало саднить еще сильнее.

— У меня смена через десять минут.

Я почти бегом бросилась за кулисы. В углу, среди пыльных мотков кабеля, сиротливо лежал мой рюкзак. Рядом валялся темно-синий пиджак. Схватив его, я на ходу всунула руки в рукава, едва не запутавшись в подкладке. Ткань, пахнущая сценой и старой фанерой, была слабой защитой от того, что ждало снаружи. Я выбежала в проход, быстро пробираясь между зрительскими рядами к выходу.

— Амалия! — крикнул Блэквуд мне вслед. — Главная роль твоя. График репетиций скину на почту. Попробуй только не прийти — сам притащу!

Я не обернулась. Лишь сильнее толкнула тяжелую створку двери, вырываясь из душного помещения в прохладу коридора. Сердце колотилось где-то в горле. Главная роль? У меня? Когда мне учить текст, если я считаю часы до конца смены, чтобы просто не упасть? Мысли крутились в голове, как сухие, пожухлые листья в сточном водостоке.

Я шлачерез центральную парковку в сторону соседнего корпуса. Это место всегда казалось мне глянцевой выставкой чужих достижений, к которым я не имела и никогда не буду иметь ровным счетом никакого отношения. Здесь ровными рядами стояли крутые, запредельно дорогие тачки: матовые внедорожники, приземистые спорткары с хищными, прищуренными фарами и новенькие «Мерседесы», чьи лакированные бока блестели под каплями дождя, словно покрытые слоем жидкого стекла. Каждая из этих машин стоила больше, чем весь мой нищий, полуразрушенный район. В их идеально полированных поверхностях смутно отражалась я — нескладная, размытая тень в промокшей форме, понуро бредущая на вторую смену в библиотеку.

Холодный, пронизывающий ветер с Атлантики окончательно превратил воздух в колючую взвесь из ледяной водяной пыли. Я инстинктивно втянула голову в плечи и подняла жесткий воротничок, хотя это помогало не больше, чем картонный щит в самый разгар шторма. Ткань рубашки и пиджака намокла, потяжелела и неприятно облепила шею. Острый голод грыз изнутри, постепенно превращаясь в тупую, изнуряющую боль где-то глубоко под ребрами.

«Сэндвич. Мне нужен этот чертов кусок хлеба с тунцом, иначе я просто рухну где-нибудь в коридоре или между стеллажами», — подумала я, запускания онемевшую руку в карман.Я выгребла всю имеющуюся мелочь на ладонь прямо под ледяные струи. Пальцы совершенно одеревенели от холода и плохо слушались, с трудом перебирая металл. Один четвертак, пара даймов, липкие медные центы Я шла, намертво уткнувшись взглядом в руку, и лениво маневрировала между бамперами сверкающих «Бентли» и «Порше».

— Семьдесят пять... — едва слышно прошептала я, судорожно сжимая в кулаке мокрые монеты. — Ну и черт с вами. Обойдусь.

На фоне лакированных капотов и хромированных дисков мои тяжелые, забрызганные грязью лоферы и рюкзак с оторванной нашивкой смотрелись как нелепая, злая насмешка над всей этой эстетикой успеха. Я была здесь абсолютно чужеродным телом, грязной деталью, которая никак не вписывалась в общую безупречную картину.

Я шла прямо по белой дорожной разметке, стараясь не вымокнуть окончательно, когда привычную тишину парковки внезапно разорвал хищный, вибрирующий рев мощного мотора. Этот звук не был похож на обычный шум проезжающего транспорта. Это был низкий, утробный, пугающий рык зверя, который на полной скорости шел на разгон.

Я только успела резко повернуть голову в сторону звука. Черная матовая тень на бешеной скорости вылетела из молочного марева тумана, внезапно возникнув между рядами припаркованных массивных джипов. Машина неслась прямо на меня, разрезая дождевую завесу.

Визг резины ударил по ушам. Удар в левое бедро был резким и тяжелым. Мир перевернулся в одно мгновение: меня откинуло в сторону, я несколько раз перевернулась на жестком покрытии, обдирая колени и локти сквозь тонкую ткань университетской формы. В следующую секунду я с глухим стуком приложилась затылком об асфальт. В глазах на мгновение полыхнуло слепящее белое пламя, а затем всё поплыло, как в неисправном старом телевизоре.

Все звуки разом стали ватными, далекими, словно я внезапно оказалась глубоко под водой. Я чувствовала, как горят ладони, сдираясь о мокрый камень, но самой страшной стала судорога в районе лодыжки. В момент падения мой левый лофер намертво зацепился за выбоину в асфальте, и стопа неестественно подвернулась внутрь под тяжестью тела. Я отчетливо услышала глухой хруст, и острая боль, будто в кость вогнали раскаленный штырь, прошила ногу до самого бедра, мгновенно выбивая из легких остатки воздуха.

Сознание начало медленно соскальзывать в ледяную пустоту. Шарф Блэквуда, намокший и тяжелый, съехал, наполовину закрыв мне лицо и мешая дышать. Я беспомощно лежала в грязной луже, чувствуя, как дождевая вода заливается под воротник намокшего пиджака, смешиваясь с жаром, который всё еще тлел внутри. Вдруг послышался тяжелый, лязгающий звук открывающейся автомобильной двери и быстрые, резкие шаги, с силой бьющие по лужам в мою сторону.